Шимов Я.В. Междуморье: пространство судьбы


 

Ярослав Шимов

 

Статья к.и.н., специалиста по новейшей истории Центрально-Восточной Европы Я.В. Шимова посвящена важнейшим тенденциям в политической истории региона, который автор именует Междуморьем, в последние сто лет – с момента окончания Первой мировой войны до настоящего времени. Междуморье – регион, расположенный между Балтийским, Адриатическим и Черным морями, издавна был одним из важнейших европейских «перекрестков», местом пересечения и столкновения интересов различных геополитических сил. В статье проанализированы перипетии политической истории Междуморья последних ста лет с учетом двух ключевых для рассматриваемого периода тенденций: борьбы народов региона за политическую субъектность и столкновения интеграционных и центробежных импульсов. 

Ключевые слова: Междуморье, Центрально-Восточная Европа, субъектность, национализм, империя, интеграция, дезинтеграция, диктатура, демократия

The article by Jaroslav Šimov, Prague-based historian specializing on the modern history of the Central-Eastern Europe, deals with the most important trends in the modern political history of Intermarium – the region which lays between the three seas – Baltic, Black and Adriatic. This region has for centuries been one of the most important crossroads of Europe, the place where the interests of different geopolitical actors were meeting, competing and clashing. The author analyzes the most important historical events from the end of WWI until nowadays. This analysis is based on two important historical trends which should be emphasized: the struggle of the Intermarium nations for the political subjectness and the clash of integration and disintergration, centripetal and centrifugal forces which made a great impact on the past and present of Intermarium.

Keywords: Intermarium, Central-Eastern Europe, subjectness, nationalism, empire, integration, disintegration, dictatorship, democracy

 

«Для европейской историографии остается огромной terra incognita восточная часть Центральной Европы, между Швецией, Германией и Италией, с одной стороны, и Турцией и Россией – с другой. В ходе европейской истории многие народы этого региона создавали собственные независимые государства, иногда довольно обширные и могущественные; в тесной связи с Западной Европой они развивали свои национальные культуры и вносили свой вклад в общий прогресс европейской цивилизации»[1]. Так в 1952 году описывал предмет своего научного интереса польско-американский историк Оскар Халецкий. Он был одним из первых современных теоретиков, которые обосновали необходимость изучения истории и современности Центрально-Восточной Европы (ЦВЕ) как самостоятельного региона, особенности развития которого отличают его как от западных, так и от восточных соседей.

ЦВЕ давно перестала быть для историков terra incognita. Более того, подходов и интерпретаций истории этого региона появилось довольно много, и нередко они противоречат друг другу. Это объясняется тем, что регион на протяжении нескольких веков то и дело оказывался в центре геополитических столкновений внешних по отношению к нему сил. Каждая из них выступала с тем или иным историко-идеологическим обоснованием своего намерения включить эти земли в сферу собственного влияния. Эти попытки пересекались со стремлением политических и культурных элит народов региона осмыслить свое прошлое и настоящее и, исходя из этого, определить пути наиболее перспективного, или хотя бы приемлемого, развития в будущем.

История – это не столько минувшие события как таковые и даже не их последующее описание, ведь какого-то «эталонного» описания прошлого не существует никогда и нигде. История – это совокупность восприятий минувшего, вечное переплетение и борьба версий и мнений о нем. Поэтому для начала нам не избежать обзора исторических и политических концепций, связанных с Центрально-Восточной Европой – регионом, расположенным между тремя морями: Балтийским, Адриатическим и Черным. Мы будем называть его «Междуморьем»: этот термин наиболее близок к географии и далек от политики, даже несмотря на его совпадение с польским межвоенным геополитическим проектом Międzymorze.

Междуморье – пространство, примерно совпадающее с описанным Халецким: между Германией, Австрией и Италией на западе, современной Россией на востоке, побережьем Польши и прибалтийских стран на севере, берегом Черного моря, европейской частью Турции и Грецией на юге. Границы Междуморья определены его историей, сделавшей этот регион одним из самых оживленных перекрестков Европы, сравнимых в этом отношении разве что с прирейнскими областями или севером Италии. На протяжении веков здесь сталкивались самые разнообразные силы и интересы, действовали разнонаправленные векторы, равнодействующая которых и определяла ход истории региона, становилась его судьбой. В определенном смысле Междуморье – это пространство судьбы, особенно в ХХ и начале ХХI века. Это, возможно, самый драматичный период в истории земель, расположенных между европейским Востоком и Западом и во многих отношениях принадлежащих и Западу, и Востоку. А значит – объединяющих, а не разделяющих Европу, сколько бы границ в разные эпохи ни проходило через Междуморье.

 

1     

С середины XIX века в странах германского историко-культурного ареала, прежде всего в Пруссии и империи Габсбургов (с 1867 года – Австро-Венгрии), появляются концепции Средней, или Срединной Европы (Mitteleuropa). Они становятся частью политико-идеологических усилий по реорганизации германского пространства, связанных с подъемом немецкого национализма и различными моделями объединения Германии. После того, как в 1864 – 1871 годах была «железом и кровью» объединена Германская империя Гогенцоллернов, побудительными мотивами немецких концепций Срединной Европы как общности ряда стран под главенством новой Германии стали «попытки компенсировать недостатки малогерманского объединения страны при Бисмарке, а также соперничество с мировыми державами, такими как Великобритания, Россия и США»[2].

В наиболее законченном и последовательном виде проект Mitteleuropa был описан Фридрихом Науманом в одноименной книге, вышедшей в период Первой мировой войны, в 1915 году. Он предусматривал создание колоссального политико-экономического союза, простирающегося от севера Франции и Бельгии до Балкан и Османской империи. Не осуществленная в силу поражения Центральных держав в Первой мировой войне, Mitteleuropa, однако, наложила отпечаток на последующее восприятие концепций Срединной Европы как таковых. Они нередко толковались как более или менее завуалированные рецепты подчинения Германией ее восточных и южных соседей.

В действительности, однако, существовал широкий спектр местных интерпретаций истории и современности региона Междуморья. Один из ранних планов интеграции Центрально-Восточной Европы принадлежал князю Адаму Ежи Чарторыйскому. Этот политик, в ранней молодости – близкий сотрудник российского императора Александра I, позднее – один из лидеров восстания 1830-31 годов в Польше и наиболее видная фигура польской политической эмиграции середины XIX века, рассматривал такую интеграцию как необходимое условие противостояния, с одной стороны, российской, а с другой – прусской экспансии. Польшу (точнее, восстановленную Речь Посполитую) и Венгрию Чарторыйский считал наиболее важными государствами, вокруг которых в рамках федеративной или конфедеративной модели могли бы объединиться Чехия, придунайские княжества (ядро будущей Румынии) и югославянские народы Балкан[3]. Для Чарторыйского и его сторонников была разочарованием националистическая политика венгерского революционного правительства 1848-49 годов, противопоставившая мадьяр национальным меньшинствам Венгерского королевства. 

Многие представления об общности народов региона, лежащего между Германией, Османской империей и Россией, уходили корнями в идеи австрославизма середины XIX века. Согласно этой концепции, разделявшейся, в частности, лидером чешского национального возрождения Франтишеком Палацким, политическое и экономическое сотрудничество и культурное развитие центральноевропейских народов возможно в рамках многонациональной империи Габсбургов – в случае, если она обеспечит своим народам достаточный уровень автономии. По мнению Палацкого, считавшего, что “если бы Австрии не было, ее следовало бы придумать”, само существование государства Габсбургов являлось гарантией от, с одной стороны, прусско-германского, с другой – русского экспансионизма. Эта мысль перекликалась с идеями Чарторыйского, который, однако, в отличие от Палацкого, не видел в государстве Габсбургов с его немецкой династией и австро-германским “ядром” потенциального объединителя большей части Междуморья.

Дуалистическая реформа 1867 года, преобразовавшая Австрийскую империю в Австро-Венгрию, и неудачи габсбургской национальной политики последней трети XIX века привели к закату австрославизма и подъему националистических движений народов империи, вступившей в период упадка. В качестве противодействия им те политические теоретики и государственные деятели, которые всё же видели за Австро-Венгрией будущее, выдвигали планы ее федерализации. В частности, их вынашивал наследник габсбургского престола эрцгерцог Франц Фердинанд д’Эсте. Он опирался на предложенный трансильванским юристом и политиком Аурелом Поповичем проект «Соединенных Штатов Великой Австрии», предусматривавший преобразование дуалистической монархии в федерацию 15 провинций на этнокультурной основе[4].

Венгерский политик и теоретик Оскар Яси, будучи поначалу сторонником концепции Наумана, на исходе Первой мировой изменил свое мнение, он «связывал ожидания распространения демократических институтов с победами сил Антанты. Весной 1918 г. он написал книгу о реорганизации империи Габсбургов в федерацию, где предложил создать Соединённые штаты Данубии (от Danubius – Дунай – прим. авт.), состоящие из пяти частей: Австрии, Венгрии, Польши, Богемии и Иллирии»[5]. Этим планам, однако, не суждено было сбыться: окончание Великой войны означало распад Австро-Венгрии, а Версальская система мирных договоров, в соответствии с которой решили обустроить Европу победители, комплексной интеграции Междуморья не предполагала.

До 1917 года часть политической и интеллектуальной элиты славянских народов Междуморья видела в России будущую покровительницу, способную обеспечить свободное развитие европейских славян. На Балканах эти воззрения были особенно сильны после русско-турецкой войны 1877-78 годов, когда Россия сыграла решающую роль в освобождении славянских народов этого региона от османского владычества. Начало Первой мировой войны воспринималось как в пангерманских, так и в панславистских кругах как решающий бой между германством и славянством, а в смысле геополитическом – схватка за господство над центром и востоком Европы.

Как с присущим ему идеализмом писал один из наиболее восторженных панславистов того времени, будущий первый премьер-министр Чехословакии Карел Крамарж, «решение России вступить в мировую войну во имя свободы славянских народов, без каких-либо эгоистических соображений, только по святому вдохновению русской души, – это один из прекраснейших моментов русской истории»[6]. Крамаржу принадлежал проект реорганизации значительной части Центрально-Восточной Европы – создание «Славянской империи» под доминированием или непосредственным владычеством царской России. Эти планы, впрочем, не пользовались однозначной поддержкой даже в среде антигабсбургски настроенных чешских и словацких политиков, а после падения монархии Романовых и большевистской революции в России окончательно утратили актуальность.

Сложный контекст Великой войны не позволял национальным движениям народов Междуморья делать однозначные геополитические ставки. Так, польское движение, целью которого являлось восстановление независимости Польши, разделенной после 1795 года между Россией, Австрией и Пруссией, раскололось на два лагеря. Они расходились во взглядах на внутреннюю политику и геополитическую ориентацию будущего польского государства. Национал-демократы (эндеки) во главе с Романом Дмовским рассматривали Польшу как монолитное в этнокультурном плане государство польского народа с жесткой ассимиляцией национальных меньшинств. В годы Великой войны Дмовский и его сторонники ориентировались на Россию, а затем – на западные державы, видя в них будущих гарантов польской независимости.

Большая часть левых и центристов в национальном движении, однако, объединилась вокруг Юзефа Пилсудского, организовавшего в Западной Галиции с санкции австрийских властей польские легионы – вооруженные формирования для войны с Россией на стороне Центральных держав. Геополитическая ставка Пилсудского была сугубо тактической: по его собственным словам, «ясно, что Россия будет разгромлена, но Австрия и Германия [впоследствии] тоже проиграют... Когда Королевство Польское[7] будет освобождено от русского ярма, роль легионов будет выполнена. Но затем полякам придется рассчитаться с австрийцами и немцами»[8]. Расчет Пилсудского в определенной мере оправдался. Однако впоследствии, в межвоенный период и даже позднее, на внутреннюю и внешнюю политику Польши оказывали влияние обе концепции – как этнический национализм эндеков, так и ориентировавшиеся на традиции Речи Посполитой проекты пилсудчиков. Последние рассчитывали на создание широкой федерации народов Северной Европы, ЦВЕ и Балкан под главенством Польши. Собственно, в историческом и политическом смысле термин «Междуморье» связан именно с этой концепцией[9].

Подобные планы – разумеется, при несколько иной расстановке сил внутри предполагаемой конфедерации, – вынашивал и первый президент Чехословакии Томаш Г. Масарик[10]. Однако окончание Первой мировой и большевистская революция в России сильно повлияли на представления о политической ориентации и будущем Междуморья. Во-первых, победа большевиков в гражданской войне, включая разгром «буржуазно-демократических» национальных движений на Украине, в Белоруссии, Грузии и т.д., недолговечная Венгерская советская республика (1919), советско-польская война (1920) сделали тему большевистской угрозы одним из лейтмотивов внутренней и внешней политики новых государств, образовавшихся в Междуморье. Позднее, на исходе 1920-х и в 1930-е годы, это способствовало подъему в регионе авторитарно-националистических, фашистских и милитаристских сил.

Во-вторых, объективная невозможность четкого национального размежевания в Междуморье с его этнической чересполосицей, помноженная на многочисленные несовершенства Версальской системы, привела к обострению противоречий между странами региона. Дезинтеграция возобладала над интеграцией, Дунайская федерация Оскара Яси так и осталась мечтой. Сотрудничество между отдельными странами региона носило, как правило, временный и тактический характер и нередко было направлено против других соседей. Так, «Малая Антанта», военно-политический союз Румынии, Чехословакии и Югославии, была задумана как барьер на пути предполагаемых попыток Венгрии пересмотреть границы, навязанные ей Трианонским миром (1920). Там же, где наднациональное объединение произошло – например, интеграция югославянских народов в рамках Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС, с 1929 – Югославия), – оно сопровождалось такими перекосами и диспропорциями, что его недолговечность была видна уже многим современникам.

В-третьих, первоначальная ориентация новых государств региона на западные демократии, победившие в Великой войне, привела к поспешному подражательному внедрению в Междуморье парламентско-демократических систем, которые, однако, были лишены прочного социального и тем более экономического фундамента. Проявилось давнее противоречие, характерное для этого региона, когда, по словам польского историка Петра Вандича, «развитые формы политической организации появлялись и действовали в условиях, которые им еще далеко не соответствовали»[11]. К середине 1930-х годов в Междуморье повсеместно, за исключением Чехословакии, к власти пришли более или менее жесткие авторитарные режимы национал-консервативного или фашистского толка. К началу Второй мировой войны Междуморье подошло раздробленным и ослабленным.

 

2

Действия нацистского рейха к востоку и юго-востоку от его границ в 1930-40-е годы можно назвать чем-то вроде злой карикатуры на концепцию Mitteleuropa, которая задумывалась всё же как сфера взаимовыгодного сотрудничества доминирующей державы и ее соседей. Гитлеровская Германия сумела вначале привязать к себе большую часть региона сетью экономических соглашений. Затем, после начала Второй мировой войны, она разделила страны Междуморья на два разряда: 1) формально независимых, но в реальности подчиненных воле Берлина сателлитов (Болгария, Венгрия, Румыния, Словакия, Хорватия) и 2) оккупированные территории, на которых реализовывалась инспирированная расистской идеологией национал-социализма программа создания «нового европейского порядка» (Польша, чешские земли, оккупированные регионы СССР и Югославии).

Ни один из сателлитов рейха не получил каких-либо существенных и долговременных преимуществ[12]. Что же до оккупированных территорий, то количество страданий, перенесенных их населением в период 1933 – 1945 гг. в результате попеременного недобровольного участия в социальных экспериментах большевистского и нацистского режимов, позволило американскому историку Тимоти Снайдеру назвать эту часть Междуморья «кровавыми землями»[13]. Сама концепция bloodlands не была воспринята всеми историками без оговорок, однако она позволяет взглянуть на Междуморье под определенным углом зрения, существенным для понимания его прошлого и настоящего.

Это регион, где в результате интенсивного применения самых брутальных форм социальной инженерии, известных человечеству, в середине ХХ века оказалась серьезно нарушена сама ткань общественного бытия. Из нее были вырваны миллионы людей: одни – в результате физического уничтожения, другие – как следствие насильственного перемещения (советские и нацистские ссылки и депортации периода Второй мировой и массовые депортации ряда групп населения, прежде всего польских и чехословацких немцев, в 1945-47 годах). Пережитое в этот период имело и долговременные психологические последствия: развитие в большинстве стран Междуморья национальных нарративов жертвенности. Это способ восприятия трагических эпизодов истории народа как страдания, причиненного чужими враждебными силами и являющегося неотъемлемой – и важнейшей – частью народной судьбы. В интерпретации этой судьбы доминируют, с одной стороны, яростное отторжение какого-либо вмешательства извне, причем нередко это отторжение переходит в откровенную ксенофобию, с другой – восприятие удела собственного народа как объекта, а не субъекта исторического процесса, бессильной игрушки в руках злых великанов-чужаков.

При этом зачастую страдания других народов, а главное – те «неудобные» исторические факты, когда источником страданий соседей были представители «народа-жертвы», старательно выносятся за скобки. Это хорошо заметно, в частности, на примере польско-украинских споров о Волынской резне, операции «Висла» и других трагических событиях 1940-х годов. Как отмечает украинский политолог Евгений Магда, «когда сформировался польский нарратив жертвенности, появился нарратив страданий за Польшу, связанный с военными событиями, то в нем не оказалось места украинцам – в том понимании, как это видят сами украинцы»[14]. Но то же самое можно во многом сказать и о поляках в рамках украинского нарратива жертвенности, который тоже существует и развивается[15].          

Важной исторической основой нарративов жертвенности в странах Междуморья является, наряду с событиями Второй мировой, приход к власти и многолетнее господство коммунистических режимов. Одним из вариантов такого нарратива является теория «второй оккупации», согласно которой на смену нацистскому господству в 1945 году почти сразу же пришло господство советское. Процитирую чешско-швейцарского историка Адриана Портмана, являющегося сторонником такого подхода: «Освобождение не восстановило свободу, а стало началом продолжавшегося еще более 44 лет периода дальнейшего подавления демократических принципов и подчинения нации новым формам авторитарного правления»[16]. Таким образом, при оценке событий второй половины 40-х годов решающее значение придается внешнему фактору (ввод советских войск и резкий рост военно-политического влияния СССР в регионе после 1944-45 годов), зато умаляются внутренние факторы, способствовавшие установлению коммунистических режимов.

Одним из наиболее известных примеров нарратива жертвенности можно считать имевшее в свое время большой резонанс и влияние на умы эссе Милана Кундеры «Трагедия Центральной Европы». В нем этот чешский писатель в разгар «холодной войны» описывал свою и соседние страны как части западного мира, насильственно отторгнутые в середине ХХ века в результате Второй мировой войны: «"Географическая Европа" (простертая от Атлантики до Урала) всегда делилась на две части, каждая из которых развивалась самостоятельно: одна была неразрывно связана с античным Римом и католической церковью, другая – опиралась на Византию и православную церковь. После 1945 года граница между этими двумя Европами передвинулась на несколько сотен километров на запад, и однажды утром несколько наций, всегда причислявших себя к Западу, обнаружили, что теперь они находятся на Востоке. Нам пора осознать: происходящее в Праге или Варшаве в основе своей – это не драма Восточной Европы, Советского блока или коммунизма; это драма Запада – ему угрожают, его теснят, промывают ему мозги, а он упорно защищает свою суть»[17].

Кундера вновь ввел в идейный оборот понятие Центральной Европы, старательно отделив оную от Европы Восточной (тогдашние республики СССР) и Юго-Восточной (Балканы) по признаку религии и «исторической ориентации» на восток или запад – понятие весьма спорное даже в случае его родной Чехии, крещенной некогда св. Кириллом и Мефодием, прибывшими из Византии и ныне особенно почитаемыми в православном мире. На более глубоком научном уровне концепция Центральной Европы была проработана рядом исследователей – например, венгром Енё Сючем в его работе «Три исторических региона Европы» в начале 1980-х годов[18]. После краха коммунистических режимов разделение на Центральную и Восточную Европу стало в странах региона официальным и общепринятым.

 

3

Интересные коннотации это разделение приобрело в странах бывшей Югославии, долгое время стоявшей в стороне от осмысления проблемы внутриевропейских границ – вернее, воспринимавшей эту проблему совершенно иначе. Разрыв между Сталиным и Тито в конце 40-х годов, последующее ловкое маневрирование режима Тито между Востоком и Западом, принятие югославскими коммунистами ряда принципов внутренней политики, придававших их правлению более демократичный облик, чем у советского режима и его восточноевропейских сателлитов, выдвижение «неприсоединения к военно-политическим блокам» как главного принципа внешней политики – всё это долгое время делало Югославию особым случаем, выбивавшимся из контекста западно-восточного разделения Европы времен «холодной войны». В одной из дневниковых записей 1970 года тогдашний посол Югославии в СССР Велько Мичунович так описывал ситуацию на Балканах: «Советский Союз присутствует там посредством Болгарии, Соединенные Штаты – посредством Греции, Китай – посредством Албании, а между этими государствами стоит Югославия как главный фактор политики неприсоединения»[19].

Однако внутренние проблемы, которые Иосип Броз Тито, один из наиболее политически изощренных диктаторов ХХ века, умел «разруливать» на протяжении десятилетий, после его смерти в 1980 году почти сразу же вышли на поверхность. Трагедия распада Югославии и балканских войн 1990-х – отдельная большая тема. Для нас важно, что в ходе этого распада проявилась разнонаправленная ориентация отдельных частей распавшейся страны. Хотя радикально-националистические правительства пришли в начале 90-х годов к власти практически во всех бывших югославских республиках, Словения и Хорватия декларировали свою «центральноевропейскую» и прозападную ориентацию, в то время как в Сербии режим бывшего коммунистического функционера Слободана Милошевича «переобулся на лету», начав использовать православные, панславистские и русофильские идеологемы времен династии Карагеоргиевичей. Внешнеполитическая ориентация служила дополнительным фактором, позволявшим повышать градус националистической риторики и очернять противника: в одном случае – «прислужников западных агрессоров» и «новых усташей», в другом – «балканских дикарей» и «четников» на службе «русского варварства».

Граница Запада в восприятии многих словенцев и хорватов стала проходить примерно там же, где была до 1914 года граница Австро-Венгрии и Сербии. Символичной в этом плане стала история с переименованием старейшего кинотеатра в Загребе, носившего название «Балкан Палас», в «Европу». В Сербии и Черногории после падения Милошевича отношение к дальнейшей «европеизации», синонимом которой считается сближение с Европейским союзом, остается главной внутриполитической линией разделения. Это положение сохраняется, хотя Черногория в 2018 году вступила в НАТО, а нынешний сербский президент Александр Вучич, несмотря на свое прошлое радикального националиста, провозглашает членство в ЕС одним из стратегических приоритетов Белграда.

В то же время острота проблемы разделения Европы на регионы в последние пару десятилетий снижается. С одной стороны, это связано с изменением статуса большой группы стран Междуморья, ставших в начале этого века членами ЕС и НАТО и тем самым, по крайней мере номинально, полноправной частью западного мира. С другой – меняются сами методологические подходы к изучению прошлого. В рамках многих из них акцент на региональной проблематике не выглядит очевидным и необходимым. «В то  время как в 1980-е гг. беспрецедентно повысился престиж центральноевропейской парадигмы, в 1990-е гг. начал происходить постепенный распад этого дискурса и стали появляться конкурирующие нарративы – “запутанные истории”, “множественные современности”, “кросс-истории”. Предстоит увидеть (возможно, это будет зависеть от политических взлетов и неудач политики интеграции Европы), почувствует ли новое поколение историков... необходимость пересмотра регионального нарратива для выделения своей относительной инаковости в рамках Европы. Или же они будут уведены в сторону для выработки новой общеевропейской региональной типологии,  которая сделает  центральноевропейскую  и  восточно-центральноевропейскую непохожесть несущественной перед фактом радикальной и радикализирующейся неевропейской инородности»[20], – отмечает группа современных авторов.

То, что сохраняет тему Междуморья в числе важных для понимания европейского прошлого и настоящего, – политические события последних лет, от мигрантского кризиса в Европе до российско-украинского конфликта, и вновь актуализированная ими проблема (само)идентификации европейских обществ, разделения по линии «свой – чужой». В ставшей уже классической книге Ларри Вульфа «Изобретая Восточную Европу» анализируется историческая роль восприятия западными наблюдателями востока Европы как Другого, причем наделенного чертами «извечной» отсталости, которая позволяла людям Запада оттенить собственную цивилизованность – понятие, получившее распространение вместе с идеями Просвещения в XVIII веке.

Вульф формулирует это так: «Именно Европа Западная... в эпоху Просвещения изобрела Восточную Европу, свою вспомогательную половину... На том же самом континенте, в сумеречном краю отсталости, даже варварства, цивилизованность обнаружила своего полудвойника, полупротивоположность. Так была изобретена Восточная Европа. Эта исключительно живучая концепция... всегда находила себе обильную пищу, а в наше время точно наложилась на риторику и реалии “холодной войны”; она, несомненно, переживет распад коммунистической системы, оставаясь и в нашей культуре, и на тех картах, которые мы носим в своем сознании»[21]. В этом смысле торжество в Междуморье концепции Центральной Европы, отделенной от Восточной, к которой отнесены европейские республики бывшего СССР, за исключением стран Балтии, – это попытка интеллектуальных элит региона создать собственного Другого, очередного менее цивилизованного «полудвойника, полупротивоположность».

Характерно, что это четко осознают и антизападно настроенные российские исследователи: «Центральноевропейский дискурс утверждает свое господство как дискурс антироссийский и атлантистский и, таким образом, приводит к атлантистской доминации в этом регионе»[22]. В действительности такого рода дискурсы способны множиться в зависимости от преобладающей в том или ином обществе интерпретации текущих событий. Так, хотя для большинства соседей по Междуморью Украина принадлежит к Восточной, а не Центральной Европе, в украинском обществе после событий 2014 года преобладает дискурс «Украина – это Европа», служащий инструментом противопоставления себя «российскому варварству». Нетрудно понять, что действия России в отношении Украины в последние пять с лишним лет послужили существенным фактором формирования такого типа украинской национальной идентичности. Альтернативные концепции «русского мира», «триединого русского народа» и т.п., получившие в последние годы распространение в России, носят скорее изоляционистский характер, идеологически обслуживая геополитическое противостояние не только с Западом, но и с большинством стран Междуморья, избравшим курс на евроатлантическую интеграцию.

 

4

Несмотря на все эти перемены, есть, на наш взгляд, два тренда, которые определяют характер истории Междуморья на протяжении многих десятилетий и сохраняются по сей день. Обозначим эти тренды как 1) борьбу за субъектность и 2) диалектику интеграции и дезинтеграции.

Борьба за политическую субъектность была основной целью национальных движений в Междуморье начиная с момента их формирования. Говоря о политической субъектности, мы имеем в виду ровно то же, что определяет этим термином современная социальная психология применительно к индивидам: «Его поведение (действия и акты) не полностью детерминированы условиями его непосредственного окружения»[23]. Формирование национального самосознания у разных народов региона происходило неодинаково и шло различными темпами, но к началу ХХ века почти все они вступили или близко подошли к «фазе С» по классификации этапов развития наций, предложенной Мирославом Грохом. Эта фаза характеризуется тем, что в ходе нее «подавляющая часть населения начинала придавать особое значение своей национальной идентичности, формировалось массовое [национальное] движение, ...обретала жизнь завершенная социальная структура и движение подразделялось на консервативно-клерикальное, либеральное и демократическое крылья»[24].

Политическая субъектность не всегда тождественна суверенитету, хотя в случае с национальными движениями Междуморья создание суверенного национального государства обычно являлось институциональным оформлением субъектности и завершением процесса формирования нации. В то же время иногда нация становилась политическим субъектом еще до создания или восстановления собственного государства – как, например, в случае с польским национальным движением в середине XIX века. Бывали и обратные ситуации: так, Чехословакия в период между Мюнхенским соглашением 30 сентября 1938 года и уничтожением этого государства в результате нацистской агрессии в марте 1939-го фактически утратила политическую субъектность, хотя формально еще обладала всеми атрибутами суверенного государства.

С борьбой за политическую субъектность тесно связана тема интеграции и дезинтеграции в регионе. Развитие национальных движений в Междуморье происходило поначалу в рамках  трех консервативно-традиционалистских континентальных империй – Османской, Российской и Габсбургской[25]. Эти империи могут рассматриваться как интеграционные проекты, однако относительная архаичность их внутренней структуры – несмотря на попытки довольно глубоких реформ, предпринимавшиеся во всех трех, – делала эти государства слабо совместимыми с растущим национальным самосознанием народов, которые они объединяли. Имперские власти осознавали эту проблему и принимали меры, которые, однако, зачастую были неадекватными. В качестве примеров можно привести Эмсский указ Александра II (1876), фактически поставивший вне закона украинский язык в Российской империи, или решение властей Австро-Венгрии после перехода под ее контроль Боснии и Герцеговины (1878) не передавать новую провинцию в ведение ни одной из двух «половинок» дуалистической монархии – дабы не нарушать их этнический баланс еще парой миллионов славян.

Первую мировую войну можно в этой связи считать следствием одновременно и межимперских противоречий, и внутриимперских кризисов, попыткой выхода из которых тогдашним элитам казалась война. Ее результатом, однако, стал крах всех трех империй восточной части Европы. Этот крах, вероятно, не был бы столь быстрым и не повлек за собой столь катастрофических последствий, если бы не «катализатор» в виде четырех лет войны.  

В 1917-18 годах возникла уникальная ситуация, когда в результате развала трех империй одновременный шанс на реализацию своих требований получила большая группа национальных движений. Имперская «оболочка» была в одночасье отстранена, что выдвинуло на передний план проблему национально-государственного размежевания. В Междуморье она осложнялась тем, что для целых обширных областей (Силезия, Трансильвания, Банат, Воеводина, Моравия, Восточная Галиция, Буковина, Виленский край и др.) было характерно совместное проживание различных этнических общин. Далеко не повсеместным было и четко выраженное национальное самосознание. Так, еще в 1931 году при переписи населения на востоке Польши[26], прежде всего в белорусских воеводствах, 707 тысяч человек назвали своим родным языком «здешний», или «местный» (польск. tutajszy, бел. тутэйшы)[27], тем самым обозначив отсутствие ясной национальной самоидентификации. 

Межвоенный период стал эпохой национального размежевания, нарастания напряженности и возникновения в Междуморье целой серии конфликтов как между новыми независимыми государствами, так и внутри них. Ведь почти все эти государства оказались столь же многонациональными, как и империи, на руинах которых они возникли. Как отмечает немецкий историк Роберт Герварт, «чрезвычайно губительный, но в конце концов конвенциональный конфликт между государствами – Первая мировая война – проложил путь серии взаимосвязанных столкновений, чьи логика и смысл были куда более опасными... Речь шла об экзистенциальных конфликтах, целью которых было уничтожить врагов – этнических или социальных. Это была логика геноцида, которая в 1939 – 1945 годах возобладала на большей части Европы»[28]. И эта логика геноцида служила утверждению в регионе ЦВЕ двух тоталитарных интеграционных проектов – нацистского «нового порядка» и коммунистического «самого передового в мире общественного строя». В 1939 – 1941 годах они действовали согласованно, в тактическом союзе друг с другом, в 1941-45 годах – в колоссальном военном противостоянии, значительная часть которого проходила на «кровавых землях» Междуморья.

Колебание маятника интеграции и дезинтеграции мы наблюдаем в истории региона и в дальнейшем. В 1945-48 годах в Междуморье идет процесс советизации политических систем. Его суть – переход от демократии, восстановленной (или установленной) после нацистской оккупации и/или власти местных правых авторитарных режимов, к новому авторитаризму под тавтологической вывеской «народной демократии». На сей раз диктатура приняла форму единовластия местных коммунистических партий при жестком контроле Москвы за политическими процессами в странах региона.

Последующие 40 с лишним лет советского доминирования по восточную сторону «железного занавеса» можно толковать как попытку интеграции Междуморья в рамках интернационалистского проекта коммунистической империи. СССР как метрополия этой империи – в рамках метрополии, впрочем, имелся собственный центр и периферия, так что многие исследователи делят советскую империю на «внутреннюю» и «внешнюю»[29], – последовательно стремился лишить своих восточноевропейских сателлитов политической субъектности. В конце 1960-х годов этот подход был сформулирован официально – в виде так называемой «доктрины Брежнева». Она послужила политико-идеологическим обоснованием вторжения войск пяти стран Варшавского договора во главе с СССР в Чехословакию: «...Когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом – это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран»[30].

Насаждению советской модели и безвариантности коммунистической интеграции в Междуморье противостояли силы, стремившиеся к восстановлению субъектности стран региона – даже в том случае, когда формально они не ставили своей целью демонтаж советской «внешней» империи. Москва в союзе с консервативным крылом местных коммунистов подавила выступления сторонников более либеральной модели социализма в Венгрии (1956) и Чехословакии (1968) и препятствовала реформам в Польше и Восточной Германии. Однако альтернативу интеграции по-советски представлял собой не только «социализм с человеческим лицом», практически разгромленный вместе с реформами «Пражской весны».

С одной стороны, ссора Сталина и Тито в 1948 году дала старт оригинальному национал-коммунистическому проекту – «югославской модели». Она являла собой уникальное сочетание «стандартного» коммунистического авторитаризма с элементами децентрализации в экономике и (в меньшей степени) политической системе, а также успешными попытками вести внешнюю политику, независимую по отношению как к Западу, так и к Москве. Со временем собственными национал-коммунистическими моделями, куда более ригидными и тоталитарными по своей сути, обзавелись также Албания и Румыния. В первом случае это сопровождалось открытым разрывом с СССР и сближением с маоистским Китаем как олицетворением более радикального коммунистического курса, во втором – тем, что британский историк Арчи Браун назвал «весьма нелегким союзом с СССР»[31]. Но и Белград, и Бухарест, и Тирана достигли полной или весьма существенной политической независимости от Москвы, вернув себе субъектность и показав, что и в рамках коммунистического проекта возможны определенные альтернативы.

С другой стороны, начиная с 70-х годов (в качестве отправной точки здесь могут служить массовые забастовки и волнения в Польше в 1970-71 гг., приведшие к отставке тогдашнего лидера Владислава Гомулки), усиливается антикоммунистическая составляющая антисоветского[32] движения в Междуморье. Здесь можно выделить три основных течения: 1) диссидентские группы, состоявшие в основном из представителей интеллигенции; 2) рабочее движение – поначалу с социально-экономическими требованиями, которые по мере противостояния с властями дополнялись требованиями политическими (прежде всего в Польше); 3) церковные, главным образом католические, круги как центр притяжения многих недовольных режимом, в т.ч. симпатизантов традиционных антикоммунистических сил, разгромленных в ходе советизации в конце 40-х годов. Большая часть этих трех течений, неодинаково представленных в разных странах Междуморья (наиболее полно – в Польше, наименее – вероятно, в Болгарии), уже не имела иллюзий в духе «социализма с человеческим лицом», а добивалась постепенного или радикального демонтажа существующей системы.

В целом эти движения можно охарактеризовать как национально-демократические – в том смысле, что их общей целью, хоть и по-разному артикулированной, являлось восстановление как демократической политической системы, так и национального суверенитета – иными словами, субъектности своей страны. Понятно, что реализация этой цели означала бы конец советского интеграционного проекта в том виде, в каком он возник в 40-е годы и в каком Москва, несмотря на все возникавшие турбуленции, удерживала его до второй половины 80-х. Этот крах произошел в результате серии антикоммунистических революций 1988-89 годов, носивших более (Болгария, Венгрия, Польша, Чехословакия) или менее (Румыния) мирный характер. Вопрос о том, привели ли к этим революциям в большей степени внутренние (кризис сателлитных коммунистических режимов) или внешние (советская «перестройка») факторы, до сих пор является предметом дискуссий. Но крушение интеграции по-советски означало очередное колебание исторического маятника Междуморья.

Новый период дезинтеграции, который принесла с собой победа национально-демократических сил, оказался не столь продолжительным и куда менее катастрофическим, чем предыдущий, межвоенный. Исключением была лишь распавшаяся мини-империя наследников Тито: войны 1990-х годов в бывшей Югославии отбросили эту часть Междуморья по многим параметрам на десятилетия вспять. Распад СССР произошел более мирно, хотя на территории Междуморья оказались два очага связанных с этим распадом вооруженных конфликтов: Приднестровье и Донбасс. При этом изменения социально-политических структур и общественных настроений в постсоветской части Междуморья (возможно, за исключением стран Балтии) оказались несколько иными, чем в странах бывшей «внешней» советской империи.

Как бы то ни было, несмотря на наличие целого ряда потенциальных «мин замедленного действия», заложенных в предыдущие исторические эпохи, странам региона удалось избежать повторения негативного опыта 1920-30-х годов. Главной причиной этого были избранные большинством «молодых демократий» ЦВЕ внешнеполитические ориентиры – интеграция в ЕС и НАТО. Вступление большей части стран региона в эти международные сообщества в последние годы XX – начале XXI века могло показаться апофеозом «центральноевропейской мечты». На сей раз, в отличие от нацистского и советского интеграционных проектов, импульс к интеграции с Западом исходил из самого региона Междуморья, подтверждением чему стали референдумы о вступлении в ЕС, проведенные в большинстве стран-кандидатов. Интеграция вновь сменила дезинтеграцию – но, похоже, опять-таки ненадолго. Бег истории ускоряется, а вместе с ним и колебания исторического маятника Междуморья: каждая последующая фаза становится короче предыдущей.    

Кризис, в котором оказался Европейский союз в последнее десятилетие, привел к появлению новых оттенков самоидентификации народов Междуморья – на сей раз в отношении европейского Запада. Этап безропотного ученичества, когда любые инициативы западных союзников принимались в регионе на ура или по крайней мере без возражений, явно миновал. Активное и успешное сопротивление стран «Вышеградской четверки» введению обязательных квот по приему мигрантов, на которых настаивали Брюссель и Берлин, показывает, что политические элиты Междуморья более не чувствуют себя младшими партнерами. Некоторые исследователи даже заявляют о «конце Центральной Европы» как модели восприятия регионом самого себя в качестве неотъемлемой части Запада, поскольку «политические элиты стран Вышеградской группы заняты конструированием новых идентичностей, частично противостоящих западному либерализму»[33]. Насколько успешным окажется этот процесс и какое влияние окажет он на будущее не только Междуморья, но и всей Европы, судить пока сложно.

      

 

[1] Halecki O. Borderlands of Western Civilization. NY, 1980. P. 9.

[2] Н.Н. Баранов. Срединная Европа Фридриха Наумана: становление концепции // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2, гуманитарные науки. 2009, № 3 (65). С. 174. Под «малогерманским» имеется в виду вариант объединения, оставивший «за бортом» Германской империи, в многонациональной Австро-Венгрии, ряд населенных этническими немцами территорий.

[3] Подробнее см.: Chodakiewicz M.J. Intermarium: The Land between the Black and Baltic Seas. New Brunswick, NJ. 2012.

[4] Подробнее см., напр.: Я. Шимов. Планы эрцгерцога Франца Фердинанда по преобразованию Австро-Венгрии: утопия или нереализованная возможность? // «Славяноведение», 2010. № 4. http://naukarus.com/plany-ertsgertsoga-frantsa-ferdinanda-po-preobrazovaniyu-avstro-vengrii-utopiya-ili-nerealizovannaya-vozmozhnost

[5] А. Пок. Срединная Европа (1915 – 2004). Посткоммунистический реквием // Современная Европа, 2017. № 7. С. 28.

[6] Цит. по: Lustigová M. Karel Kramář, první československý premiér. Praha, 2007. S. 120.

[7] Имеется в виду часть польских земель, находившаяся после 1815 года по решению Венского конгресса под властью Российской империи.

[8] Jedrzejewicz W. Pilsudski: A Life For Poland. NY, 1990. Pp. 58 – 59.

[9] Подробнее см., напр.: Okulewicz P. Koncepcja „Międzymorza” w myśli i praktyce politycznej obozu Józefa Piłsudskiego w latach 1918-1926, Poznań 2001

[10] Masaryk T.G. Nová Evropa. Brno, 1994; см. также: Svoboda L. Názory TGM na ideu sjednocené Evropy. In: Středoevropské politické studie, 2003. Vol. 5, № 2 – 3 https://journals.muni.cz/cepsr/article/view/3949/5322

[11] Wandycz P. Cena svobody. Střední Evrpoa v dějinách od středověku do současnosti. Praha, 1998. S. 16.

[12] Определенным исключением здесь может считаться Венгрия, которой удалось в 1938 – 1941 гг. частично восстановить более справедливые с этнической точки зрения границы, чем отведенные ей Трианонским миром (1920). Однако платой за это явилось участие на стороне Германии в войне против СССР, соучастие в Холокосте и наконец фактическая утрата даже формальной независимости в результате насильственной смены режима в октябре 1944 года.

[13] Snyder T. Bloodlands. Europe Between Hitler and Stalin. NY, 2012.

[14] Для сохранения дипломатических отношений с Польшей Украине не нужно углубляться в историческую память // Голос.ua, 06.02.2018 https://golos.ua/i/594939

[15] Подробнее см., напр.: Г. Касьянов. Украина и соседи. Историческая политика 1980 – 2010-х годов. М.: НЛО, 2019.

[16] Portmann A. Onesvobození, aneb Co si skutečně myslím o událostech roku 1945 https://www.minulost.cz/cs/content/onesvobozeni-1945

[17] М. Кундера. Трагедия Центральной Европы. Пер. А. Пустогарова https://www.proza.ru/2005/12/16-142

[18] Szücs J. The Three Historical Regions of Europe: An Outline // Acta Historica Academiae Scientiarum Hungaricae Vol. 29, No. 2/4 (1983). Pp. 131-184.

[19] Mičunović V. Moskovske godine, 1969 – 1971. Beograd 1984. S. 110.

[20] Janowski M., Iordachi C., Trencsényi B. Why Bother About Historical Regions?  Debates Over Central Europe in Hungary, Poland and Romania. East Central Europe/L'Europe du Centre-Est: eine wissenschaftliche Zeitschrift. 2005, vol. 32. Pp. 22 ‒ 23.

[21] Л. Вульф. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М.: НЛО, 2003. С. 35.

[22] А. Бовдунов. Политико-географические образы Центральной и Восточной Европы и геополитическая организация региона https://oko-planet.su/politik/politiklist/77867-politiko-geograficheskie-obrazy-centralnoy-i-vostochnoy-evropy-i-geopoliticheskaya-organizaciya-regiona.html

[23] Harre R. Social Being. Oxford, 1979. P. 246.

[24] М. Грох. От национальных движений к полностью сформировавшейся нации: процесс строительства наций в Европе. В сб.: Нации и национализм. М., 2002. С. 125.

[25] Исключением можно считать часть польских земель, отошедших в результате разделов Речи Посполитой и решений Венского конгресса к Пруссии (с 1871 года – Германской империи).

[26] В границах, определенных Рижским миром (1921).

[27] Polonsky A. Politics in Independent Poland 1921 – 1939. The Crisis of Constitutional Government. Oxford, 1972. P. 38.

[28] Gerwart R. Poražení. Světová válka byla jen jedna. Praha, 2018. S. 27.

[29] См., напр.: Crozier B. The Rise and Fall of the Soviet Empire. NY, 1999.

[30] Л.И.Брежнев. Ленинским курсом. Т. II. М., 1970. С. 329.

[31] Brown A. The Rise & Fall of Communism. L., 2010. P. 291.

[32] Под «антисоветским движением» в данном случае мы понимаем всю совокупность весьма разнородных по идеологической направленности и политическим целям организованных действий политически активной части народов Междуморья, которая была так или иначе направлена на ослабление советского влияния в регионе. В этом смысле антисоветскими можно считать как национальное восстание в Венгрии в 1956 году (которое поддержал глава правительства коммунист-реформатор Имре Надь), так и куда более умеренную «пражскую весну» 1968 года, и даже действия радикального сталиниста, албанского диктатора Энвера Ходжи, окончательно сменившего к тому же 1968 году советское покровительство на китайское. Однако далеко не все «антисоветчики» (в указанном выше смысле) были антикоммунистами.

[33] Kazharski A. The End of “Central Europe”? The Rise of the Radical Right and the Contestation of Identities in Slovakia and the Visegrad Four. In: Geopoloitics, 2018. Vol. 23, # 4. Pp. 754 – 780. https://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/14650045.2017.1389720?journalCode=fgeo20

2068

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь