Исэров А. А. Андские уроки. Рец.: История Боливии с древнейших времен до начала XXI века / отв. ред. Е.А. Ларин, А.А. Щелчков. М.: Наука, 2015. 699 с

При цитировании ссылаться на печатную версию: Исэров А. А. Андские уроки. Рец.: История Боливии с древнейших времен до начала XXI века / отв. ред. Е.А. Ларин, А.А. Щелчков. М.: Наука, 2015. 699 с. // Историческая экспертиза. 2018, №1(14). С. 266-287.

Ключевые слова: Боливия, Латинская Америка, Анды, Симон Боливар.

Аннотация. В работе представлен обзор обобщающего российского труда по истории Боливии.     

Исэров Андрей Александрович — кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник НИУ «Высшая школа экономики», ИВИ РАН (Москва); isserov@gmail.com

doi 10.31754/2409-6105-2018-2-145-154

Задача создать обобщающие истории стран Латинской Америки была поставлена в Советском Союзе в конце 1950­х гг., на заре расцвета латино-американистики в СССР (Латинская Америка в советской печати 1964–2011). Рецензируемое издание продолжает этот ряд созданных почти исключительно в советские годы книг (Альперович, Лавров 1960; Очерки истории Аргентины 1961; Очерки истории Бразилии 1962; Очерки истории Чили 1967; Очерки истории Кубы 1978; История Перу 2000), однако, будучи коллективной работой, отражает всё-таки не успехи отечественной латино-американистики, а скорее труд и усилия одного человека, ведущего научного сотрудника ИВИ РАН Андрея Аркадьевича Щелчкова.

Из 665 страниц собственно текста «Истории Боливии» 404 страницы принадлежат перу А. А. Щелчкова, 79 написаны другими отечественными авторами, петербуржцем Ю. Е. Березкиным (о доиспанском периоде), сотрудниками ИВИ РАН И. В. Селивановой (об испанском завоевании), Л. А. Ивкиной (о правлениях президентов Х. М. Ача и М. Мельгарехо, 1861–1871), В. П. Казаковым (о «либеральной модернизации» 1900–1920 гг.) и Е. А. Лариным (о культуре Боливии). Также в книге участвовали один из главных сегодня знатоков Андского восстания 1780–1782 гг. и в целом индейских движений профессор аргентинского университета Сан­Андрес Серхио Серульников, кстати, защитивший диссертацию в США и много лет там работавший, заслуженный профессор шотландского университета Сент­Эндрюс Тристан Платт, который долгие годы вел полевые исследования в Андах, в т. ч. среди боливийских шахтеров, сотрудница испанского Центра гуманитарных и общественных наук, специалист по истории Боливии XIX — начала XX в. Марта Ируроски, профессор университета Сан­Симон в Кочабамбе, нынешний посол Боливии в Перу Густаво Родригес Острия, наша соотечественница, автор работ по политической истории колониального Чаркаса и по испано-боливийским отношениям, профессор университета Сан­Андрес в Ла­Пасе Е. В. Бридихина и другие специалисты из боливийских, аргентинских, испанских и североамериканских университетов и научных центров (переводы, очевидно, также сделаны А. А. Щелчковым). Предисловие написал известный левый мыслитель, вице-президент Боливии Альваро Гарсиа Линера.

Стержнем «Истории Боливии» и основой ее деления на главы, особенно в разделах про XIX — начало XXI в., служит политическая история страны, очерк которой представлен, по сравнению с существующими работами, особенно сравнимого объема (Klein 1982; 2011; Meza, Mesa 2012; Finot 1946; cр.: Arguedas 1991; Valencia Vega 1984–1988), чрезвычайно подробно. Однако долгосрочные социально-экономические макропроцессы, менявшие образ боливийского общества, проследить по книге не так легко. Экономические показатели приводятся чаще как причины тех или иных политических событий, но сами по себе не всегда объясняются. Непосредственно боливийское народное хозяйство стало темой только трех глав, целиком посвященных первым десятилетиям независимости — второй четверти XIX в. (с. 195–217). В рецензируемой книге, как, увы, и во многих других трудах историков, подчас приводится статистика, которая на самом деле нуждается в дополнительном анализе. Самый простой пример: не совсем понятно, почему за пять лет с 1830 до 1835 г. население, согласно переписям, упало с 1 088 768 до 1 060 777 чел., но к 1847 г., без иммиграции, стремительно выросло до 1 373 896 чел. (с. 170, 182, 194)? Вероятнее всего, неточна перепись 1835 г., но это лишь наше предположение, которое требует внимательной проверки. Насколько вообще можно доверять всем трем цифрам?

Оправданны ли сегодня однотомные истории государств, критике которых столько сил посвятили борцы с «национальными нарративами»? Полагаем, да, поскольку социально-экономическая роль государства росла на протяжении XIX–XX вв., а роль геополитическая, как выясняется, не исчезла, но просто изменилась в последние десятилетия (Mann 2013: 419–421; Jessop 2015), да и в любом случае государство в его границах — плод веков войн, дипломатии и подчас национальных движений, служит не менее легитимным объектом исторического анализа, чем транснациональные корпорации и транснациональные связи. Читательский же интерес к подобным изданиям очевиден — примером тут может служить серия «Национальная история» издательства «Весь мир», в которой с 2002 г. вышли 22 книги.

Территория Боливии когда­то принадлежала завоеванной испанцами империи инков, а затем в основном совпадала с созданной в 1559 г. Королевской аудиенсией Чаркас, или Верхним Перу, которая до 1776 г. состояла в составе вице-королевства Перу, а затем — вновь образованного вице-королевства Рио­де­ла­Плата. После войн за независимость Испанской Америки 1810–1826 гг. Освободитель Симон Боливар выделил Верхнее Перу в отдельное государство, которое в трех тяжелых кровопролитных войнах с 1867 по 1938 г. уступило богатую селитрой Антофагасту Чили, богатую золотом и каучуком Акре — Бразилии и, наконец, часть Гран­Чако, где, как ошибочно (!) считали, располагались месторождения нефти, — Парагваю. В начале XVIII в. чисто индейское (в первую очередь кечуа и аймара), без учета смешанных рас, население страны составляло около 75 %, к концу XVIII в. — около 50 %, к 1830 г., если верить статистике, около 70 %, а в 2001 г. — 62 % (с. 90, 170, 602). Хотя Боливия, в отличие от соседних стран, никогда не была территорией массовой иммиграции, в ней также сложились заморские диаспоры, в первую очередь немецкая, японская, хорватская, пусть небольшие, однако игравшие подчас значимую роль в политике (к сожалению, в книге упоминаются представители этих диаспор, но сама проблема боливийских диаспор не обсуждается и не ставится)[1].

История этой бедной, неудачливой в отношениях с соседями, сравнительно малой страны (ее быстро растущее население превысило сегодня 11 млн чел., а площадь даже после территориальных потерь XIX–XX вв. составляет 1 098 581 кв. км, больше любой европейской страны и немногим больше Египта) дает возможность увидеть большую историю становления и роста мирового капиталистического хозяйства, так что «всемирная история Боливии» стала бы уместным начинанием, а не просто данью моде (ср. (Tyrrell 2007); популярная работа (Histoire mondiale de la France 2017)). Вскоре после испанского завоевания на земле современной Боливии был создан город Потоси — один из крупнейших горнодобывающих центров в мире, дававший около половины серебра Нового Света и обеспечивавший в 1592–1597 гг. около 9 % доходов Испанской империи. В Потоси жило около 160 тыс. человек, включая 13 500 индейцев, отрабатывавших трудовую повинность — миту (с. 73–80). Без Потоси не было бы «революции цен» в том виде, в котором мы ее знаем, а шахты Саксонии и Богемии дольше сохраняли бы свое значение как ключевого источника серебра для европейской экономики, постепенно становившейся центром новой системы мирового капитализма[2].

В XVIII в. добыча серебра сократилась, но быстро росло производство пшеницы и кукурузы[3] — экономика развивалась, но в рамках еще традиционной доиндустриальной и еще в значительной степени нерыночной системы (с. 87–96). В первой половине XIX в. в Боливии в городах проживало 11 % жителей, а грамотных было 7 % населения, что примерно соответствует показателям большинства обществ «старого порядка» до промышленного переворота, к примеру, Южной и Восточной Европы (с. 214). Но вот, в отличие, от, скажем, бывшей метрополии или от соседней Аргентины, в состав которой она, напомним, входила с 1776 г., Боливия не совершила ни во второй половине XIX, ни в XX в., используя удачное слово Уолтера Ростоу, «взлет» (take­off) и соответственно не вошла в клуб богатых или среднеразвитых стран, оставаясь, говоря в терминах Иммануила Валлерстайна, капиталистической периферией, частью «третьего мира». Интересно было бы уделить больше внимания дискуссиям о боливийском «периферийном», «зависимом» капитализме.

В последние два-три десятилетия основную роль в экономике начал играть равнинный восток страны, где расположены нефтегазовые месторождения и быстро развивается сельское хозяйство (главная культура — соя), распахиваются новые земли. Социально-демографический образ Боливии меняется на глазах: рост населения департаментов горного запада отстает от общегосударственного показателя — жители гор переселяются в города равнинного «полумесяца». Так, в ныне самом большом городе страны, равнинном Санта­Крусе, в 1955 г. проживало только 57 тыс. жителей, в 1976 г. — 235 тыс., в 1976 г. — 325 тыс., а сегодня — 1,665 млн. Согласно переписи 2012 г., в четырех департаментах «полумесяца» живет 36,77 % населения государства, тогда как в 1950 г. — только 11,3 %, а в 1976 — 23,9 %[4]. Если влиянию урбанизации на боливийскую политическую жизнь, в первую очередь на примере Эль­Альто — столь же стремительно выросшего горного города-спутника столицы страны Ла­Паса, посвящен небольшой раздел книги (с. 581–584), то второй фундаментальный сдвиг, миграция населения на восток, почти не нашел в ней отражения.

А. А. Щелчков начинает большую главу о войне за независимость Верхнего Перу с цитаты (1896) одного из основателей боливийской историографии Габриэля Рене Морено: «Вершина славы Чаркас состоит в призыве к свободе 25 мая 1809 г., когда вся Америка еще глубоко спала в своем рабстве» (с. 112). Но что такое свобода и что такое рабство? Разве независимость от метрополии — благо само по себе, вне зависимости от сопутствующих отделению обстоятельств? Не сковывает ли современную историографию, как и общественную мысль, унаследованная как от либерального национализма XIX в., так и от советского марксизма категория «национально-освободительного движения» (обязательно с положительной, восторженной оценкой)?[5] Несмотря на замыслы основателя государства Симона Боливара (в итоге им суждено было остаться на бумаге), в независимой Боливии воцарилось, говоря марксистским языком, отчуждение индейского и — в меньшей, правда, степени — смешанного населения. В стране больше века действовали чрезвычайно суровые избирательные цензы, а всеобщее избирательное право было введено только после революции 1952–1953 гг. — и число пришедших голосовать на президентские выборы выросло почти в девять раз (с. 226, 324, 327, 331, 396, 506). Итак, в отличие от соседних Аргентины и Чили, Боливия, как и Парагвай, в еще большей степени, чем Перу, оставалась индейской страной, в которой правили креолы, потому, в частности, меньшая по населению, но национально сплоченная Чили победила во Второй тихоокеанской войне 1879–1883 гг., оставив Боливию без выхода к морю (с. 304).

В своей ранней статье один из соавторов книги Тристан Платт даже назвал социально-экономическую политику после обретения независимости «этноцидом», имея в виду в первую очередь борьбу властей с унаследованной от инков передельной индейской общиной — айлью (Platt 1984: 3–18). Впрочем, традиционное общество оказалось сильнее реформаторов и выдерживало натиск мирового рынка. Трибуто, индейская подушная подать, выплата которой своего рода гарантировала автономию айлью, и мита были формально отменены Боливаром, но трибуто было официально восстановлено в 1831 г. (с. 208), а на смену мите пришли различные раннекапиталистические формы производственных отношений, позволившие возродить производство серебра. Самой действенной из них оказалась старая система кахчас — старательская испольщина, при которой индейцы имели право на половину добытой руды, скупавшейся торговцами, в основном метисами (с. 196–197). Айлью сохранилась, но уже в форме сельскохозяйственного профсоюза, и после революции 1952–1953 гг.

За почти 200 лет существования Боливия служила ареной социально-политических экспериментов, которые не всегда можно просто свести к свойственному Латинской Америке в XIX–XX вв. чередованию военных и парламентских режимов. Примечательно, кстати, что именно в Верхнем Перу Андское восстание 1780–1782 гг., более известное как восстание Тупака Амару, было радикальнее, чем на территории современного Перу, вокруг Куско (с. 96–103). Если Тупак Амару происходил из семьи последнего правителя империи инков, то вождь восстания на территории современной Боливии Тупак Катари был простым общинником. Выше уже упоминалось, что именно в аудиенсии Чаркас несколько представителей креольской верхушки впервые в Новом Свете призвали к независимости от Испании (с. 112–127).

Стремясь создать единую боливийскую нацию, Симон Боливар отменил рабство и повинности индейцев, хотя гражданами нового государства, в духе испанской Кадисской конституции 1812 г., объявлялись только владеющие ремеслом, не состоящие в домашнем услужении грамотные (с 1836 г.) мужчины старше 21 года или женатые. Он составил для нее уникальную конституцию (с. 160–161) — итог его разочарования в европейском либерализме: президент назначался пожизненно и имел право выбрать себе преемника, в трехпалатном парламенте третья палата цензоров также избиралась пожизненно, помимо известных трех ветвей власти, вводилась четвертая, «избирательная» (своего рода резерв для избрания законодательной власти и назначения в исполнительные органы), признавалась свобода совести, но католицизм объявлялся единственно допустимой религией (о последнем, к сожалению, в книге не сказано). На деле положения боливаровской конституции никогда не были претворены в жизнь, а относительную политическую стабильность принесло правление опиравшегося на креольскую верхушку генерала Андреса Санта­Круса (1829–1839), роковым шагом для которого стала попытка основать единую перуанско-боливийскую конфедерацию (с. 168–187).

В середине XIX в. генерал Мануэль Бельсу (президент в 1848–1855 гг.) впервые со времени независимости обращается и к индейскому большинству, в духе «консервативной утопии» защищая айлью, и к предпринимателям, пытаясь протекционистскими мерами укрепить местную промышленность (с. 218–247). В 1850 г. министр финансов при Бельсу Рафаэль Бустильо назвал айлью «удивительным экономическим институтом» и добавил: «…если бы во Франции были институты подобного рода, там не было бы безработицы, а народные массы не увлекались бы столь стремительно распространяющимися доктринами социализма» (с. 237). Разве не знакомо? — Ведь ровно тогда же Август фон Гакстгаузен и А. И. Герцен увидели в русской общине спасение от разрушительных социальных последствий современного им капитализма: для консерватора Гакстгаузена община как институт общественной и государственной стабильности сохраняла страну от революции, а для радикала Герцена — вела напрямую к социализму.

В 1876–1877 гг. в Санта­Крусе широкие массы поддержали «революцию равенства» креола Андреса Ибаньеса, вдохновленного Прудоном и выступившего против частной собственности на землю (с. 296–302). Здесь перед читателем встают по меньшей мере три важных вопроса. Как сочеталась в бельсизме и «революции равенства» заимствованная в первую очередь из французских книг идеология с тем, как она преображалась в сознании простых боливийцев? В какой степени мир индейцев, метисов и бедных креолов напоминал наблюдения, сделанные Э. П. Томпсоном в своих исследованиях низших слоев английского общества конца XVIII — первой трети XIX в. (Thompson 1971: 76–136; 1968; 1991 (cо сравнительными примерами); ср.: Scott 1976)? Наконец, как менялось традиционное индейское общество в XX в. и как осмыслить хорошо известные слова Че Гевары, что боливийские крестьяне его не понимают (с. 528)?

Революция 1952–1953 гг. и порожденный ею левый однопартийный режим 1954–1964 гг. (с. 470–502, 503–522) предприняли ряд действительно серьезных преобразований: были национализированы горная отрасль и самые крупные латифундии, земли которых были розданы крестьянам. К успеху реформы не привели, и в условиях гиперинфляции от окончательного хозяйственного краха Боливию спасла помощь США (с. 501), очевидно, опасавшихся анархии и дальнейшей радикализации в центре Южной Америки.

Итак, государственные эксперименты разного рода в конечном итоге скорее были неудачны, что ярче всего показывают поражения в войнах, а во второй половине XX в. — постоянно тяжелое экономическое положение подавляющего большинства боливийцев, устойчивое место Боливии среди бедных стран мира. Неудачами завершались мероприятия и военных режимов 1964–1982 гг. (с. 523–546), и пришедших им на смену левых социалистов, и неолибералов середины 1980­х — 1990­х гг. (с. 547–568). С 1970­х гг. заметную роль в обществе начинает играть наркоторговля (с. 545, 552, 565–567, 575).

Потому особенно интересны сегодня события нашего времени, «левый поворот» президента с 2006 г. Эво Моралеса — первого индейца во главе государства (с. 587–607). Курс Моралеса привлекает еще большее внимание после краха венесуэльского «боливарианского социализма» Уго Чавеса и кризиса левых в Бразилии в 2016–2017 гг. Люди, вышедшие из профсоюзов и левых партизанских групп (министром юстиции одно время была трудившаяся «в людях» с 13 лет индианка-кечуа Казимира Родригес, создательница профсоюза домашней прислуги), оказались, в частности, в состоянии по всем меркам успешно справиться с поддержанным государственным департаментом США опасным автономистским движением на богатом равнинном «полумесяце» и надежно заручиться поддержкой его населения (с. 595–597, 600). Согласно новой конституции 2009 г., страна была объявлена «многонациональным государством» (estado plurinacional), 36 языков стали государственными (с. 598), а значит — индейцы получили возможность учиться и на родных языках. «Социалистическая политика при макроэкономическом равновесии» (с. 591) позволила увеличить расходы бюджета в 3,3 раза и вести активную социальную политику, не разогнав инфляцию и сокращая внешний долг. От себя заметим, что ВВП Боливии при Моралесе растет со скоростью от 3,4 (2009 г.) до 6,5 (2013) процентов в год, и его не остановили даже столь хорошо знакомые отечественному читателю спады цен на газ в 2009 и конце 2014–2016 гг. Впрочем, страна пока остается бедной, все еще уступая по экономическим показателям Парагваю, Перу, Эквадору. В определенном смысле правительству Моралеса удается решать проблемы преодоления нищеты и создания базовой системы социального вспомоществования, которые европейские левые решали в первой половине XX в. Каким станет будущее Боливии? Связаны ли ее успехи исключительно с рациональным управлением газовой промышленностью и доходами от ее деятельности? Или нынешним властям страны (подчеркну, левым по убеждениям) удастся создать предпосылки для долгосрочного экономического роста? Преодолеет ли Боливия зависимость от экспорта природного сырья (c середины XVI в. — серебро, с середины XIX в. — олово и одно время каучук, а затем также ртуть, вольфрам и нефть, с 1990­х гг. — газ) и сможет ли создать очаги новой экономики? Эти вопросы было бы интересно подробнее обсудить в книге.

В книге встречаются истории, будто бы взятые со страниц Габриэля Гарсиа Маркеса: например, о генералах Хосе Бальивиане (президент в 1841–1847 гг.) и упомянутом выше Мануэле Исидоре Бельсу, своего рода библейский рассказ о Давиде, Урии и Вирсавии, только с иным концом. Бальивиан влюбился в жену Бельсу, дочь аргентинского генерала, писательницу Хуану Мануэлу Горрити и отослал Бельсу в пограничный гарнизон. Подозревая неладное, Бельсу неожиданно вернулся домой, и после резкого объяснения Бальивиан разжаловал Бельсу в солдаты, но последний, затаив гнев и обиду, вскоре поднял восстание и в конечном итоге, после года запутанного, но хотя бы не кровопролитного противостояния, пришел к высшей власти в стране (с. 219).

Высказанные в этой рецензии замечания говорят скорее не о недостатках, а о задачах, которые можно было поставить, например, при развитии замысла однотомных историй стран Латинской Америки. Том снабжен иллюстрациями, но, к сожалению, содержит только две карты: показана территория страны «с птичьего полета», но детально представлен территориальный спор в Гран­Чако (с. 13, 409). Следует отдельно отметить труд бессменных сотрудников издательства «Наука» — редактора В. М. Черемных и художника В. Ю. Яковлева: читатель не встретит в «Истории Боливии» привычные в современном отечественном научном книгоиздании редакторские просчеты, она снабжена подробным именным указателем, выпущена в красивом переплете, но, увы, маленьким тиражом.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Альперович, Лавров 1960 — Альперович М.С., Лавров Н.М. Очерки новой и новейшей истории Мексики, 1810–1945. М.: Соцэкгиз, 1960. 511 c.

Зайцев 2016 — Зайцев Д.Т. Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева. М.: АНФ, 2016. 712 с.

История Перу 2000 — История Перу с древнейших времен до конца XX века / отв. ред. С. А. Созина, И. И. Янчук. М.: Наука, 2000. 476 c.

Латинская Америка в советской печати 1964–2011 — Латинская Америка в советской печати. Вып. 1–20 (с вып. 16 — Латинская Америка в российской печати; с вып. 19 — Латинская Америка, Испания и Португалия в российской печати). М.: ИЛА РАН, 1964–2011 [лит. с 1946 г.].

Очерки истории Аргентины 1961 — Очерки истории Аргентины / отв. ред. В. И. Ермолаев. М.: Соцэкгиз, 1961. 573 с.

Очерки истории Бразилии 1962 — Очерки истории Бразилии / отв. ред. В. И. Ермолаев. М., 1962. 569 с.

Очерки истории Чили 1967 — Очерки истории Чили / отв. ред. Н. М. Лавров. М.: Наука, 1967. 530 с.

Очерки истории Кубы 1978 — Очерки истории Кубы / отв. ред. Н. М. Лавров. М., 1978. 603 с.

Чудинов 2007 — Чудинов А.В. Французская революция: история и мифы. М.: Наука, 2007. 307 c.

Arguedas 1991 — Arguedas A. Historia de Bolivia. T. 1–5. La Paz: Juventud, 1991 [1922–1929].

Cañizares­Esguerra 2017 — Cañizares­Esguerra J. On Ignored Global “Scientific Revolutions” // Journal of Early Modern History. Vol. 21 (2017). P. 420–432.

Dupâquier 1979 — Dupâquier J. La Population française aux XVIIe et XVIIIe siècles. P.: PUF, 1979. 128 p.

Finot 1946 — Finot E. Nueva historia de Bolivia: ensayo de interpretación sociológica de Tiwanaku a 1930. Buenos Aires: Fundación Universitaria Patiño, 1946. 382 p.

Histoire mondiale de la France 2017 — Histoire mondiale de la France / dir. par P. Boucheron. Paris: Seuil, 2017. 800 p.

Jessop 2015 — Jessop B. The State: Past, Present, Future. L.: Polity, 2015. 248 p.

Klein 1982 — Klein H.S. Bolivia: The Evolution of a Multi­Ethnic Society. N. Y.: Oxford University Press, 1982. 368 p.

Klein 2011 — Klein H.S. A Concise History of Bolivia. Rev. ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. 376 p.

Mann 2013 — Mann M. The Sources of Social Power. Vol. 4. Globalizations, 1945–2011. N. Y.: Cambridge University Press, 2013. 496 p.

Meza, Mesa 2012 — Meza J., Gisbert T., Mesa C. Historia de Bolivia. 8a. ed., actualizada y aumentada. La Paz: Gisbert, 2012. 792 p.

Platt 1984 — Platt T. Liberalism and Ethnocide in the Southern Andes // History Workshop Journal. Vol. 17. № 1 (March 1984). P. 3–18.

Scott 1976 — Scott J.C. The Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in Southeast Asia. New Haven (Ct.): Yale University Press, 1976. 254 p.

Thompson 1991 — Thompson E.P. Customs in Common: Studies in Traditional Popular Culture. L.: New Press, 1991. 592 p.

Thompson 1968 — Thompson E.P. The Making of the English Working Class. Rev. ed. L.: Penguin, 1968. 676 p.

Thompson 1971 — Thompson E.P. The Moral Economy of the English Crowd in the 18th Century // Past & Present. № 50 (Feb. 1971). P. 76–136.

Tyrrell 2007 — Tyrrell I. Transnational Nation: United States History in Global Perspective since 1789. Basingstoke: Palgrave, 2007. 288 p.

Valencia Vega 1984–1988 — Valencia Vega A. Historia política de Bolivia. Vol. 1–7. La Paz: Juventud, 1984–1988.

Andean lessons

Rev.: Istoriia Bolivii s drevneishikh vremen do nachala XXI veka / otv. red. E. A. Larin, A. A. Shchelchkov. Moscow: Nauka, 2015. 699 p.

Isserov Andrey A. — Ph.D. in history, associate professor, National Research University “Higher School of Economics”; senior research fellow, Institute of World History, RAS (Moscow) 

 

[1] Отечественный читатель уже хорошо знает историю старообрядческой общины в Боливии (Зайцев 2016).

[2] На плохо исследованную историю масштабных технических нововведений в Потоси, в которой в т. ч. участвовали индейцы, обратил внимание Хорхе Каньисарес­Эсгерра (Cañizares­Esguerra 2017: 421–422). 

[3] По разным оценкам, в 1730–1780 гг. производство зерновых в Чаркас росло на 1,09 или 1,32 % в год (с. 89), а население в XVIII в. росло на 1,22 % в год. Для сравнения, во Франции в 1709–1780 гг. валовый продукт сельского хозяйства вырос на 40 %, а население в XVIII в. — на 35,3 % (Чудинов 2007: 281; Dupâquier 1979: 34–35).

[4] Статистические данные см. на сайте боливийского Национального института статистики. URL: www.ine.gob.bo/ (дата обращения: 17.01.2018).

[5] Кстати, в главе про боливийскую историческую науку А. А. Щелчков упоминает современного исследователя Роберто Чоке Канки, который критически оценивает войну с метрополией: «…независимость оказалась враждебна индейским народам и ничего им не дала» (с. 661).

252

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь