А. С. СТЫКАЛИН Рец.: The Revolution of 1989. A Handbook / Wolfgang Mueller, Michael Gehler, Arnold Suppan, eds. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2015

При цитировании ссылаться на печатную версию журнала: Стыкалин А.С. Рец.: The Revolution of 1989. A Handbook / Wolfgang Mueller, Michael Gehler, Arnold Suppan, eds. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2015. 708 p. // Историческая Экспертиза. 2020, №1 (22). С. 240-255.

 

Ключевые слова: Восточная Европа, перестройка, М. С. Горбачев, крах коммунистических режимов, окончание холодной войны, объединение Германии.

Аннотация. Рецензируется опубликованный Австрийской академией наук коллективный труд, посвященный кардинальным переменам в мире на рубеже 1980–1990-х гг. — падению коммунизма в Восточной Европе, окончанию холодной войны, объединению Германии и их последствиям для международных   отношений.

DOI 10.31754/2409-6105-2020-1-240-255 

Стыкалин Александр Сергеевич — кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва); zhurslav@gmail.com

 

Рецензируемая  книга,  подготовленная как итоговый продукт большого международного проекта, выполненного под эгидой Австрийской академии наук, представляет собой по сути фундаментальную коллективную монографию с участием более двух десятков авторов из десятка стран. Предмет их исследования — революционные перемены конца 1980-х гг. в странах распавшейся системы мирового коммунизма, рассмотренные в самом широком  историческом контексте как важнейшая составная часть более масштабных геополитических изменений, связанных с прекращением холодной войны, распадом биполярной системы международных отношений. Хотя в работе представлен также советский и китайский опыт, основное внимание уделено странам Центральной и Юго-Восточной Европы, вошедшим в 1945 г., по итогам Второй мировой войны в сферу влияния СССР и пребывавшим в ней до тех пор, пока  центр  силы,  коммунистическая сверхдержава, Советский Союз не утратил способности удерживать эти регионы под своим контролем.

 

Как показывает приведенный в книге огромный материал, падение коммунистических режимов на европейском континенте явилось закономерным следствием ослабления СССР, проигравшего прежде всего в экономическом соревновании с Западом и уже не способного к концу 1980-х гг. контролировать сферу своих непосредственных геополитических интересов — не столько силовыми средствами (хотя война в Афганистане показала лимиты и в этом отношении), сколько при помощи финансовых вливаний. Ведь пропорционально ослаблению советского влияния возрастало западное. Это хорошо понимали и в Москве. Так, М. С. Горбачев 1 ноября, уже после падения в ГДР команды Э. Хонеккера, в беседе с новым и через неделю тоже обанкротившимся руководителем СЕПГ Э. Кренцем признал, что в первую очередь именно внешне- экономические факторы, в частности, растущая зависимость Польши и Венгрии от Запада и фактический проигрыш СССР  в  конкуренции с западными экономиками теперь уже и на восточноевропейском поле, делают неэффективной любую попытку силового воздействия Москвы  на  происходящие  процессы:

 

«В Венгрии и Польше сейчас сложи- лось такое положение, что им, как говорится, деваться некуда, настолько они погрузились в финансовую зависимость от Запада. Сейчас кое-кто нас упрекает: куда, мол, смотрит Советский Союз, почему он позволяет Польше и Венгрии “уплывать” на Запад. [Но] мы ведь не можем взять на содержание Польшу» (Горбачев 2010а: 373). Именно неконкурентоспособность социалистической экономики, невозможность даже в самых развитых из соцстран достичь уровня жизни, хоть сколько-нибудь сопоставимого с западным, окончательно делегитимизировали коммунистические режимы в глазах соотечественников. Граждане ГДР, в массовом порядке устремившиеся летом 1989 г. в Австрию через открывшуюся венгерско-австрийскую границу, ногами голосовали против «реального социализма», так же как это делали и многие тысячи людей из поколения их отцов до строительства Берлинской стены в 1961 г. При этом об обновлении, наполнении новым содержанием существующей системы, о построении «социализма с человеческим лицом» (как это пытались делать в Чехословакии 1968 г.) речь если где и шла, то только в кабинетах правящих партий, уже вполне готовых в сложившихся условиях поделиться властью со своими оппонентами, еще недавно находившимися вне закона. Доминирующим же был лозунг «возвращения в Европу», под которой понималась, разумеется, не довоенная Европа, а некая считавшаяся столбовой дорога развития, с которой народы региона свернули не по своей воле в конце 1940-х гг., оказавшись в сфере влияния сталинского режима. Представления о воз- вращении в Европу, т. е. к ценностям западного mainstream’а, связывались в массовом, но особенно в интеллигентском сознании с «нормальной» рыночной экономикой, гражданским обществом (которое в развитом виде ранее мало где существовало в географическом пространстве, о котором идет речь), с более высокими жизненными стандартами.

 

Роль внутренних оппозиционных движений в подготовке нового эта- па в развитии восточноевропейских государств варьировалась от страны к стране. Маргинальные и по большей части разгромленные диссидентские группы в Румынии эпохи Чаушеску не могли идти, конечно, ни в какое сравнение с 10-миллионной польской Солидарностью начала 1980-х. При всем при этом показательно многообразие оппозиционных движений, зачастую только опосредованно носивших политический характер, как, например, сообщества экологические или же связанные с протестной молодежной субкультурой (так, роль неформальной музыкальной культуры в общественном подъеме конца 1980-х под лозунгами национальной независимости показана на примере республик Балтии в статье К. Брюггеманна).

 

Как бы то ни было, сугубо внутренние факторы не привели бы к столь быстрому краху восточноевропейских коммунистических режимов, если бы не совокупность внешних обстоятельств, среди которых решающее значение приобретали процессы, происходившие в главной стране социализма — в СССР. Как заметил один из видных французских политологов, Жак Левек, наиболее удивительным феноменом 1989 г. был не коллапс уже давно дышавших на ладан коммунистических режимов Восточной Европы, а изменившееся отношение руководства СССР к происходившему у его ближайших соседей. При этом надо сказать, что такой быстроты перемен западные наблюдатели, конечно, не ожидали. 

 

Начало перестройки в СССР было воспринято на Западе с очевидным недоверием, однако к 1989 г. совершенно отчетливо проявляются свидетельства принципиальных изменений советской внешней политики на восточноевропейском направлении. Большую роль в поисках новых, несиловых методов решения проблем в отношениях с союзниками сыграл афганский опыт. 31 октября 1989 г. А. Н. Яковлев в беседе с З. Бжезинским довольно откровенно говорил о том, что именно события в Афганистане явились тем решающим фактором, который подвигнул советских лидеров к отказу от дальнейшего использования своих вооруженных сил за пределами страны: «Афганистан, наверно, при всем негативе имеет один положительный момент для нас. На примере Афганистана мы пришли к выводу, что ни один советский солдат не должен находиться за рубежом в целях ведения боевых действий» (Яковлев 2008: 375). Но об ущербности силовых решений говорили и китайский Тяньаньмэнь, про- изведший тем более сильное впечатление на Горбачева, что он посетил Китай в мае 1989 г., совсем незадолго до этой трагедии, и ввод войск в Тбилиси в апреле 1989 г., возымевший огромный общественный резонанс по всему СССР. Это не помешало, впрочем, дезориентированной власти в ее тщетном стремлении сохранить целостность союзного государства и дальше, уже после падения коммунизма в Восточной Европе, прибегать к силе в Баку (события черного января 1990 г.), Вильнюсе, Риге…

 

Очевидно, что и в самой власти (центральной и местной) сосуществовали и противоборствовали совершенно разные тенденции. При этом в глазах всего мира имела особое значение позиция того деятеля, с которым и ассоциировалась политика перестройки, и персональная роль которого действительно была вели- ка. В центре внимания А. С. Грачева, одного из ключевых кремлевских спичрайтеров конца 1980-х — система взглядов М. С. Горбачева, осознававшего необходимость глубоких структурных реформ экономически неэффективной и по сути недемократичной общественной системы. Суть «нового политического мышления», возведенного с его подачи в ранг од- ной из базовых идеологем, заключалась во внешнеполитическом плане как раз в принципиальном отказе от силовой реакции на возникавшие вызовы. Новый советский лидер понимал (если даже на практике внутри страны в условиях начавшегося распада союзного государства и не всегда был последователен), что силовые методы не только скомпрометируют перестройку в глазах международной общественности, но и не принесут  желаемого  эффекта с точки зрения долгосрочных интересов СССР, в том числе в непосредственной сфере его геополитического влияния. Они лишь еще более снизят доверие в мире к СССР, углубив так- же пропасть между народом и власть предержащими в самих странах Восточной Европы и загнав вглубь, но не разрешив стоявшие перед этими странами внутриполитические проблемы (об этом более всего свидетельствовала активизация оппозиционных движений, требовавших среди прочего и коренной переоценки прежних советских силовых акций — в Венгрии в 1956 г., в Чехословакии в 1968 г.). Конкретными шагами, направленными на снижение международной напряженности в духе нового политического мышления, стали отказ от конфронтационности и воз- обновление нормального  диалога с США, прекращение войны в Афганистане, полная нормализация отношений с Китаем, отказ от давления на Польшу, где развернулась острая внутриполитическая борьба. С другой стороны, Горбачев (это следует из многих его выступлений перед зарубежными деятелями) не хотел, чтобы создалось впечатление о навязывании политики перестройки другим государствам, исходя из того, что никто лучше местных элит не может определиться с методами, подходящими для решения существовавших в самих этих странах проблем.

 

Подход Горбачева к внешнеполитическим вопросам, по мнению А. С. Грачева, свидетельствовал о возникновении в СССР в недрах советской системы альтернативной политической культуры, ориентированной на отказ от применения силы. Вместо достижения баланса сил на первый план все более выходило достижение баланса интересов. Этот процесс должен был в идеале приобрести и свое внутри- политическое измерение — в диалоге с собственным обществом, через организации, представляющие все многообразие общественных (в том числе национальных, региональных) интересов. Однако быстрое развитие центробежных тенденций, обострение межэтнических противоречий (армяно-азербайджанский конфликт и др.) и естественная заинтересованность центра в сохранении целостности союзного государства заставляли решать возникавшие острые проблемы в пожарном порядке, что совершенно не оставляло перспектив для пере- хода к новой модели отношений. Реальным  практическим  воплощением «нового политического мышления» стало, наряду с активизацией переговорного процесса с Западом, предоставление свободы выбора восточно- европейским странам, которым было предложено выискивать оптимальные решения с учетом их собственных экономических и геополитических интересов.

 

Надо иметь, однако, в виду, что вплоть до осени 1989 г. Москва фактически не давала сигналов о своем невмешательстве во внутренние дела восточноевропейских стран в случае, если в них возникнет угроза социализму. Лидеры оппозиционных протестных движений, нацеленные на взятие власти, не могли с уверенностью определить, где пролегает та грань терпимости, переход через которую чреват силовой реакцией со стороны Кремля. В принципе такой реакции нельзя было исключать, учитывая неоднозначность настроений внутри советской элиты. Это показали и некоторые вышеупомянутые события в пределах СССР — в Прибалтике, Грузии, Азербайджане.

 

При этом ознакомление со всеми выступлениями Горбачева за осень 1989 г. и первые месяцы 1990 г. под- водит к выводу об идеализме этого деятеля, долгое время ждавшего встречного движения от Запада в интересах создания «общеевропейского дома» при признании происходящих в Восточной Европе перемен именно как обновления социализма. Показательны его повторявшиеся на встречах с иностранными политиками филиппики в защиту якобы сохранявшейся социалистической перспективы, только более гуманной. Это касалось и его отношения к возможностям сохранения в Европе существующей блоковой конфигурации, которая если в будущем и изменится, то, по его мнению, только при одновременном роспуске обоих блоков в едином «общеевропейском доме». Так, даже после формирования в Польше некоммунистического правительства во главе с Т. Мазовецким он все еще надеялся, что заинтересованность польской элиты в статус-кво на международной аре- не (тем более в свете актуализации германского вопроса) гарантирует ее приверженность Варшавскому договору. Соответственно и министр иностранных дел Э. А. Шеварднадзе по итогам посещения Румынии в на- чале 1990 г. выразил мнение о том, что с падением одиозного режима Чаушеску больше нет препятствий для реформирования как Организации Варшавского договора (ОВД), так и СЭВ. Все это воспринимается сегодняшним взглядом не столько как оппортунистическая склонность к сдаче позиций во имя воплощения неясных политических идеалов, сколько как запаздывание с оценкой ситуации, а часто и нежелание трезво взглянуть в глаза реальности. Советский лидер (а в определенной мере, наверно, и его ближайшее окружение) недооценил степени компрометации идеи социализма в сознании населения Восточной Европы, он долго не хотел признать очевидное: социализм как идеология и политическая практика проиграл соревнование в борьбе за умы и сердца людей, и любые прогнозируемые изменения в мире будут происходить теперь на основе западных ценностей. Показательна в этом смысле беседа Горбачева с новым чехословацким президентом В. Гавелом, посетившим в конце зимы 1990 г. Москву. У чехов на основании их исторического опыта, говорил советскому лидеру Гавел, само слово «социализм» ассоциируется прежде всего с навязанной им извне формой правления.

 

К этому времени полный крах общественной системы в ГДР и ускорившийся процесс объединения Германии открыли близкие перспективы коренной перекройке всей европейской конфигурации, при которой совсем не оставалось больше места не только для организаций типа СЭВ и ОВД, но и для такого феномена, как «реальный социализм». Полностью исчерпала себя к 1991 г. и идея перестройки, ибо к этому времени со всей определенностью выяснилось, что система, сложившаяся в СССР, не подлежала ре- формированию. Встав на путь искреннего реформатора социализма, Горбачев объективно оказался его главным могильщиком, так, в сущности, и не успев осознать, находясь у власти, подлинную суть выпавшей на его долю исторической миссии. Несомненной заслугой его политики явилось то, что в большинстве европейских социалистических стран переход к новому качеству оказался бескровным. Как заметил крупный британский политический мыслитель Т. Гартон-Эш, если символом Великой французской революции была гильотина, то  ровно через 200 лет символом восточноевропейских революций 1989 г. стал круглый стол, явившийся в Польше и Венгрии формой перехода к плюралистической системе и альтернативным выборам.

 

Явное исключение составила, конечно, Румыния — не только потому, что режим Чаушеску оказался слишком «перезревшим плодом» (в действительности не намного более пере- зревшим, чем режим «послеавгустовской нормализации» в Чехословакии с ее абсолютно бескровной «бархатной революцией» 1989 г.), но в силу целого ряда факторов, включая неподготовленность внепартийной оппозиции взять власть, ее явную слабость в сравнении с претендовавшими на ту же власть партаппаратчиками третьего эшелона и силовиками. Жертвами драматических декабрьских событий в Румынии стали более тысячи человек, и все же гражданских войн в странах Восточной Европы удалось избежать, в том числе в силу неукорененности коммунистических режимов в обществах  соответствующих  стран. Возможно, сыграл определенную роль и страх перед повторением китайского Тяньаньмэня (см. очерк П. Вамоша). Если даже допустить, что Хонеккер в Восточном Берлине и еще более Чаушеску в Бухаресте восприняли на определенном этапе китайские методы как руководство к действию, трагические события 4 июня 1989 г. в Пекине в целом стали фактором, сдерживавшим и властные структуры, и оппозицию в странах Восточной Европы в их противостоянии. И те, и другие стремились избежать кровопролития.

 

В этом плане исключение составила уже не Румыния, а внеблоковая федеративная Югославия с ее доморощенным, а не принесенным, навязанным извне коммунизмом. При этом в Югославии, где события приняли более трагический, чем где бы то ни было, включая СССР, характер, линия размежевания в основном совпадала с линиями расселения этносов; в этом смысле тоже приходится говорить не о гражданской войне, а о череде конфликтов и даже войн меж- национальных. В Югославии (как показано и в статьях рецензируемого сборника) развитие конфликтов сразу перешло в русло именно межнациональных противостояний, и да- же раскол правящей партии принял форму расхождения по своим национальным «квартирам».  При  этом в Сербии коммунисты надолго суме- ли сохранить власть, позиционируя себя как национальная сила и про- водя политику методами, которые только обостряли существующие на постъюгославском пространстве перманентные межэтнические конфликты. В той же связи можно было бы заметить, что посткоммунисты (хотя и в иных условиях) надолго остались у власти также в Румынии и Болгарии, где развитие событий в каждом случае приобрело свой специфический характер с учетом как расклада внутриполитических сил, так и этнической структуры населения. Повсеместно в Восточной Европе на  рубеже  1980–1990-х  гг. в условиях кризиса коммунистических режимов вышли на поверхность и межэтнические противоречия в политических движениях, затем в пол- ной мере проявившиеся в настоящих войнах, сопровождавших распад Югославии, в резко контрастировавшем с ними мирном разводе Чехии и Словакии, в румыно-венгерских конфликтах 1990 г. в Трансильвании и др. Кстати, критика национальной политики режима Чаушеску в Румынии стала в конце 1980-х гг. одним из главных факторов консолидации внутриполитической    оппозиции в соседней Венгрии. В книге приводится неверное мнение (с. 275) о том, что в Венгрии оппозиция формировалась прежде всего внутри правящей партии. Само складывание внутри ВСРП реформаторского крыла явилось на самом деле ответом на вызовы внепартийной оппозиции. 

 

Национальный фактор играл решающую роль в переменах в республиках советской Балтии, где народным фронтам как широким движениям с ярко выраженными национальными целями оппонировали формировавшиеся антиперестроечные движения, позиционировавшие себя как платформы противостоявших усилившемуся национализму неоднородных сил, не всегда четко про- коммунистической и просоветской ориентации. Дезинтеграционные процессы в экономике сопровождались «парадом политических суверенитетов», сознательным отмежеванием, а затем и прямым разрывом части местных элит с московским центром.  В  этих  условиях  раскол охватил и компартии, что особенно отчетливо проявилось в Литве. При этом любые попытки восстановления статус-кво, поддержанные Кремлем, только усиливали в широких массах «титульного» населения балтийских республик стремление «жить по собственным правилам». Немалую роль в конституировании оппозиции играла историческая память, воспоминания о собственной утраченной государственности. 50-летний юбилей начала Второй мировой войны, договоренностей между Сталиным и Гитлером и их последствий, включая ликвидацию государственности балтийских стран, дал идеологам новых национальных движений возможность активнее апеллировать к историческим традициям и при- влек к этим движениям большее международное внимание.

 

Коренные перемены в Восточной Европе происходили в эпоху, когда достижения научно-технической революции открывали новые, в 1956 и даже 1968 гг. (не говоря уже о более ранних эпохах) еще невиданные возможности не только позиционирования мировому общественному мнению политических программ, но и прямого транслирования самого хода событий. Конечно, процесс разрушения к востоку от Берлинской стены образа западного врага и тесно связанное с ним размывание идеологических устоев коммунистических режимов начались задолго до 1989 г., и здесь тоже главную роль сыграли СМИ. Так, фотография архитектора новой германской восточной политики В. Брандта, коленопреклоненного перед мемориалом жертвам Варшавского восстания, перевесила многие тысячи страниц пропагандистских текстов, разоблачающих западногерманских реваншистов. К концу 1980- х ситуация стала принципиальной иной. В августе 1989 г. миллионы людей во всем мире могли уже смотреть прямые телерепортажи с панъевропейского пикника на венгерско-австрийской границе в условиях ее открытия для тысяч устремившихся на Запад (через более либеральную Венгрию) восточных немцев. А еще через три месяца не только был анонсирован СМИ, но и широко транслировался по западногерманскому телевидению сам процесс падения Берлинской стены, воочию наблюдаемый на всех континентах. 

 

Новые технические средства не толь- ко позволяли стирать грань между виртуальным миром телешоу и реальной действительностью. Они формировали мощнейший фактор прямого влияния на ход события. Репортажи западных телестудий, с прорывом железного занавеса все более доступные и в странах восточного блока, выводили к стене все больше и больше молодежи ГДР, побуждая ее непосредственно участвовать в историческом действе. Те же репортажи воодушевили и чехов, предпринявших начиная с 17 ноября решающее наступление на свой обветшавший «режим нормализации». Переданное западными СМИ и, как оказалось, ложное сообщение о гибели одного из студентов только радикализировало ситуацию в Праге. Трудно пере- оценить роль электронных СМИ и в делигитимизации и последующем падении режима Чаушеску, с началом перестройки полностью утратившего свою прежнюю внешнеполитическую роль диссидента в советском блоке и теперь уже воспринимавшегося на Западе как фактор, препятствовавший позитивным переменам в мире. Дело не только в мобилизации масс на борьбу с репрессивным режимом радиостанцией «Свободная Европа» и другими носителями информации. Не будет преувеличением сказать, что Чаушеску потерял власть в стране в тот самый момент, когда миллионы румын, смотревших по государственному телеканалу репортаж с его выступления на митинге 21 декабря, увидели не просто его растущую неуверенность в себе, а поистине животный страх диктатора, полностью утратившего контроль над ситуацией. Кстати, в конкретном случае с декабрьской революцией в Румынии передаваемые западными агентствами преувеличенные данные о масштабах человеческих жертв лишь нервировали толпу, и это явно не способствовало нормализации положения в стране.

 

Революционные изменения в каждой из стран Восточной Европы не были изолированными явлениями в силу общности целей и задач. Каждая из сил, своими действиями определявших ход событий, испытывала немалые внешние влияния. Еще до начала бурных перемен оппозиционные диссидентские движения в разных странах поддерживали связи между собой, чему зачастую способствовала близость идейных про- грамм, проектов реформирования экономики и политической системы (в той или иной мере это касалось и советских либеральных диссидентов, и активистов национальных движений в балтийских республиках).

 

По мере происходивших в 1989– 1990 гг. подвижек на политической арене и приобщения бывших оппозиционеров к власти эти связи при- обретали новое качество. В первые годы перестройки, вплоть до весны 1989 г., именно импульсы, исходившие из Москвы, стимулировали перемены в Восточной Европе, особенно важной вехой явились под- готовка и проведение в мае 1989 г. первого съезда народных депутатов. Он, несомненно, повлиял на активизацию оппозиционных движений в странах Восточной Европы, включая Польшу, где как раз вступила в решающую стадию борьба за места на выборах в сейм. Однако с конца 1989 г. возобладало обратное влияние, т. е. воздействие событий в Восточной Европе на ситуацию в СССР, что стало одним из факторов, ускоривших крах Советского Союза (см. очерк Э. Г. Задорожнюк). 

 

На Западе внимательно следили за событиями, и вопрос о том, на ко- го делать ставку на посткоммунистическом пространстве — на провластных партийных либералов или на более радикальные оппозиционные движения, не имевшие прочных институциональных опор в Болгарии, Румынии, Югославии, не всегда решался настолько легко, насколько это может показаться на первый взгляд. В период нового обострения холодной войны на рубеже 1970– 1980-х западными фондами и СМИ оказывается более активная поддержка оппозиционерам в государствах восточного блока, выступавшим с правозащитными требованиями. Но даже в странах Средней Европы с более развитой внепартийной оппозицией западные спецслужбы проявляли осторожность. Показательно, например, что во время бурных событий в Польше начала 1980-х они даже не предупредили в декабре 1981 г. польских оппозиционеров о готовившихся правительством В. Ярузельского мерах по введению военного положения. В более широком плане вопрос о роли Запада в расшатывании и конечном падении восточноевропейских коммунистических режимов до сих пор дискутируется. Из западноевропейских лидеров наибольшее влияние на ход событий в Восточной Европе оказал римский папа Иоанн Павел II. Огромная харизма поляка-понтифика была мощнейшим фактором, консолидировавшим оппозицию и постоянно присутствовавшим в польской общественной жизни. Начиная с его визита на родину в июне 1979 г., когда он при стечении невиданного количества слушателей заговорил о человеческом достоинстве как главной ценности, этот фактор оказывал воз- действие на ход событий, не ограничивавшееся одной лишь Польшей. При этом в среде клира долгое время сохранялись опасения, что слишком резкое вмешательство Ватикана в восточноевропейские дела может только усилить ответное давление властей и создать угрозу положению церкви, а значит миллионов верующих. 

 

Из очерков, собранных в книге, предстают во всем своем многообразии и динамике западные отклики на советскую перестройку. Так, М. Тэтчер с приходом к власти Горбачева ранее многих других политиков Запада предрекала скорую разрядку напряженности в международных отношениях. Однако другие были склонны видеть в перестройке лишь некую аберрацию, отклонение от нормы, за которым вполне может последовать возвращение к прежним, устоявшимся принципам советской внешней политики. Сдержанное отношение к происходящему объяснялось и тем, что опасались жесткой советской реакции на возможное усиление западного вмешательства в дела восточного блока. Только осе- нью 1989 г., когда события в бывшей сфере влияния СССР приобрели необратимый ход, прежняя сдержанность сменяется повышенной активностью, оказывается мягкое, но вполне определенное давление на СССР в целях окончательного торжества западных представлений о будущем Европы,  вызывавшее  (это  видно из записей многих бесед советско- го лидера с иностранцами) нервную реакцию Горбачева, не способного поступиться некоторыми принципа- ми и видевшего себя реформатором, но отнюдь не разрушителем существующей системы. 

 

Учитывая роль сталинской советизации стран Восточной Европы в возникновении холодной войны, вполне логичным было предположить, что с ослаблением советского контроля над регионом, а затем и фактическим уходом СССР этот тип конфронтации отойдет в прошлое, соответственно и Восточная Европа перестанет быть одним из фронтов холодной войны. Давление Запада на бывшие социалистические страны в целях принятия их новыми элитами определенных программ развития приобретает нефорсированные и преимущественно экономические формы. Опасаясь ослабления позиций Горбачева и его команды, западные державы воздерживаются от слишком активного вмешательства во внутри- политическую жизнь этих стран, резонно полагая, что назревший отказ от однопартийности, легализация оппозиции с последующим проведением свободных выборов приведут и так к кардинальному изменению политических систем. Благодаря такой позиции стороны сумели из- бежать конфликтов при  разрешении спорных ситуаций. Осенью 1989 г. западные эмиссары, включая З. Бжезинского, посетившего Москву и встречавшегося с М. С. Горбачевым в конце октября, не ставили вопроса о выходе Польши и Венгрии из ОВД, несмотря на существенные подвижки во власти в этих странах. Они также дистанцировались от поддержки устремлений некоторых политических сил в республиках Балтии вывести их из СССР. Новые лидеры стран Восточной Европы бы- ли радикальнее в постановке целей, выдвигая, в частности, требования о выводе советских войск и скорейшем роспуске ОВД. 

 

Большое внимание в книге уделено германскому вопросу, его разрешению в контексте окончания холодной войны и распада биполярной системы. Ведь объединение Германии, коренным образом переформатировавшее политическую карту Европы, стало одним из главных следствий перемен рубежа 1980–1990-х гг. После отстранения в октябре одиозного Э. Хонеккера коммунистическая элита ГДР достаточно адекватно оценивала ситуацию, понимая, что силовые методы в сложившихся условиях безнадежны. Она фактически не оказывала больше сопротивления, что сделало возможным и быстрое снесение Берлинской стены. При этом даже некоторые из оппозиционеров режима оказались не готовы к столь динамичному развитию событий. Часть из них (на левом фланге политической жизни) питала некоторые иллюзии относительно реформирования второго германского государства. Вообще в момент снесения стены мало кто за пределами страны ожидал, что вопрос объединения двух Германий настолько быстро встанет в повестку дня текущей политики. Однако в обществах обеих Германий тяга к воссоединению была настолько велика, что канцлер Г. Коль не мог не воспользоваться положением, чтобы воплотить мечту не одного поколения немцев о преодолении раскола нации. Уже в сентябре на съезде ХДС он говорил о том, что ускорившееся развитие событий в Европе может в недалеком будущем создать возможности для восстановления утраченного единства «фатерланда». А в свете некоторых его резонансных заявлений, сделанных начиная с конца ноября, германский вопрос в течение считанных недель выходит на первый план, так что внимание международного общественного мнения от восточно- европейских революций все более переакцентировалось на пути разрешения именно этого вопроса.

 

Реакция международного общественного мнения была настороженной. Нежелание смириться с новым вызовом стоило карьеры М. Тэтчер.

 

«Железная леди» так и не смогла принять перспективу объединения Германии. В условиях, когда и позиция собственного, британского МИДа была более сдержанной, не- способность Тэтчер дать адекватный ответ на германский вызов, выработать более  реалистический взгляд на возможности западноевропейской интеграции с участием Германии ослабила ее внутриполитические позиции. Ее отставка произошла через неполные 2 месяца после германского объединения. Ф. Миттеран, как и подобает французскому политику, тоже очень сдержанно отнесся к планам объединения Германии и на этой почве нашел общий язык с Горбачевым. «Реальная проблема сегодня — Германия, — говорил он в телефонной беседе с Горбачевым 14 ноября 1989 г. — Ситуация здесь противоречива. Конечно, когда народ проявляет сильную волю, вы- сказывает ее, — трудно это не учитывать. Точно так же трудно не учитывать то, что граница между двумя Германиями — это не то же самое, что граница, разделяющая разные народы. С другой стороны, в Европе никто не хочет, чтобы на континенте произошли глубокие пертурбации в результате объединения Германии, которое неизвестно что принесет. <…> Все считают, что германская проблема развивается слишком стремительно» (Горбачев 2010б: 530). О недопустимости искусственного подталкивания процессов, происходящих в Европе, постоянно говорил многим своим западным собеседникам Горбачев. Вместе с тем президент Франции проявил больше гибкости, нежели премьер-министр Великобритании, постаравшись использовать неминуемое объединение двух Германий в интересах ускорения процесса европейской интеграции. 

 

Хотя европейское общественное мнение в целом настороженно восприняло перспективу объединения Германии, запущенный усилиями прежде всего Бонна процесс уже было невозможно остановить, по мере усиливавшейся политической нестабильности в ГДР росли масштабы вмешательства в ее дела западных соседей. Еще в декабре 1989 г. Горбачев буквально в  каждой  своей  беседе с иностранными политиками в довольно категоричной форме указывал на несвоевременность германского объединения, однако уже 20 января 1990 г. Шеварднадзе в ходе одной из встреч с представителями Западной Германии фактически признал, что такой перспективы не избежать. Усугубляющийся экономический кризис в СССР и усилившиеся центробежные тенденции внутри Союза (особенно процессы, происходившие в Балтии) не позволили Москве проявить активность в сдерживании процессов германского объединения. Как раскол Германии был неотъемлемой составной частью раскола Европы, так и ее объединение, в силу центрального положения страны на континенте, стало решающей предпосылкой создания Единой Европы и происходило в рамках общеевропейских процессов.

 

Роль исторической памяти в про- исходивших в Восточной Европе революционных изменениях также не избежала внимания составителей и авторов книги. Так, в чехословацкой «бархатной революции» присутствовала память как о 1918 г. (образование чехословацкого государства), так и о 1938–1939 гг. (мюнхенское соглашение и последовавший за ним крах Чехословакии), о 1948 г. (установление полной власти компартии вследствие путча), о 1968 г. (Пражская весна и ее подавление). На первый план выходили события, связанные с борьбой за национальную независимость, ее подавлением и по- следующим сопротивлением иноземному диктату. В Венгрии в центре общественного внимания находилась антитоталитарная революция осени 1956 г. Торжественное перезахоронение казненного в 1958 г. на основании несправедливых обвинений мученика Имре Надя, центральной фигуры тех событий, было использовано для выдвижения оппозицией требования о выводе советских войск. Чересчур категоричным представляется утверждение о том (с. 17), что до самого конца существования СССР в нашей отечественной литературе сохранялась версия контрреволюции в отношении венгерских событий 1956 г., поскольку ее пере- смотр мог обострить внутренние политические трения в странах Восточной Европы. В реальности некоторые подвижки в этом плане наметились уже в 1989–1990 гг. (см.: Стыкалин 2016: 259–280).  Правдой  является то, что в Москве не собирались пересматривать официальные оценки, бытовавшие в самих странах, и это касалось не только Венгрии 1956 г., но и Чехословакии 1968 г. Так, в марте 1988 г. в ЦК КПСС отклонили предложение итальянской компартии о пересмотре отношения к интервенции 21 августа. Пришлось ждать до «бархатной революции» ноября 1989 г., после которой в начале декабря было опубликовано официальное совместное заявление лидеров пяти стран, участвовавших в этой акции, о ее ошибочности. В Москве, несомненно, осознавали мобилизующую роль исторической памяти, что проявилось и в определенных попытках замолчать уже известную к 1989 г. правду о катынском расстреле до тех пор, пока это было возможно. 

 

Много загадок  и  мифов  остается в связи с декабрьской революцией 1989 г. в Румынии, продолжаются споры среди историков, они касаются и влияния внешних факторов на события. В самой стране в общественном сознании довольно силен образ «украденной революции», ставшей своего рода «первородным грехом» в процессе перехода Румынии к новому общественному состоянию, тормозившим этот процесс. Эта позиция в принципе близка и А. Габани, автору соответствующего очерка в рецензируемой книге — акцент в нем делается на захват власти группой Илиеску. Экономическое положение в Румынии второй половины 1980-х гг. было таково, что мощный социальный взрыв был вполне ожидаем, его прогнозировали в своих записках и советские эксперты. Но насколько прямой и исключающей поливариантность была связь между спецификой и особой политикой румынского коммунистического режима и, с другой стороны, характером смены власти в декабре 1989 г.? И могло ли произойти спонтанное  появление в декабрьском хаосе новых лидеров, готовых взять валявшуюся на дороге власть без всякой предварительной подготовки?

 

Первый напрашивающийся ответ: к этому более других были готовы собственные силовики, особенно если они заручатся внешней поддержкой. В работе явно преувеличиваются (с. 206) возможности военного переворота в Румынии эпохи Чаушеску, в 1971 г. и позже, тем более переворота с советским участием. Ведь после проявления существенных советско-румынских разногласий по важным внешнеполитическим и внешнеэкономическим вопросам ставленники СССР вытесняются со значимых постов не только в  силовых  органах,  но  вообще в номенклатуре, а те, что оставались, вроде бессарабцев А. Бырлэдяну или Л. Рэуту (Ойгенштейна), демонстративно не проявляли готовности работать по указке из Москвы. Некоторое исключение представлял многолетний председатель румынского Госбанка, тоже уроженец Бессарабии, В. Малинский, до середины 1970-х гг. поддерживавший тесные контакты с советским посольством, однако и это было формой сохранения в интересах Румынии связей с Москвой по альтернативным каналам в условиях ухудшения экономической ситуации в стране. Но правда и то, что национально ориентированный генералитет также к 1980-м гг. был крайне недоволен проводимой пагубной политикой, приведшей страну к полному экономическому банкротству. Режим теряет к этому времени поддержку во всех социальных стратах, включая интеллигенцию, которой поначалу весьма импонировал независимый внешнеполитический курс, особенно отчетливо проявившийся в августе 1968 г. (показательно резонансное интервью марта 1989 г. крупного поэта М. Динеску французской газете «Либерасьон»,  в  котором  он с острым сарказмом говорил о Румынии как о поистине уникальной стране, где даже желающий повеситься от безнадежности существования не сможет этого сделать, поскольку в магазинах нет ни веревок, ни мыла). Апелляция к национальным чувствам румын, сработавшая в обращении Чаушеску к народу в августе 1968 г., в новых условиях лишь усиливала раздражение подданных. Как бы то ни было, у румынских генералов имелись свои амбиции, проявившиеся в декабре 1989 г. в прямом не- повиновении диктатору и попытках договориться с другими вышедшими на поверхность силами о смене власти. Но генералы все-таки были отодвинуты на второй план, и вакуум власти был заполнен И. Илиеску и связанными с ним, более готовыми к своей миссии людьми. Вскоре после этого последовал неминуемый раскол в движении между умеренными посткоммунистами и сторонниками более радикальных перемен.

 

До сих пор нет однозначного ответа на ключевой вопрос: кто несет ответственность за массовое насилие? Только ли немногочисленные защитники Чаушеску из сохранявших верность ему силовиков (а может быть, и вовсе иностранных наемников)? Или также силы, боровшиеся за власть, стремившиеся закрепить ее в руках команды Илиеску, не дав оказаться во главе страны антикоммунистам? Имело ли место вмешательство извне (читай: Москвы) с целью приведения к власти именно Илиеску, т. е. сохранения у руля руководства страной в сущности коммунистов, только менее одиозных, нежели свергнутый диктатор? Иными словами, проявилась ли хотя бы в какой-то мере в насилии на улицах Бухареста борьба между более «просоветскими» и национально ориентированными силовиками за власть?  (Не до конца прояснена роль генерала Н. Милитару, который подозревался в просоветских симпатиях и был отстранен Чаушеску по подозрениям в нелояльности. Генерал проявлял активность в дни декабрьской революции, поддержав приход к власти Илиеску, однако уже в феврале 1990 г. был отстранен с поста министра обороны по требованиям снизу — он воспринимался в широких кругах как креатура Москвы, по сути как советский ставленник). Имеют хождение сомнительные версии о том, что террористические акции совершались целенаправленно с тем, чтобы создать удобный фон для скорейшего устранения Чаушеску или же дать повод для советского вмешательства в интересах закрепления у власти промосковских сил. Кстати, в Румынии насилие на улицах продолжалось около недели и после казни диктатора. Москва на самом деле вмешиваться явно не хотела — это было бы наилучшим подтверждением правоты звучавших в устах Чаушеску инсинуаций о подрывной деятельности, ведущейся из-за границы против его режима. Неоднократно приводившаяся в литературе запись приема в МИДе СССР посла США Дж. Мэтлока свидетельствует о попытке Вашингтона увязать свое согласие на вмешательство Москвы  «в  румынские  дела» в интересах стабилизации там ситуации с согласием СССР поддержать американскую акцию по свержению режима М. Норьеги в Панаме. Однако это предложение было отвергнуто на Смоленской площади.

 

Революционные изменения в Восточной Европе, ограниченные узконациональными рамками, в своем комплексе привели к громадным геополитическим переменам, и прежде всего падению биполярной системы международных отношений, и в силу этого они вместе с крахом СССР в 1991 г. стали важнейшими по своим последствиям событиями мировой истории конца XX в. Перемены, вызванные крахом системы социализма, не ограничились Европой, они привели к скорому падению зависимых от этой системы режимов социалистической ориентации в третьем мире, а с другой стороны, и правых режимов, оправдывавших свое существование коммунистической угрозой. Глубокий кризис социализма в Польше с начала 1980-х и усиление центробежных тенденций в Югославии предвещали перемены, и все-таки столь быстрого окончания холодной войны и коренной трансформации отношений между Западом и Востоком западные эксперты не ожидали, в целом переоценивая внутренний потенциал восточноевропейских коммунистических режимов (см. очерк Х. Мёллера), и здесь встает вопрос о значении толчка, полученного из СССР, и роли субъективного фактора в лице М. Горбачева.

 

Цель «возвращения в Европу», поставленная перед собой восточноевропейскими реформаторами, была формально достигнута. Но несмотря на вхождение бывших социалистических стран в евроструктуры и достигнутое тем самым единство Европы, не оправдались ожидания относительно близкого конца (или, по крайней мере, коренной транс- формации) самого феномена национальной государственности на континенте в связи с торжеством обще- европейских ценностей. Напротив, с первых лет перемен происходит оживление национализма в Центральной и Юго-Восточной Европе, в XXI в., на новом витке, приобретающего выраженную окраску евро- скептицизма. Усиление межэтнических противоречий, миграций, рост социального неравенства, обеднение населения, безработица, рецессия производства, инфляция, падение уровня жизни — все это заставило быстро расстаться с эйфорией, возродив  ощущение  нестабильности, а иногда и ностальгию по реальному социализму. Затянувшаяся  война в Югославии подтвердила наихудшие опасения. Разочарование ходом реформ имело и свои политические последствия, проявившиеся в ходе новых выборов (довольно скорое возвращение к власти посткоммунистов в ряде стран). Заметное отставание Восточной Европы от западных стандартов, так и не преодоленное за 30 лет посткоммунистического развития, ставит под сомнение успехи состоявшейся модернизации. Осмысление итогов  проделанного за эти десятилетия странами региона пути не позволяет отрешиться от осознания упущенных возможностей. 

 

ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ

Горбачев 2010а — Горбачев М. С. Собрание сочинений. Т.16: Сентябрь — ноябрь 1989. М., 2010.

Горбачев 2010б — Горбачев М. С. Собрание сочинений. Т. 17: Ноябрь-декабрь 1989 г. М., 2010.

Яковлев 2008 — Яковлев А. Н. Перестрой- ка. 1985–1991. Неизданное, малоизвестное, забытое. М., 2008. 

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Стыкалин 2016 — Стыкалин А. С. Эволюция официальных советских оценок венгерского кризиса 1956 г. в условиях смены политических систем в Восточной Европе и пересмотра «доктрины Брежнева» // Выбор пути развития: польский и российский исторический опыт конца XX столетия / отв. ред-р Л. Е. Горизонтов. М., 2016.

Рец.: The Revolution of 1989. A Handbook

Rev.: The Revolution of 1989. A Handbook / Wolfgang Mueller, Michael Gehler, Arnold Suppan, eds. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2015. 708 p.

 

Stykalin Aleksandr S.— candidate of historical sciences, coordinating researcher, In- stitute for Slavonic Studies, RAS (Moscow)

Key words: Eastern Europe, Perestroika, M. S. Gorbachev, the collapse of com- munist regimes, the end of the Cold War, the unification of Germany.

Abstract. The collective work published by the Austrian Academy of Sciences on the cardinal changes in the world at the turn of the 1980s–1990s is reviewed. The fall of communism in Eastern Europe, the end of the Cold War, the unifi - tion of Germany, and their consequences for international relations are considered.

REFERENCES
Stykalin A. S. Evoliutsiia ofitsial'nykh sovetskikh otsenok vengerskogo krizisa 1956 g. v usloviiakh smeny politicheskikh sistem v Vostochnoi Evrope i peresmotra "doktriny
Brezhneva'. Vybor puti razvitiia: pol'skii i rossiiskii istoricheskii opyt kontsa XX stoletiia, otv. red-r L. E. Gorizontov. Moscow, 2016.

132

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь