Тихонов В.В. Посттоталитарные историографии в поисках себя

При цитировании ссылаться на печатную версию: Тихонов В. В. Посттоталитарные историографии в поисках себя. Рец.: Каппес О. «Воинственная» наука: Проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М.: АИРО-XXI, 2015. 352 с.// Историческая экспертиза. 2018, №3(16). С. 329-335.

 

Рец. на кн.: Каппес О. «Воинственная» наука: Проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М.: АИРО-XXI, 2015. 352 с.

 

Исследований, посвященных советскому периоду развития отечественной исторической науки, в последнее время появилось немало. Но книга О. Каппеса не похожа ни на одно из них. Эта непохожесть обусловлена как компаративистским ракурсом исследования (сравниваются феномены германской нацистской и советской историографий), так и анализом не только самого явления, но и его «самоописания» представителями разных поколений историков. Работа построена вокруг двух основных проблем: взаимоотношению корпорации историков в нацистской Германии и СССР с властью и «самопрезентации» исторической науки в постнацистских и постсоветских историографических исследованиях и мемуарах. Уже сама постановка проблемы делает книгу О. Каппеса новаторской.

Сложность объекта исследования потребовала от автора внимательно проработать методологию анализа и сопоставления, выработать «единый язык описания». Для этого вводится несколько универсальных для обоих изучаемых общественных режимов понятий: «воинственная наука», «нормальная» историография и «ступенчатый компромисс» (с. 9). Под «воинственной наукой» подразумевается «привязанность историографии к определенному типу идеологии в диктатуре, а также… характерных способов поведения ученых в данной научной культуре» (С. 81. Ссылка 82). Кроме того, автор подчеркивает, что «воинственная наука» - явление, свойственное однопартийным властным системам (С 55). О. Каппес называет следующие черты «воинственной науки»: «позитивное самомнение» (уверенность в своем превосходстве перед альтернативными теориями); положительную идентификацию с правящим режимом; стремление разорвать связи со «старой» научной традицией; иерархическую структуру, во главе которой находится лидер.

«Воинственная наука» выполняла широкий спектр функций: от контроля и идеологической зачистки до подготовки и обоснования идеологических поворотов. Этос «воинственной» науки проецировался не только на исторические исследования, но и формировал характерные способы поведения ученых в данной культуре (С. 81. Примечание 82). Такая система способствовала процветанию ученых с низкой научной квалификацией, зато внешне преданных режиму.

Для объяснения степени вовлеченности исторической науки в партийно-государственную систему О. Каппес использует понятие «“ступенчатого” компромисса», заключающегося в серии уступок власти, совершенных к взаимной выгоде. По мнению исследователя, ступени компромисса оказались следующими: 1) избегание открытого противостояния с властью; 2) постепенное, часто ритуальное, включение идеологических основ в научные труды; 3) совпадение интересов власти и историков, позволяющее найти точки соприкосновения для добровольного сотрудничества. В случае с советской исторической наукой таким совпадением интересов стал «поворот 1934 г.», когда частично были возвращены дореволюционные нормы исследования и статусы историков (С. 243-257.). Таков идеальный тип «воинственной науки», обрисованный О. Каппесом.

Несмотря на внешнюю логичность предложенной модели, все же возникает ряд вопросов. Является ли она целиком или различные ее компоненты чертой науки только в условиях диктатур, или можно говорить о схожих чертах и в многопартийных режимах? Если да, то в какой степени? Между тем, О. Каппес, со ссылкой на Г. Иггерса, указывает, что классическая историография, построенная на национальных ценностях и государственном патриотизме, потенциально склонна идти на компромисс, в том числе и с диктатурой, в том случае, если режим ставит перед собой патриотические, националистические или великодержавные цели. В Заключении автор вынужден констатировать: «Опыт XX века показал также со всей наглядностью, что внутренний потенциал историографии к противостоянию соблазну служения государственным идеологиям, независимо от их содержания, является довольно скромным» (С. 322). В этой связи хотелось бы, чтобы исследование было дополнено сравнением советской исторической науки сталинской эпохи не только с немецкой времен национал-социализма, но и с наукой в условиях демократических режимов Франции, Великобритании и США. Это позволит выявить больше специфических и типичных черт функционирования поля науки в различных условиях.

Но, пожалуй, главной и самой интересной частью книги О. Каппеса является анализ и деконструкция самоописания постнацистской германской и постсоветской историографий. Для анализа этих явлений автор выбрал модель «проработки прошлого», проведенной в германской исторической науке второй половины XX в. и направленной на осмысление и отказ от нацистского прошлого. Впрочем, автор признается, что такой признанный авторитет по этой теме, как А.И. Борозняк, в частном письме ему выразил сомнение в возможности сравнения двух национальных случаев из-за серьезных различий в русской и немецкой политической и правовой культурах (С. 277. Ссылка 400). Тем не менее, с моей точки зрения, исследовательская модель «проработки прошлого» показала себя вполне эффективной в изучении постсоветских историографических практик.

Схематично этапы «проработки» О. Каппес показывает следующим образом. На первом этапе доминирует стремление к сохранению позитивного самоописания истории дисциплины, неудобные моменты деликатно обходятся стороной, упор делается на образ историков как «рыцарей науки». В противовес этому образу оформляется критическое направление, стремящееся к радикальной переоценке достижений историографии тоталитарного периода. В России такую роль сыграли Ю.Н. Афанасьев и его единомышленники. По мнению О. Каппеса, критическое направление получило институциональный центр в рамках РГГУ и предложило свою реконструкцию положительного континуитета отечественной историографической традиции, где легитимирующей фигурой стал А.А. Зимин. Последнее позволило данному направлению показать свою включенность в историю отечественной исторической науки (чтобы не оказаться в позиции критиков извне) и способность к эмпатии в отношении ее представителей. Сразу бы хотелось заметить, что это сильно упрощенная версия сложного историографического процесса. РГГУ, скорее всего, в 1990-е гг. действительно выступал в качестве центра критического переосмысления советской историографии, не случайно под его эгидой в 1996 г. вышел известный сборник «Советская историография» под редакцией Ю.Н. Афанасьева. Но вот роль образа А.А. Зимина в этом вызывает вопросы. В его «канонизации» приняли участие как сторонники критического направления, так и вполне умеренные историки. Зимин (а также ряд других историков-классиков) выступал как своеобразная индульгенция сообществу советских историков, как пример их способности выйти за идеологические рамки и сохранить этос настоящей науки.

По мнению О. Каппеса, реакцией на деятельность критического направления стала публикация серии биографий ученых. «Очевидным смыслом этой реакции было желание найти “золотой фонд” советской науки и защитить его от нападок радикальных “очернителей” для светлой памяти будущих поколений ученых», - считает автор (С. 98). Вновь приходится признать, что перед нами несколько упрощенная трактовка. Среди многочисленных биографических серий доминировали публикации о дореволюционных историках. В то время, как если бы речь шла о «спасении» чести советской историографии, преобладали бы биографии советской историографической элиты. Это не случайность. С моей точки зрения, логичнее расцвет биографического жанра связать с желанием восстановить историографический континуитет с дореволюционной наукой, а также поиском (отчасти изобретением) постсоветскими историками этических традиций и методологической опоры на фоне разрушения «советского историографического колосса». Кроме того, образы советской исторической науки у сторонников критического направления и их противников, при внимательном рассмотрении, были схожи. И те, и другие делали акцент на изучении «белях пятен», репрессивной политики советского государства и т.д. Впрочем, было и серьезное отличие (его особенно акцентирует О. Каппес). Если оппоненты (часто условные) критического направления подчеркивали, что несмотря на идеологическое давление, лучшие представители советской историографии продолжали оставаться профессионалами высокого уровня, оставившими ценное наследие, то критическое направление акцентировало внимание на деструктивных, фактически катастрофических последствиях советского периода для развития исторической науки как объективного знания.

На фоне противостояния двух тенденций (с моей точки зрения, уместнее говорить именно о тенденциях, а не полноценных направлениях) в описании советского прошлого происходит «проблематизация воинственной науки». Усилия критического направления были нацелены на дальнейшую дискредитацию «воинственной науки». В рецензируемой книге блестяще анализируются механизмы и методы проработки сторонниками критического направления ключевых компонентов концепции «воинственной науки». Большой интерес представляет реконструкция практики персонализации негативного образа советской исторической науки. В центре внимания ожидаемо оказывается М.Н. Покровский и его имидж главного злодея исторической науки в СССР. Показывается, как в критическом историографическом дискурсе Покровский стал символом непримиримого отношения между представителями «воинственной науки» и так называемых историков «старой школы».                      

В постсоветских исследованиях противовесом «воинственной» выступает «нормальная» наука. В книге автор не останавливается на этом понятии специально, но можно сделать вывод, что в основе его понимания «нормальной науки» лежит этос науки, описанный Р. Мертоном (Мертон 2006: 770-781). В противовес «воинственной», «ненормальной» науке, как показано в книге, был создан образ, в котором произошел отказ от прежнего черно-белого восприятия советской исторической науки и переход к «синтетической перспективе». В этой концепции советская историческая наука представала явлением, «в котором “истинно-научная” традиция достигала известного компромисса с официальной идеологией и требованиями властей к науке в период диктатуры» (С. 226).

Для «нормализации» советской историографии был выработан ряд концептов. Интересно отметить, что, по сравнению со своими немецкими коллегами, которые в рамках «позитивного самоописания» представляли нацистский период как 12 лет «неудобств», отечественные историки были вынуждены выработать более сложную систему аргументов, позволяющих сохранить честь людей науки. Основными, по мнению О. Каппеса, были следующие. Во-первых, сотрудничество с властью из-за искренних убеждений. Во-вторых, представление об умении ученых разделять «хорошие» и «плохие» цели государства, и, как следствие, участие в первых и дистанцирование от вторых. В-третьих, уверенность в стремлении лучших представителей советских историков сохранить этос «настоящей» науки в непростых условиях, пусть и при помощи компромиссов. Такой подход позволил представить советскую историографию в интерьере сложных взаимодействий между властью и наукой, не ограниченных однозначными оценками.

Немалую роль в нормализации советской историографии сыграла «теория частичной лояльности», под которой автор подразумевает формальную лояльность ученых по отношению к режиму, выражающуюся в ритуальном следовании требованиям власти, и являвшуюся защитным инструментом для историков. Еще одним важным компонентом «нормальной науки» стала «оазисная» концепция, утверждающая, что в СССР существовали настоящие оазисы чистой науки (например, Институт истории АН СССР). Также функцию «оазисов» выполняли целые направления, в которых роль идеологии сводилась к минимуму (например, древняя и средневековая история). О. Каппес фиксирует довольно широкое распространение «оазисной концепции» не только в среде медиевистов, но даже среди бывших историков партии.

Наконец, уже упомянутый «ступенчатый компромисс» как исследовательская модель позволил историкам науки представить «движение историков по ступеням компромисса с властью как сложный процесс индивидуальных решений, сопровождавшихся поиском внутреннего баланса с традиционным нормативным кодексом российской интеллигенции» (С. 261).

Если критическое направление персонализировало «воинственную науку» в демонизированном образе М.Н. Покровского, то синтетическая версия истории науки также нашла своего противоречивого героя – А.Л. Сидорова. По наблюдениям О. Каппеса, эта фигура вписывалась в феномен «воинственной науки» и одновременно, как фигура отца-основателя «нового направления», служила нормализации советской историографии.

Подводя итог своим исследованиям, О. Каппес подчеркивает, что немецкая и советская историографии являются яркими примерами возможности существования синтетических форм научного самосознания, «в которых элементы серьезного исторического исследования органически переплетались с задачами идеологического служения» (С. 325). В его понимании, концепция «нормальной науки» - неизбежный и необходимый этап в изучении советской историографии.

Любопытна мысль автора, опирающегося на опыт немецкой проработки прошлого, о том, что зафиксированный в книге итог споров о советской исторической науке – отнюдь не финиш. На смену поколениям, эмоционально связанным с изучаемым временем и порожденным им феноменом (в данном случае – исторической наукой), придет поколение «научных внуков», которое будет опираться в своих исследованиях на архивы. Они будут более критичными и свободными в выводах, и создадут новые модели объяснения истории советской исторической науки, которые придут на смену концепции «нормальной науки».

Итак, книга О. Каппеса представляет собой редкое явление в историографии. В ее основе – анализ не только советской исторической науки, но и размышлений над этим феноменом нескольких поколений историков. Фактически рассматриваемая книга – исследование не столько самого явления, сколько рефлексии над ним, своеобразная пострефлексия. Сам факт появления такого исследования – знак того, что изучение советской исторической (и не только исторической) науки переходит на новый уровень.

В монографии на высоком концептуальном уровне (при этом со многими выводами автора отнюдь не обязательно соглашаться) дается, как уже отмечалось, описание советской исторической науки в ее сравнении с германской нацистского периода. Предлагаемые термины и концепты описания «воинственной науки», безусловно, заслуживают самого пристального внимания и дальнейшей апробации. Тем более, что перенос понятий и концептов в изучении нацистской историографии на советскую (в силу представления об их единой «тоталитарной» сущности) можно поставить под сомнение. Все же последние сравнительные исследования показывают, что у обоих режимов больше различий, чем сходства (За рамками тоталитаризма 2011).

В заключение рискну написать, что предсказываемая автором новая критическая проработка советской историографии уже происходит. Вот только будет ли это отрицанием концепции «нормальной науки» - вопрос. На фоне общемировой историографической тенденции, заключающейся в нормализации советского проекта, вполне может статься, что мы получим качественно новую, но по сути ту же концепцию «нормальной науки». Наверное, с уверенностью об этом можно будет говорить только после сравнительного изучения положения науки не только в СССР и Германии, но и при других общественных и политических режимах. Как бы то ни было, монография О. Каппеса заслуживает самого пристального внимания со стороны российских историков. Она вызывает немало вопросов, позволяющих под новым ракурсом посмотреть на уже известные проблемы. Потенциально книга способна в значительной степени изменить существующий конвенциональный язык описания истории советской историографии.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК    

За рамками тоталитаризма 2011 - За рамками тоталитаризма: Сравнительные исследования сталинизма и нацизма / Под ред. М. Гейера, Ш. Фицпатрик. М., 2011.

Мертон 2006 - Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006.

 

REFERENCES

Za ramkami totalitarizma 2011 - Za ramkami totalitarizma: Sravnitel'nye issledovanija stalinizma i nacizma / Pod red. M. Gejera, Sh. Ficpatrik. M., 2011.

Merton 2006 - Merton R. Social'naja teorija i social'naja struktura. M., 2006.

 

 

ТИХОНОВ Виталий Витальевич, к.и.н., ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва)

 

1197

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь