Тесля А.А. Странная актуальность. Рец. : Кобрин К.Р. Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России. – М.: Новое литературное обозрение, 2018. – 224 с.

При цитировании ссылаться на печатную версию: Тесля А. А. Странная актуальность. Рец.: Кобрин К.Р. Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России. М.: Новое литературное обозрение, 2018. 224 с. // Историческая экспертиза. 2018, №3(16). С. 325-328.

СТРАННАЯ АКТУАЛЬНОСТЬ [1]

Кирилл Кобрин, думается, - лучший российский эссеист нашего времени. Впрочем, в России эссеистика – отнюдь не самый признанный жанр, вечно сбивающийся на нечто пусть и близкое, но иное – уходя то в фельетон, то в публицистическую статью, тяготея то к «литературщине», то к общеобязательному высказыванию по текущему поводу. Эссеистика же предполагает именно «субъективность» в смысле отчетливой «перспективы» говорения – это «опыт», не претендующий на полноту, это то, как видится – из этой перспективы, и то, что видится – если сейчас бросить взор на эти предметы. Эссеистика «необязательна» в том смысле, что никто не обязан разделять взгляд говорящего, опыт последнего является по определению ограниченным. Читателя может в первую очередь заинтересовать то, что можно увидеть из перспективы его собеседника-эссеиста, из данного ему опыта. При этом по определению предполагается, что другому человеку дан иной опыт. Речь идет здесь не о «несводимости», хотя может идти и о ней – но о том, что всякое «сведéние» к общезначимому предполагает наличие «сводимого», и (здесь мы уже вплотную приближаемся к теме книги) что говорение о публичном, совместное обсуждение дел общественных – предполагает разные голоса и общность языка.

Цель книги обозначается следующим образом: «на примере нескольких выбранных текстов (а порой даже фрагментов), написанных героями книги, продемонстрировать, как их усилиями складывался язык общественной дискуссии и формировалась общественная повестка в России» (стр. 20).

Отсюда – три персонажа: Карамзин, Чаадаев, Герцен – выбор имен не обязателен, как отмечает Кобрин, можно было бы взять и других – например, Полевого или Белинского, но и не случаен – перед нами цепочка разговора, перекличек – и эстетический выбор, ведь все трое писали письма и их публиковали – от «Писем русского путешественника» до «Писем из Avenue Marigny», все трое были склонны облекать свои тексты в «изящную форму», в зависимости от «духа времени» находя «изящным» различное, но неизменно почитая форму и полагая, что перед публикой нельзя представать в литературном дезабилье.

Текст удивительно гармоничен своему предмету – «разговор в комнатах» продолжается разговором с читателем, авторская интонация остается неизменно отсылающей к изящно выраженному собственному мнению, говорению от своего лица, а не от некого абстрактного «мы». Это салонная беседа, сдобренная любопытными подробностями – не слишком обстоятельными, дабы не утруждать внимание собеседников и не выставить себя педантом. С расставленными в нужных местах – не слишком часто, дабы не создать мельтешения, но и не слишком редко, чтобы читатель не скучал – отточенными формулировками и парадоксами, готовыми превратиться если не в афоризмы, то в цитаты для эпиграфов.

Стилистические особенности текста, его литературная природа определяют и возможности критики – нет смысла обсуждать конкретные неточности или ошибки, которых немало в тексте – ведь это именно свободный разговор, говорение «по памяти», без обращения за многочисленными справками и подробностями к монографиям и академическим изданиям; конкретная подробность, почерпнутая из последних – функционирует самостоятельно, она превращается в повод для развития мысли, собеседник сближает внешне разнородное или отдаленное во времени – в свободном разговоре.

Три персонажа, три главы, три этапа формирования общественной повестки в России – так, используя подручные простые схематизации, ведет повествование автор, но основной интерес – именно в отвлечениях, подробностях – населяющих те самые «комнаты», с которых начинается разговор.

Карамзину отводится законная роль родоначальника – который сделал возможным самый разговор, создав язык, на котором он ведется, приучив читать: русскую повесть, русскую историю, русский журнал. «Русский путешественник» Карамзина находится в сложных отношениях с фигурой своего автора – и Кобрин постоянно подчеркивает разницу во времени, осознававшуюся и автором, и читателем «Писем…»: то, что в тексте предстает «мгновенным снимком», повседневностью – обретает иное значение для читающего, ведь он знает последующее. «Русский путешественник» странствует по Европе, живущей своей повседневностью – а читатель 1801 г., когда выйдет первое книжное издание, уже знает, что этой повседневности больше нет.

О Чаадаеве Кобрин отчеканивает – тот «стал важнейшей фигурой русской истории» благодаря недоразумению (стр. 157). Читатели «Философического письма…» прочитали совсем не то, что в нем было написано, власти реагировали на одно, публика реагировала на реакцию власти – при этом Чаадаев оказывается и жертвой, и виновником недоразумения, и тем, кто в дальнейшем его обыгрывает, не разъясняя.

Герцен делает следующий шаг – становясь не «русским европейцем», а уже «европейским русским»: он первый полноправный участник европейского разговора, не ученик и не тот, кто пересказывает «своим» разговоры, ведущиеся в большом мире:

«Герцен действительно выводит русскую общественную мысль на передовой край, делает ее действительно интернациональной, “конвертируемой”, да простит меня читатель за финансовый термин, делает так, что ее воспринимают без поправок на особость русского общества, без гандикапа. И все потому, что Герцен толкует о вещах, характерных для всего западного мира, об универсальной несправедливости в отношении пролетария, о несправедливости, характерной для современного, модерного общества в целом. В каком-то смысле в отношении русской общественно-политической культуры Герцен сделал то же самое, что Толстой, Достоевский и Чехов сделали для русской литературы, - вывел ее из национальной комнаты на интернациональный простор» (стр. 179).

И вновь возвращаясь к Чаадаеву – его значение в истории русской мысли – плод недоразумения, но ведь сам наш словарь, наш способ говорить – тоже своего рода «плод недоразумения», постоянно сдвигающихся смыслов. Проблема, если угодно, именно в том, что Чаадаев или Герцен остаются «неизменно актуальны»: это не значит, что ничего не изменилось, это значит, что их тексты звучат так, что могут быть прочитаны в непосредственном соотнесении с современностью. Прочитаны, разумеется, ошибочно – Герцен рассуждает о мире, которого уже давно нет, даже если предполагать, что его суждения в тот момент были верны; Чаадаев живет чаянием универсального христианства и России в качестве новой истинной империи, носительницы этого универсального начала. Что может быть дальше от наших сегодняшних споров, чем вопросы о мещанстве французского пролетария (где ныне найти последнего?) или о будущем, чаемом союзе русского императора и римского папы?

Карамзин, Чаадаев, Герцен и их современники создали общественный язык – позволивший не только говорить между собой, но и в конце концов стать участниками общеевропейского разговора. Проблема не в них, проблема в нас – в том, что мы до сих пор пользуемся тем же языком так, как если бы он был универсальным – вновь и вновь переопределяя, наделяя новыми значениями старые разграничения и пытаясь говорить теми же словами – не замечая, что те слова уже значат совершенно другое, оказываясь в странной «вечной актуальности» разговоров, которые велись в свое время и в своем месте – собеседниками, стремившимися нечто сказать и прояснить для себя и для других.

На первых страницах книги Кобрин пишет: «<…> до октября 1905 года <…> людям с незаурядным общественным темпераментом было только два пути – в подпольщики и в литераторы; эти две области также нередко совпадали. <…> Только появление легальных политических партий, бесцензурной партийной прессы и избираемого парламента вернуло русской словесности возможность думать о себе как о деятельности возвышенной и не зависящей от злобы дня. Без Манифеста 17 октября 1905 года, к примеру, акмеизм как литературное движение был бы невозможен» (стр. 20). Этот момент оказался кратким – затем всё обернулось так, что и того простого выбора, который был до 1905 года, не стало – а прошлое стало местом еще более прямолинейных проекций для говорящих о современности. Осуждать это положение вещей – напрасный труд, это некая данность – а вот растождествление прошлого с современностью, напоминание о том, что у прошлого – свой смысл, отличный от настоящего – и есть способ обрести собственную речь, завязать осмысленный разговор о современности, в том числе и через отсылки к прошлому, теперь уже не удваивающему наличное, а способному сделать явным отличие, обрести точность высказывания – и, следовательно, шанс быть услышанным и понятым другим, начать новый разговор.

 

 

 

Рецензируется сборник эссе о трех ключевых фигурах в истории русской интеллектуальной жизни. В фокусе рецензии - проблема актуальности их духовного опыта и универсальности их языка в свете сегодняшних вызовов.  

A collection of essays on three key figures in the history of Russian intellectual life is reviewed, and the problem of the relevance of their spiritual experience and the universality of their language in the light of today's challenges is pointed at its sharpness.

Ключевые слова: русская общественная мысль, Карамзин, Чаадаев, Герцен, историческая эссеистика.

Key words: Russian public and political thought, Karamzin, Chaadaev, Herzen, historical essays

1] Данное исследование было поддержано из средств субсидии, выделенной на реализацию Программы повышения конкурентоспособности БФУ им. И. Канта.

 

Андрей Тесля к.филос.н., c.н.с. Academia Kantiana ИГН БФУ им. И. Канта

922

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь