Солонарь В.А. Рец. : Stephen Kotkin, Stalin Vol. 1: Paradoxes of Power, 1878-1928 (New York: Penguin, 2014) xxi, 949 pp. Vol. 2: Waiting for Hitler, 1929-1941 (NewYork: Penguin, 2017)xxix, 1154 pp.

 

При цитировании ссылаться на печатную версию: Солонарь В. А. Рец.: Kotkin S. Stalin. Vol. 1: Paradoxes of Power, 1878– 1928 (New York: Penguin, 2014) xxi, 949 p. Vol. 2: Waiting for Hitler, 1929–1941 (New York: Penguin, 2017) xxix, 1154 p. // Историческая экспертиза. 2018, №2(15). С. 128-144.

Два тома биографии Сталина, принадлежащие перу Стивена Коткина, стали событием в англоязычной историографии советской истории. Они еще раз утвердили репутацию автора как одного из самых талантливых, работоспособных и плодовитых современных специалистов по истории СССР. К моменту выхода первого тома биографии Коткин уже опубликовал четыре монографии, самая значительная из которых была посвящена истории Магнитогорска – квинтэссенции советской индустриализации и воплощения того, что он назвал «сталинизмом как цивилизации»[1]. В этой книге Коткин обосновал идею о том, что сталинизм был своего рода альтернативной моделью модерна, которая разделяла с западным модерном много общих черт, одновременно и противопоставляя себя ему, и выстраивая свой собственный социальный порядок и образ жизни. Этот тезис оказался весьма плодотворным и породил целое историографическое направление, представители которого исследовали сталинизм с точки зрения его продуктивности, создания особого типа социальных отношений, ценностей и даже личности. Иными словами, сталинско-советскую цивилизацию предполагалось осмыслить, отмечая не только то, чего она была лишена – гражданских и политических свобод, открытости, терпимости, но и то, что она создавала – всеобъемлющее социальное государство, непревзойденную систему политического контроля, авторитарную личность, нетерпимую к культурному разнообразию. В двух последующих книгах Коткин описал развал Советского Союза и советского блока как процесс, обусловленный переходом мира в посмодернистскую и постиндустриальную стадию и неспособностью коммунистических режимов совладать со стрессами, вызванными этим переходом[2]. Все эти книги имели большой успех, они часто используются как обязательное или дополнительное чтение в ходе преподавания советской и восточноевропейской истории в англоязычных университетах, они также переведены на ряд европейских языков (но пока не изданы на русском). Коткин также опубликовал множество очерков и статей и отредактировал десять сборников статей и первоисточников.

Помимо обширного знания первоисточников и историографии, а также смежных с историей дисциплин, мастерского владения огромным материалом и легкости изложения сложных предметов публикации Коткина отличает блестящий стиль, который мог бы заслужить ему славу профессионального писателя, если бы он выбрал себе такую карьеру (он начинал свое университетское образование в области английской филологии). Его владение русским также безупречно. При всех своих многочисленных талантах, Коткин проявляет удивительную скромность, воздерживаясь от высокомерных и снисходительных трактовок людей, о которых он пишет, даже если среди них много таких, которые мало у кого могут вызвать симпатию. Его способность сопереживать, при этом не оправдывая, прибавляет человеческой теплоты его строго академическим, построенным на проверенном и перепроверенном материале книгам.

Все эти, как и многие другие сильные стороны творчества Коткина воплотились в двух первых томах биографии Сталина. Опубликованные в издательстве Penguin, которое специализируется на литературе для широкого круга читателей, а не только ученых и студентов, они, однако, снабжены подробнейшим научным аппаратом: 122 страницы ссылок в конце первого, и 159 страниц в конце второго тома, набранных мелким убористым шрифтом, плюс десятки страниц подробной библиографии в каждом томе. Коткин демонстрирует превосходное владение техникой ссылок: воздерживаясь от обсуждения некоторых интересных, но неизбежно отвлекающих внимание читателя деталей в основном тексте, он переносит их в ссылки. Там же он раскрывает свои позиции в отношении того или иного историографического спора или же высказывает свое несогласие с тем или иным коллегой по цеху, либо отсылает к работам авторов, идеи которых он суммировал в данном абзаце. В результате он добился как целостности своего собственного нарратива, так и его академической строгости и верифицируемости сведений, на котором он построен.

Работая над биографией Сталина, говорит автор в начале первого тома, он стал ощущать ее «как всемирную историю, как видел ее сам Сталин из своего кабинета» (vol. 1 p. xi). Коткин имеет в виду не только то, что политика Сталина определялась процессами, происходившими в России-Советском Союзе и на мировой арене, и в свою очередь оказывала огромное влияние на эти процессы. В не меньшей мере Коткин подчеркивает, что сама личность Сталина была сформирована этими процессами. В отличие от многих других биографов, Коткин отказывается искать ключ к личности Сталина в его (якобы) трудном детстве, в психологических травмах, нанесенных ему его отцом, или в комплексе превосходства, воспитанном в нем боготворившей его матерью.

Хотя семья Сталина не была благополучной, она не была и самой бедной. Даже после того как его отец оставил их – а был он сапожником – уважаемая в то время профессия – юный Джугашвили получал достаточную поддержку от соседей и родственников для того, чтобы окончить школу, а затем и продолжить образование (в том числе благодаря государственной стипендии) в Тифлиской семинарии – путь к карьере священника, открывавшей перспективы безбедной жизни. Как начинающий поэт, напечатавший свои первые стихи в престижном литературном журнале, он также не мог жаловаться на отсутствие внимания со стороны грузинских издателей. Его успешный дебют в среде грузинской творческой интеллигенции резко контрастирует с двукратным провалом Гитлера поступить в Венскую академию художеств, провалом, который, как считают биографы будущего фюрера, вызвал в нем затяжную депрессию. Хотя Сталин впоследствии и жаловался на иссушающую душу обстановку муштры, зубрежки и шпионства в семинарии, далеко не все ее студенты покидали это учреждение разуверившимися атеистами и революционерами. Только некоторые, как Сталин, подпав под влияние радикальной марксистской пропаганды, втянулись в революционное подполье. Попросту говоря, юный Джугашвили стал Кобой, а потом и Сталиным по тем же причинам, по которым некоторые его сверстники примыкали к революционным группам. Изучение ранней биографии Сталина, даже самое пристальное, не дает ключа к пониманию личности будущего диктатора.

Сталин до революции, по Коткину – это стойкий ленинец, относительно успешный пропагандист и организатор, готовый к выполнению любых поручений, включая самые сомнительные с моральной точки зрения. Он был злопамятен, амбициозен, убежден в своем призвании быть лидером любой группы товарищей, с которыми ему приходилось работать, он любил вынашивать обиды и отличался частыми сменами настроений, переходя от эйфорического к депрессивному состоянию. Однако такие качества не обязательно делали его белой вороной среди других «профессиональных революционеров», многие из которых также были личностями нарцистического склада (vol. 1 p. 9). Даже сталинское участие в «революционных» эксцессах в Закавказье, которое включало вооруженные грабежи банков, захват заложников с целью получения выкупа и убийства подозревавшихся в провокаторской деятельности лиц, только увеличило его авторитет в глазах Ленина и меркло в сравнении с террором, развязанным армянскими националистами-дашнаками и анархистами (vol. 1, рр. 113-115). Включение Сталина в состав избранного в 1912 г. на Пражской конференции ЦК ленинской партии свидетельствовало о том, что все эти его авантюры только укрепляли репутацию Сталина в глазах ее лидера.

Коткин дает в целом высокую оценку роли Сталина в событиях 1917 года в Петрограде и, в частности, в Октябрьской революции. Он отвергает инвективы Троцкого, высмеивавшего Сталина как псевдолидера, «проспавшего революцию». Как главный редактор «Правды», Сталин был важной фигурой в партии, даже если и не светился на людных митингах. Попытки сыграть роль посредника между умеренными большевиками Зиновьевым и Каменевым и экстремистами Лениным и Троцким накануне Октябрьского переворота свидетельствуют как о реализме Сталина, сомневавшегося в возможности удержать власть после ее захвата, так и о его лавировании с целью закрепить свои позиции в руководстве партии в быстро меняющейся обстановке.

Впервые сталинская склонность прибегать к чрезвычайному насилию по отношению к «классовым врагам» как средству мобилизации масс и их воспитания в духе бескомпромиссной борьбы против угрозы возвращения старого режима проявилась в полную силу во время обороны Царицина в 1918 г., куда Сталин был прислан как специальный полномочный представитель Совнаркома. В том, что Царицин устоял, заслуг Сталина не было, считает Коткин, но именно в это время сформировался круг новых друзей и врагов Сталина – красные командиры Ворошилов и Буденный против Троцкого и его военных спецов – бывших офицеров царской армии. В то же время оппозиция против политики Троцкого в отношении профессионализации кадрового состава Красной Армии со стороны партийцев была сильна, но Сталин не пытался ее возглавить, чтобы подорвать положение Троцкого, как последний будет позднее утверждать. По всем этим вопросам, как кажется, мнение Коткна или совпадает, или лишь незначительно отличается от сложившегося консенсуса в кругах ученых.

         Этого, однако, нельзя сказать о трактовке Коткиным степени виновности Сталина за провал наступления Красной Армии на Варшаву в 1920 году. Коткин утверждает, что Сталин проявил гораздо больше реализма в отношении перспектив советизации Польши и дальнейшего шествия революции на Запад, чем Ленин и Троцкий. Будучи членом реввоенсовета Юго-Западного Фронта, Сталин действительно не подчинился приказу о направлении его главного удара во время наступления в июле 1920 г., но Коткин согласен с аргументом Сталина, который возражал своим критикам, что, поступая так, командование фронта лишь реагировало – и реагировало правильно – на быстро меняющуюся обстановку, о которой центр не мог иметь полной информации. План советизации Польши на самом деле был изначально провальным, и Ленин, и Тухачевский с их мечтами о немедленной мировой революции были гораздо больше виновны в провале кампании, чем Сталин, у которого таких иллюзий не было. К тому же наступление войск Западного фронта в северном от Варшавы направлении было слишком стремительным и открыло левый фланг для контрудара поляков, к которому Тухачевский и в целом командование Красной Армии оказались не готовы. На этом фоне отказ Сталина и Александра Егорова, командующего войсками Юго-Западного фронта от переброски Первой Конной Армии Семена Буденного на север в распоряжение Тухачевского значения не имел, поскольку армия не смогла бы прибыть туда заблаговременно. Когда 1 сентября 1920 года Сталин под давлением критиков ушел в отставку с поста члена реввоенсовета Юго-Западного фронта, это произошло в решающей степени потому, что Ленин отказался поддержать своего протеже: он назначил Сталина козлом отпущения для прикрытия собственных стратегических просчетов (vol. 1, рр. 362-365, 376-379).

Не вдаваясь в обсуждение собственно военных вопросов, в которых я не являюсь специалистом, отмечу лишь, что мне представляется убедительным мнение Коткина касательно незначительности вины Сталина за провал кампании против Польши. Какими бы причинами Сталин ни руководствовался, проявив неподчинение центру (и Коткин допускает, что, по крайней мере, частично им двигало тщеславие), слишком многое говорит о том, что шансы на успех Красных были ничтожно малы в любом случае. Похоже, что Троцкий и те историки, которые с ним согласились, возлагая вину на Сталина, упускают из виду этот более широкий контекст.

С другим важным положением первого тома согласиться едва ли возможно. Речь идет о предположении Коткина, что отношения между Сталиным и Лениным, ухудшившись лишь ненадолго после рассмотренных событий, быстро восстановились и оставались близкими и доверительными до самого конца жизни Ленина или, по крайней мере, до того как Ленин потерял способность мыслить и говорить (ноябрь 1922 г.). Коткин не придает значение грубости, проявленной Сталиным в разговоре с Надеждой Крупской в конце декабря 1922 г., как считает большинство историков, или января 1923 г., как считает сам американский историк. Что бы Сталин ни сказал тогда Крупской, Ленин уже не был в состоянии что-либо воспринимать, а тем более складно излагать свои мысли. Соответственно, Коткин подвергает сомнению аутентичность всех текстов, якобы записанных со слов Ленина Крупской и Лидией Фотиевой в 1923 г. Эти тексты включают как письмо Ленина Сталину с требованием извиниться перед Крупской (Сталин подчинился, хотя и с оговоркой, что не считает себя виновным), статью «Заметки по национальному вопросу», содержавшую резкую критику сталинского плана включения нероссийских советских республик в РСФСР на правах автономных республик, и «Письмо к съезду», также известное как ленинское политическое завещание. Напомню, что «Письмо» выражало беспокойство Ленина относительно состояния в руководстве большевистской партии, которое он считал критическим, способным породить раскол в ближайшем будущем. Оно также содержало нелицеприятные оценки большевистских лидеров и требование снять Сталина с поста генерального секретаря. Следуя анализу российского историка Валентина Сахарова, Коткин считает, что Крупская и Фотиева сами написали эти тексты, возможно на основе своих воспоминаний о более ранних беседах с Лениным, а возможно и попросту выдумав их[3]. В 1923 году, когда эти тексты появились на свет (Крупская и Фотиева датировали их концом 1922 г., что Коткин считает фальсификацией), Ленин был не в состоянии что-либо продиктовать.

Подробный анализ аргументов Сахарова-Коткина не входит в мои планы. Ограничусь лишь замечанием, что считаю маловероятным, чтобы такой подлог, если он действительно имел место, мог бы пройти без того, чтобы кто-либо из современников не заметил его. Поскольку же никто никогда такого сомнения не высказывал (за возможным исключением Сталина, и то непублично) до Сахарова, более вероятной является традиционная версия, признающая авторство Ленина.

Скорее всего, версия Сахарова понравилась Коткину, потому что она хорошо укладывается в его собственное прочтение личности Сталина, ее эволюции и причин, эту эволюцию объясняющих. В сущности, есть два коткинских Сталина. Сталин, каким он выступает в первом томе – это выдающийся, хотя и глубоко ущербный в моральном плане революционер, обладающий недюжинными организаторскими способностями. Он жесток, фанатичен, склонен к интригам и подозрительности, он лелеет обиды и постоянно выставляет себя жертвой врагов и соперников, безгранично веря в самого себя и в свою роль в истории. Но таковы были, в сущности, все большевистские лидеры, ни один из которых не вызывает у Коткина большей симпатии, чем Сталин, к которому у Коткина симпатий тоже, в сущности, не просматривается (за исключением признания его работоспособности и преданности своему делу). Главный антигерой первого тома – не Сталин, а Ленин. Это он, а не Сталин, толкнул свою партию на захват власти в раздираемой конфликтами стране, тем самым сделал гражданскую войну неизбежной. Сталин сомневался в реалистичности и целесообразности такой авантюры. Это Ленин сделал ставку на мировую революцию, в которой Сталин сомневался, по крайней мере, как в чем-то вероятном в обозримом будущем. Это Ленин создал чудовищное государство-партию, в то время как Сталин лишь послушно следовал за ним, как и другие большевики, подчиняясь человеку, который был «самим воплощением политической воли» (vol. 1, p. 222). Будучи поставлен у кормила партии Лениным, Сталин посвятил себя успеху обреченного на провал проекта создания социалистического общества, основанного на принципе отмены рынка и частной собственности. Вне зависимости от того, согласился ли бы Ленин с идеей построения социализма в одной стране – это идеологическое новшество не обязательно вытекало из разрозненных высказываний Ленина на тему будущего социализма во всем мире, эта сталинская идея вдохновила партию и советских людей. Ее воплощению в жизнь Сталин себя и посвятил, полностью и беззаветно. Не Сталин извратил благородную идею социализма, а служение бредовому ленинскому проекту сломало психику Сталина и превратило его в монстра. «Хотя вплоть до 1927 года лица из его ближнего круга не видели в нем социопата, в 1928-1929 гг. вышла на поверхность черная как смоль сторона его души. В течение следующего десятилетия он выйдет из роли начинающего диктатора, сама диктатура покажется ему нестерпимым ограничением его власти, и пролив потоки крови, он выкует свой деспотизм», суммирует содержание обоих томов Коткин (vol. 2, p. XII).

В течение двадцатых годов Сталин укрепил свою власть над партией, действуя как «заговорщик внутри заговора». Большевики были, по меткому выражению Коткина, вовсе не партией, а заговором с целью захвата власти, захватив которую они и управляли Россией, а затем и СССР, как «заговорщики во власти». «Структурная паранойя», говорит Коткин, была с самого начала определяющей чертой большевистского режима. Определяя себя как «пролетарскую партию», большевики захватили власть и управляли огромной страной с преобладанием крестьянства, которое они рассматривали как неустойчивую и потенциально враждебную массу. Введя НЭП, они тем самым открыли дорогу для распространения «буржуазных элементов», то есть для укрепления настоящего классового врага. Совершив первую пролетарскую революцию, они надеялись, что за ней последуют другие, так что в результате весь мир вскоре будет социалистическим, однако в итоге оказались в «капиталистическом окружении». Враги были повсюду, внутри страны и за ее пределами, и большевики считали, что строжайшая секретность и дисциплина были залогами выживания. Сталин вполне разделял этот взгляд. С момента своего назначения на пост генсека, он принялся выстраивать свою фракцию внутри партии, фактически сколотив «заговор внутри заговора». Уже в 1927 г. его власть над партией и страной была полной, но вот как он ее использует и в каком направлении он поведет страну, стало ясно только в следующем году.

Когда в 1928 году Сталин взял курс на «сплошную коллективизацию», он фактически объявил войну многомиллионному крестьянству. С его точки зрения, это был единственный способ предотвратить «возрождение капитализма» в деревне и обеспечить снабжение растущих городов и Красной Армии хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами по низким ценам, что правительство считало необходимым для направления ресурсов на индустриализацию. Хотя логика Сталина понятна, считает Коткин, это не значит, что он был прав. Его умозаключения имели смысл лишь в марксистско-ленинской системе координат, определяющим элементом которой было отвращение к рынку и стремление его отменить, создав нерыночную экономику. Единственной альтернативой сталинской революции сверху, которая включала не только коллективизацию, но и ускоренную индустриализацию на основе гигантских государственных инвестиций в создание новых и реконструкцию старых производственных мощностей в тяжелой и оборонной промышленности, были отказ от стратегии «преодоления рынка» и фактическое обуржуазивание большевистского режима. Это была именно та перспектива, о которой как о главной опасности для судьбы ленинского проекта говорили Троцкий и другие левые коммунисты. Однако их подозрения, что Сталин, поддерживая НЭП, поведет СССР назад к капитализму, оказались правильными с точностью до наоборот. Сталин презирал НЭП не меньше, чем его критики слева, и как только пришел к выводу, что политика уступок крестьянству не позволяет провести ускоренную индустриализацию, которую он считал абсолютно необходимой для укрепления обороноспособности СССР, он отказался и от этой политики, и от НЭПа в целом.

Согласно Коткину, если бы не Сталин во главе партии – скажем, умри он от своих многочисленных болезней или от пули террориста до 1928 года – коллективизации не было бы, и советская версия социализма никогда не была бы создана. Ведь ни один другой советский лидер не обладал сталинской волей, решимостью, целеустремленностью и авторитетом в партийных кругах для того, чтобы инициировать и провести в жизнь столь масштабный, жестокий и в конечном счете контрпродуктивный план. Не будь Сталина, политика уступок рынку и постепенного примирения с капитализмом внутри и буржуазией вне страны продолжалась бы, а разногласия в партии усиливались бы, подрывая стабильность режима. Страх перед перспективой дестабилизации режима и его развала был важнейшим стимулом для большевистских кругов поддерживать Сталина даже тогда, когда они сомневались в правильности его решений и стали догадываться о том, насколько непредсказуем и жесток был их лидер.

Парадоксальным образом, однако, официально провозглашенные победы его партии во всех решающих сферах не привели к успокоению Сталина. Нечеловеческие усилия и стрессы, пережитые им в 1928-1933 годах, лишь обострили его подозрительность и жажду реванша по отношению ко всем, кто сомневался в его политике или пытался ставить ему палки в колеса в годы великого перелома. Его особенно раздражало, когда его ближайшие соратники, как, например, Серго Орджоникидзе, сопротивлялись его безрассудным решениям. Именно в этом глубоком, выношенном, переполнявшем Сталина раздражении его собственным окружением и его собственной партией, в особенности ее руководящими кадрами, Коткин и видит истоки Большого террора 1936-1938 годов.

Вслед за большинством историков Коткин отвергает версию руки Сталина в убийстве Сергея Кирова. Вместе с тем он подчеркивает, что именно Сталин направил следствие по ложному зиновьевскому следу, вопреки очевидным свидетельствам того, что неуравновешенный убийца Николаев руководствовался личными мотивами. Сталин не сразу принял решение развернуть маховик террора, но раз втянувшись в уничтожение своих реальных и мнимых врагов, он решил довести дело до полного – за редким исключением – уничтожения партийного и советского руководящего состава и превращения своего собственного внутреннего круга единомышленников в свиту безвольных исполнителей всех его решений и прихотей. Именно во время Большого террора сталинская диктатура превратилась в деспотию, в которой законы действовали лишь в той мере, в какой они соответствовали воле и настроению Сталина. Отныне власти Сталина не было преград, и никто не мог чувствовать себя защищенным, будь он даже членом политбюро. Именно к такой трансформации своего режима и стремился Сталин, развязывая террор. Именно он и контролировал его от начала до конца.

Таким образом, в вопросе происхождения Большого террора Коткин следует традиционной интерпретации, основы которой были заложены Робертом Конквестом и которая ныне представлена в наиболее развернутом виде в работах российского историка Олега Хлевнюка[4]. Коткин с презрением отвергает некоторые, хотя не все, работы историков-ревизионистов, которые склонны считать, что помимо злой воли Сталина следует учитывать и такие факторы, как конфликты в партии на разных уровнях и между партийными и чекистскими бонзами, а также неэффективность и дисфункциональность системы управления, делавшие невозможным полное овладение ситуацией из одного центра. С точки зрения этих историков, Сталин не вполне осознавал, что признания, выбитые под пытками, не заслуживали доверия и что многочисленные провалы в экономике и других областях не обязательно были (в реальности, никогда не были) следствием вредительства, а зачастую являлись результатами добросовестных ошибок и нереалистических планов, на которых сам Сталин и настаивал. Громя партийные и советские кадры, Сталин наказывал их за свои собственные просчеты и надеялся, что, выдвинув на их места более молодых и не запачканных опытом жизни при царизме и близостью к бывшим оппозиционерам лиц, он сделает важный шаг в сторону укрепления социализма.

Традиционный подход, напрямую увязывающий происхождение и динамику террора с целями и волей Сталина, наталкивается на серьезную трудность при попытке объяснить выход террора за рамки кампании по разгрому элит и его распространение на более широкие слои советского общества. С изданием Ежовым приказа № 00047 от 30 июля 1937 года об арестах и осуждении к расстрелу или многим годам заключения «кулаков... рецидивистов... и других антисоветских элементов» главными мишенями репрессий стали группы, никакой угрозы для власти Сталина не представлявшие и никакого отношения к аппарату управления не имевшие. Если считать, как это делает Коткин, что Сталин был инициатором этого приказа, как и последовавших за ним «массовых» и «национальных» (то есть направленных против национальных меньшинств) операций, то приходится предположить, что сталинский большой террор преследовал и иные цели, нежели просто самоцельное превращение его диктатуры в деспотию. Следуя за историками умеренно-ревизионистских взглядов, Коткин соглашается, хотя не очень охотно и с оговорками, что Сталин стремился к очищению страны от вероятных «внутренних врагов» накануне приближающейся войны. В то же время он подчеркивает, что размах террора был столь чудовищным, что ни его исполнители, ни сам Сталин не обладали какими-либо надежными критериями для оценки его эффективности: когда сотни тысяч «признавались» под пытками в своей шпионской деятельности, каким образом было возможно определить, сколько из них были шпионами, а сколько случайными жертвами? Доверять же всем этим признаниям человек с толикой здравого смысла не мог, ибо ни одна разведка мира не обладала ресурсами для создания и управления столь массовой агентурой.

Похоже, что Коткин сомневается в принципиальной возможности дать рациональное объяснение Большому террору и в одном месте походя замечает, что его происхождение «столь же непостижимо, как происхождение абсолютного зла» (vol. 2, p. 552). Понятно отчаяние историка, чувствующего свое бессилие охватить умом преступление столь невероятного масштаба. И все же должен заметить, что ревизионистская парадигма, допускающая, что у террора были и другие, помимо Сталина, авторы, и что они могли играть разную роль на разных стадиях, в зависимости от того, в какой степени Сталин доверял им в тот или иной момент, предоставляет больше возможностей для того, чтобы объяснить разрастание террора, и, в частности, переход от террора против элит к массовым и национальным операциям. Если допустить, что Ежов, при всей ничтожности его личности, действительно пользовался у Сталина большим доверием в 1937 году, и что он и его подчиненные подчас сливали Сталину непроверенную и преувеличенную информацию об иностранных агентурах, то вполне возможно, что такие доклады и подтолкнули Сталина к расширению террора. Принимая такие судьбоносные решения, Сталин мог действовать под влиянием своих страхов, паранойи, (ущербной) интуиции и вдруг возникшего расположения к Ежову, а вовсе не следуя заранее разработанному плану. Другими словами, Большой террор был не только беспрецедентным преступлением правительства перед своим народом, но и кровавым хаосом, смысл и цели которого в некоторый момент могли ускользнуть от его инициатора. К сожалению, Коткин не рассматривает такой возможности. Его завязанная исключительно на расчетах и личности Сталина трактовка этой трагедии оставляет необъясненными некоторые ее важные аспекты.

Примерно треть второго тома посвящена внешней политике, и это, быть может, самая захватывающая часть двухтомника. Широчайшие знания международной политики этого периода, легкость, с которой Коткин (причем с учетом новейших исследований и ставших лишь недавно доступными документов) перемещает свое повествование с одной европейской столицы на другую, с Европы на Америку, а затем на Дальний Восток, где он прослеживает процессы в Китае, японские планы и действия на азиатском материке, ситуацию в Монголии, а затем возвращается в Москву, в кабинет Сталина, чтобы объяснить его реакции на постоянно меняющийся контекст и решения, которые он принимал – все это делает его анализ сталинской внешней политики выдающимся достижением современной историографии.

Коткин считает, что две ментальные системы координат, два императива определяли политику Сталина. Во-первых, марксизм-ленинизм с его упором на классовую борьбу как основу всей и всяческой политики. Из этого вытекала убежденность, что все капиталистические государства были враждебны к СССР и что война с ними была неизбежна, рано или поздно. Однако «межимпериалистические» противоречия были реальны и глубоки, и СССР мог использовать их в своих интересах, чтобы не допустить объединения всех империалистов против себя. Во-вторых, оказавшись на троне русских государей, Сталин стал мыслить категориями геополитики и проявил себя незаурядным ее практиком. От царской империи Сталин унаследовал не только огромное государство, но и два основных геополитических вызова ее мощи: на Западе – объединенную еще со времен Бисмарка и усилившуюся при Гитлере Германию, на Востоке – быстро развивающуюся и стремящуюся к экспансии Японию. Хотя геополитические вызовы остались прежними, международное положение СССР было значительно хуже, чем царской России, поскольку открыто антикапиталистическая природа советского государства крайне затрудняла его взаимопонимание и сотрудничество с другими геополитическими соперниками Германии и Японии. Отсюда с неизбежностью вытекало, что создание мощных вооруженных сил было абсолютным приоритетом советского государства.

Коткин утверждает, что не позднее начала 30-х годов, а может и раньше, Сталин был абсолютно предан идее возрождения российской военной мощи и статуса великой державы. Сравнивая его потерю интереса к женщинам после самоубийства его жены Надежды Аллилуевой в 1932 г., с ни на миг не прекращавшейся сексуальной жизнью другого диктатора межвоенной эпохи, Бенито Муссолини, Коткин объясняет сталинский, так сказать, обет безбрачия тем, что советский деспот «женился на советской государственной идее» (vol. 2, p. 525). Даже распространение «социализма» за пределами СССР имело для Сталина смысл лишь в том случае, если оно служило его геополитическим интересам. Вот почему Сталин упорно сопротивлялся попыткам китайских коммунистов укрепить свою власть в Китае даже ценой гражданской войны с националистами Гоминдана, которые контролировали большую часть страны. Такая война неизбежно усилила бы позиции японских империалистов на Дальнем Востоке, а, значит, ослабила бы геополитическое положение СССР. Требуя от китайских коммунистов сосредоточиться на войне с Японией в союзе с Гоминданом, Сталин вполне сознательно приносил их интересы в жертву интересам СССР. Аналогичным образом, поддерживая испанских республиканцев против военных мятежников генерала Франко, Сталин требовал от испанских коммунистов отказаться от планов социалистической революции и сосредоточить свои усилия на защите «буржуазной» республики. Анархисты Каталонии, на время захватившие в ней власть, и малюсенькая марксистская партия ПОУМ, которую Сталин ошибочно считал троцкистской (а Троцкий подозревал в предательстве делу революции), были для него большей угрозой, чем сам Франко, который беспокоил его лишь в той мере, в какой его победа могла укрепить позиции Гитлера на Пиренеях. Успешная революция марксистского типа была для него проблемой, а не победой, открывавшей новые возможности, поскольку такая революция грозила подорвать его монопольный контроль над международным коммунистическим движением.

Если Сталин без колебаний приносил перспективы революций за пределами СССР в жертву государственным интересам Советского Союза, то его поддержка политики коллективной безопасности, концепцию которой разработал нарком Максим Литвинов, с самого начала была оппортунистической и условной, считает Коткин. «Антифашистская» риторика советской печати, вступление в Лигу наций и курс на улучшение отношений с западными державами не были основаны на убежденности в принципиальных отличиях «фашизма» от «буржуазной демократии». Хотя Сталин и позволил наркому иностранных дел Максиму Литвинову и новому руководителю Коминтерна Георгию Димитрову развивать антифашистскую линию, сам деспот, как, похоже, считает Коткин, никогда в глубине своей души не отказывался от концепции социал-демократии как «социал-фашизма» и параллельно с официальной «борьбой с фашизмом» продолжал посылать сигналы Гитлеру о готовности возобновить отношения сотрудничества, которые были у Советского Союза с Германией до прихода национал-социалистов к власти. В конечном счете для Сталина капитализм как в своей фашистской, так и в демократической форме оставался заклятым врагом.

Политика Сталина во время судетского кризиса и мюнхенского сговора была направлена на то, чтобы предотвратить втягивание СССР в войну против Германии до того, как в нее втянулись Англия и Франция. Демонстративные приведение в боевую готовность войск на западной границе и предложение защитить целостность Чехословакии были сделаны советской стороной лишь после того, как в полной мере проявилась решимость англичан и французов предотвратить войну путем умиротворения Германии. Другими словами, советские действия были пропагандистской кампанией, а не проявлением готовности к самопожертвованию во имя интересов небольшой страны, считает Коткин.

Когда в апреле 1939 г. Сталин снял Литвинова и заменил его Молотовым, он активизировал зондаж Германии на предмет обширной договоренности по политическим и экономическим вопросам. В то же время Сталин продолжал переговоры с англичанами и французами относительно антигерманской конвенции, но в их эффективность он уже не верил. Коткин, впрочем, не склонен обвинять Сталина в сближении с Гитлером. Он считает, что британская политика не оставляла советскому диктатору другого выхода, поскольку и сами англичане вели переговоры с русскими больше с целью побудить немцев к уступкам, чем взять на себя реальные обязательства по совместной со Сталиным войне с Гитлером. Коткин считает советско-германский договор с Гитлером значительным успехом Сталина, а не его преступлением, и в этом отношении его позиция далеко не ортодоксальна среди других западных историков.

То же самое можно сказать и о взгляде Коткина на происхождение советско-финской войны 1939-1940 годов. В сущности, автор считает, что Сталин не хотел этой войны и его территориальные требования действительно преследовали цель укрепить безопасность Ленинграда, а предложение произвести обмен территориям были разумным компромиссом. Финны не приняли этих предложений, потому что считали, что они были лишь первым шагом на пути к полному порабощению их страны сталинским колоссом, хотя последующие события показали, что цели Сталина в отношении Финляндии были ограниченными. Возможно, что Коткин прав, но в таком случае напрашивается вопрос, на который в его книге нет ответа: как могло случиться, что в отношении Прибалтийских государств Сталин преследовал цели их полной аннексии, а не только ограниченного контроля, что, казалось, предполагали советские первоначальные требования о размещении баз на их территории? Не разумно ли было бы предположить, что сталинские аппетиты имели тенденцию расти во время еды и что, не прояви финны в 1939 году готовности умирать за свою страну, уже через год их ждала бы та же участь, что постигла Прибалтийские страны?

Неожиданна и трактовка Коткиным краткосрочных последствий советско-германского пакта и сопутствовавших ему соглашений о сотрудничестве. Очевидно, в конечном счете пакт сыграл злую шутку с Советским Союзом, поскольку позволил Гитлеру избежать войны на два фронта в 1939-1940 гг. и облегчил ему задачу полного разгрома Франции. Однако молниеносный разгром Франции не предвидел никто, и поэтому винить Сталина за то, что он не учел такой вариант развития событий, значит требовать от него сверхчеловеческой прозорливости. Многие критики пакта подчеркивают, что огромные поставки советского продовольствия и сырья помогли немцам добиться таких беспрецедентных военных успехов на Западе. Как бы отвечая им, Коткин показывает, что Советский Союз также извлек колоссальную выгоду из экономического сотрудничества с рейхом, получив широчайший доступ к новейшим германским технологиям, в том числе военным. По мнению Коткина, Сталин стремился сохранить и углубить взаимопонимание с Гитлером, используя для этого общую для обоих диктаторов ненависть к Британской империи. Главным условием Сталина для углубления такого сотрудничества были признание статуса Советского Союза как равновеликой Германии силы и раздел сфер влияния на Балканах, Турции, Ближнем и Среднем Востоке и в Индии на паритетной основе. Гитлер не пошел на это, потому что долговременное сотрудничество с Советским Союзом не входило в его планы, и потому что он не доверял Сталину и опасался его нападения на рейх.

Последняя глава второго тома посвящена подробному анализу событий последнего полугодия перед нападением Германии на Советский Союз. Коткин предлагает новый и весьма убедительный ответ на вопрос о том, как могло случиться, что немцы добились стратегической внезапности нападения, в то время как концентрация огромной массы войск на советской границе была хорошо известна советским военным, а советские разведчики предупреждали о готовящемся нападении неоднократно и с впечатляющей точностью. Коткин развенчивает расхожие представления о том, что всему виной было якобы чрезмерное «доверие» Сталина к Гитлеру, которого, конечно, у Сталина вовсе не было, или, наоборот, сталинское болезненное недоверие к данным советской разведки. Коткин показывает, что, во-первых, данные советской разведки не были однородными и что они иногда прямо противоречили друг другу; во-вторых, среди советских разведчиков были двойные агенты, которых немцы использовали как каналы для дезинформации; и в-третьих, даже та информация, которая поступала из достоверных источников, частенько поддавалась двоякому истолкованию. Например, информация о приближающемся нападении могла распространяться англичанами с целью поссорить немцев и русских. А может быть целью немецкой передислокации войск было не начало боевых действий, а угроза их начала, запугивание перед новым раундом переговоров, к которым немецкая сторона якобы готовилась? И самое главное, может быть Гитлер провоцировал Сталина на то, чтобы самому начать боевые действия, чтобы затем выставить себя жертвой и привлечь англичан к совместной борьбе с коммунизмом? Поскольку Сталин не верил в непримиримые противоречия между разными типами «буржуазных режимов», такой союз ему вполне мог казаться вероятной опасностью. В такой ситуации наилучшим способом избежать или отложить войну с Германией – а выигрыш времени был необходим, чтобы навести порядок в армии, дезорганизованной и ослабленной террором – была осмотрительность в поведении. Сталин отверг предложение Жукова и Тимошенко о превентивном нападении на Германию, поскольку опасался, что в таком случае немцы и британцы немедленно заключат мир и даже союз, чтобы совместными усилиями разгромить СССР. Одновременно демонстрируя твердость в отстаивании геополитических позиций Советского Союза и дружелюбие в отношении Германии, Сталин заманивал Гитлера в новый раунд переговоров. Война с СССР будет слишком дорога, а уступки со стороны Союза не исключены – он как бы говорил Гитлеру. Немецкая контрразведка, разыгрывая Сталина, распространяла слухи о готовящемся немецком ультиматуме с требованием уступок. Именно такое развитие Сталин считал наиболее вероятным.

Однако Коткин не оправдывает Сталина за его бездействие в последние дни перед нападением. Главной ошибкой Сталина в этот период он считает его отказ от каких-либо контактов с англичанами. Опасаясь провокаций с их стороны, он не пошел на переговоры, которых англичане в этот момент страстно желали, для того чтобы сдержать агрессивные планы Гитлера, дав последнему понять, что в случае нападения Германии англичане и советские будут вести войну совместными усилиями. Советская внешняя политика оказалась слишком зависимой от действий Гитлера, и это только подстегнуло последнего в его решимости уничтожить СССР до того, как неизбежный, с его точки зрения, союз последнего с Великобританией мог принести ощутимые военные плоды.

Хотя коткинская реконструкция советской внешней политики в 30-е – начале 40-х годов поражает своей отточенностью и глубиной, меня удивило, что он обходит вопрос о том, как Большой террор настолько поразил европейское общественное мнение, что сделал союз западных держав с СССР в моральном плане практически невозможным. Хотя полного масштаба этой трагедии на Западе могли и не знать, и хотя Гитлер также устроил разгром собственной партии в 1934 году (ночь длинных ножей), нет сомнения, что сторонние наблюдатели не могли не осознавать, что к началу Второй мировой войны сталинский режим был виновен в несравненно большем количестве преступлений, чем гитлеровский (эта ситуация изменится кардинальным образом во время войны). Другими словами, сталинские кровавые чистки сделали практически невозможным успех усилий дипломатии Литвинова по созданию системы коллективной безопасности с участием СССР. Так Сталин стал главным врагом своей собственной геополитики.

«Гений и безумец, – говорит Коткин, – могут быть двумя сторонами одной и той же медали (как писал Аристотель), но Сталин не был ни тем, ни другим» (vol. 2, p. 552). Двухтомник содержит достаточно доказательств не-гениальности Сталина, но этого нельзя сказать о его душевном здоровье. Коткин отказывается обсуждать свидетельства психических болезней Сталина, считая их шаткими (vol. 2, p. 492). Нет сомнения, что такие подозрения трудно верифицировать, но если допустить, что Сталин был психически здоров, то из этого следует вывод о совместимости душевной «нормальности» и «абсолютного зла» (вспомним, что именно с абсолютным злом Коткин сравнил Большой террор, авторство и контроль за которым он полностью возложил на Сталина). Однако общепринятое понимание человеческой природы исключает такую возможность. Человек – существо несовершенное, неспособное к абсолютам, будь они из области добра или зла. Если мы не считаем Сталина воплощением самого сатаны, то вопрос о его психическом статусе не может быть предан забвению.

Я остановился только на некоторых аспектах этого необычайно содержательного двухтомника. Читатель найдет много другого заслуживающего внимания и доставляющего интеллектуальное наслаждение. Я же с нетерпением жду выхода третьего и последнего тома этого выдающегося исследования.       

 

[1]Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization (Berkeley: University of California, 1995).

[2]Armageddon Averted: the Soviet Collapse, 1970-2000 (Oxford and New York: Oxford University, 2001); Uncivil Society: 1989 and the Implosion of Communist Establishment; with a contribution by Jan Gross (New York: Modern Library/Random House, 2009).

[3] Сахаров В.А. Политическое завещание Ленина: реальность истории и мифы политики (Москва, изд-во Московского университета, 2003).

[4] См.: Conquest Robert. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties (first edition: NewYork, Macmillan, 1968); Хлевнюк О.В. Хозяин: Сталин и утверждение сталинской диктатуры (М., РОССПЭН, 2010).

 

2704

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь