И.Л. Щербакова: "То, что было тогда отнято у крестьян, стало частью памяти"

При цитировании ссылаться на печатную версию журнала: «Собственность, которая была отнята у крестьян, стала частью памяти». Интервью с И.Л. Щербаковой. // Историческая Экспертиза. 2020, №1 (22). С. 74-88.

Щербакова Ирина Лазаревна, кандидат филологических наук, председатель научно-информационного просветительского  Центра Мемориал. Редактор- составитель 20 сборников  работ победителей школьного  конкурса «Человек  в  истории. Россия ХХ век.» (2000-2018, http://urokiistorii.ru/raboty).

Автор книг:

Nur ein Wunder konnte uns retten. Leben und Überleben unter Stalins Terror. Aus dem Russischen von Susanne Scholl. Campus Verlag: Frankfurt am Main, 2000 («Нас могло спасти лишь чудо. Жить и выжить во времена сталинского террора»).

 

Hrsg.: Russlands Gedächtnis. Jugendliche entdecken vergessene Lebensgeschichten. Edition Körber-Stiftung: Hamburg, 2003 (Память России — молодые люди возвращают забытые судьбы, редактор-составитель).

 

Hrsg.: Unruhige Zeiten. Lebensgeschichten aus Russland und Deutschland. Edition Körber-Stiftung: Hamburg, 2006 (Неспокойные времена. Истории жизни людей из России и Германии, редактор-составитель).

 

Zerrissene Erinnerung: der Umgang mit Stalinismus und Zweitem Weltkrieg im heutigen Russland. Wallstein: Göttingen, 2010 (Разорванная память. Отношение к сталинизму и Второй мировой войне в сегодняшней России).

Hrsg.: Gulag. Spuren und Zeugnisse 1929–1956. Wallstein: Göttingen, Weimar, 2012 (ГУЛАГ. Следы и свидетельства. 1929-1956, редактор-составитель, совместно с Юлией Ландау).

 

Irina Scherbakowa/Karl Schlöge. Der Russland-Reflex: Einsichten in eine Beziehungskrise. Edition Körber-Stiftung: Hamburg, 2015 (Рефлекс России. Понимание кризиса отношений», совместно с Карлом Шлёгелем).

Die Hände meines Vaters. Eine russische Familiengeschichte. Droemer: München 2017 (Руки моего отца. История одной российской семьи).

 Беседу  вел С.Е. Эрлих

 

– Последнее время модным стало направление публичной истории. Как я понимаю, публичная история подразумевает некий интерактивный процесс, взаимодействие с аудиторией. Ваш проект «Человек в истории» – это очень удачный пример такого взаимодействия, когда аудитория участвует в освоении истории. Расскажите, как появился этот проект?

 

Наш исторический конкурс исследовательских работ для старшеклассников называется «Человек в истории. Россия XX век», но подзаголовок «Россия ХХ век» мы поcтепенно расширяем – не так много времени осталось до того момента, как закончится первое двадцатилетие XXI века, и историю нынешнего столетия можно будет «официально» включать в рамки этого конкурса. События десятилетней давности кажутся иногда слишком близкими (впрочем, это зависит от их переломного характера – например, десятилетие 1969-79 - совсем   не то, что 1989-1999).  Но как бы там ни было, после появления нового поколения все происходившее пятнадцать- двадцать лет назад уже становится частью истории.

Мы объявили конкурс в середине 1999 года, конечно, еще не зная, что вскоре в стране произойдут существенные политические изменения.   «Мемориал» с  момента своего создания в 1989 году одну из своих главных задач видел не только в сохранении исторической памяти ( прежде всего, о политических репрессиях и нарушениях прав человека), но и в том, чтобы способствовать развитию исторического сознания у молодых. Всерьез о развитии этого сознания можно говорить в том случае, когда  молодой человек вступает в прямое соприкосновение с историческими  фактами, пытается их осмыслить и найти ответы на поставленные им самим вопросы. Тогда возникает ощущение себя в истории - в контексте истории своей семьи, своего города, своей деревни.  Мы хотели, чтобы старшеклассники обратили внимание на реальную историю советской повседневности, которая исчезала с уходом  «последних» свидетелей. Было очевидно, что они сталкиваются с очень противоречивым образом прошлого – с новыми и старыми мифами, с растущей ностальгией. Нам представлялось, что разобраться в феномене советской жизни школьники смогут, если начнут сами расспрашивать свидетелей,  копаться в  архивах, читать старые газеты; если смогут заняться самостоятельной исследовательской деятельностью. Мы надеялись, что участие в конкурсе даст подросткам такую возможность.

«Мемориал» создавался с самого начала, как сеть региональных организаций, и нам  всегда было важно понимать, что происходит в провинции с исторической памятью. Вплоть до середины 1990-х многое шло в русле процесса десталинизации, десоветизации, который начался во время перестройки. Но уже со второй половины  90-х  стало  очевидно,  что  эти темы вызывают в обществе все меньше интереса, и подогреваются СМИ ситуативно, в связи с политическими задачами, которые ставила власть: например, во время выборов 1996 года, когда надо было победить коммунистов и Зюганова.  И мы не знали, что в головах у тогдашних школьников – какой  образ  прошлого? Ведь в 1999 они уже почти десять лет учились  по новым учебникам, по новым программам. Этих учебников  было  много, и учитель, впервые  за многие десятилетия, мог  выбрать тот, который  казался ему наиболее подходящим.

– Когда вы говорите про угасание интереса, вы имеете в виду интерес к теме репрессий, то есть к темам, которыми занимается «Мемориал»?

Прежде всего, конечно, об этом. Когда к концу 90-х  мы почувствовали,  как  ослабевает  к этим темам интерес,  как мало его  поддерживает власть, то стали ощущать себя в роли Давида, который в этом случае с Голиафом справиться не может. Или в роли Кассандры, когда пытались всех убедить,  что не заниматься «проработкой» коммунистического прошлого, не заниматься историей террора, – пагубно для общества. Мы  понимали,  что тема репрессий огромна, что Мемориал в одиночку не может решить эту задачу. Мы  работали, но не имели ни экономической, ни политической поддержки от государства, ни заинтересованности.  И даже от людей из  либерально - демократического  лагеря   мы  слышали, что «всё это уже известно, вы  повторяете свои мантры про коммунистическое  прошлое, а это прошлое уже обществом преодолено». И у многих  искусствоведов и культурологов сложилась тогда точка зрения относительно советского периода, что к нему нужно относиться как к далёкому и преодоленному прошлому, примерно как к египетским  пирамидам.  

На этом  фоне нам  очень важно  было  «пробиться» к  молодежи и особенно в  провинции.

В это время я часто бывала в западных странах, у меня была гостевая профессура в Австрии, в Германии. Я старалась понять, что там  происходит с  исторической памятью – с образовательными проектами, с музеями, выставками, и как  это отражается  на учительском сообществе. В 1998 году меня пригласили на учительский семинар, организованный немецким  Фондом Кёрбера в Гамбурге, который был посвящён  1968 году. Семинар проводился в рамках исторического конкурса для старшеклассников, который Фонд Кёрбера (это большой частный фонд) объявил в начале 1970-х годов, когда в  Западной Германии  у молодого поколения возникла  потребность в рефлексии по отношению к нацистскому прошлому. Первой темой этого конкурса была «Повседневность при национал-социализме» и она  была  трудной,  вызвала  даже скандалы – когда школьники стали распутывать разные истории и при этом обнаружились  такие вещи, о которых многим хотелось забыть.  Но сама тема была сформулирована умно – она  призывала вроде бы писать про повседневную жизнь, но за этим вставала история «обыкновенного   фашизма»...

Я увидела, что это не просто конкурс, а большой  образовательный  проект, который сопровождается серьезной методической работой, учительскими семинарами, проработкой тем. Узнала, что в Гамбурге в фонде Кербера  собран архив конкурсных работ, занимающий целое здание. И поняла,  что  конкурс в Германии – важный элемент публичной истории и вовлечения в неё школьников. Мне показалось, что такой проект было бы полезно реализовать у нас. Я пришла с этой идеей к председателю Международного  Мемориала Арсению Рогинскому. Он сказал: «Давай попробуем». Потом нам помог Фонд Кёрбера, в том числе и методически.  Выяснилось, что в Польше  тоже  проводится такой конкурс, причем общественной организацией «Карта»,  близкой Мемориалу. Так,  постепенно,  возникла сеть  европейских конкурсов – EU-story, в неё входят  сейчас почти все европейские страны.

– Имеются в виду страны Восточной Европы или Евросоюза?

И Евросоюза, и страны вне Евросоюза, в том числе и все бывшие соцстраны. Недавно присоединилась Грузия. В  течение 20  лет мы  ежегодно  проводим  общие  встречи всех участников сети,  обмениваемся опытом, обсуждаем  методические  вопросы,  темы конкурсов.  Есть много общих проблем, связанных с отношением к прошлому, особенно в посткоммунистических странах.

Есть темы, которые даже десятки лет спустя воспринимаются в странах, переживших диктатуру, очень болезненно, и до сих пор сопровождаются вытеснениями и умолчаниями.  Поэтому, например, первой темой испанского конкурса стала не гражданская война, казалось бы, ключевое событие для Испании в ХХ-ом веке, а повседневная жизнь в 50-е годы, когда режим Франко стал более вегетарианским.  Мы и поляки мы были самыми решительными в выборе «трудных» тем.

Мы долго придумывали название нашего конкурса, хотя сегодня оно кажется таким простым и очевидным. Мы не стали специально задавать тему, посвященную репрессиям: во-первых, это бы отсекло часть людей, а, во-вторых, направило бы участников сразу в определённую сторону. А нам хотелось, чтобы у них возникал собственный, не навязанный, образ прошлого –  на основе документов, которые они найдут, на основе историй и судеб, которым они посвятят свои работы. Хотелось, чтобы они сами пришли к каким-то выводам. Поэтому название «Человек в истории» стоило нам долгих размышлений.  Оно отвечает задачам «Мемориала» вернуть человека в историю; мы считали, что в центре работы должна быть судьба, причем самого обычного, не знаменитого человека. Второй важный момент: работа, представленная на конкурс, должна быть исследовательской, и в ее основе лежать исторический источник. Это может быть и устный источник, и документы из личных архивов и государственных архивов, фотографии, личные вещи.

Конкурс стал региональным в большой степени благодаря мемориальским организациям. У нас есть координаторы, которые связаны с Мемориалом; они работают с учителями и школьниками. Вначале мы думали, что основными участниками будут школьники из больших городов. Но этого не произошло. И, как выяснилось, это общая черта всех исторических конкурсов нашей европейской сети: в них активнее участвует провинция.

– Чем это, на ваш взгляд, объясняется?

Во-первых, школьники в больших городах больше загружены. Ведь это старшеклассники – в основном, 14-18 лет.  Расстояния, длинная дорога до школы, кружки и многочисленные возможности, которые может предложить большой город – всё это имеет значение. У них просто масса других дел. Во-вторых, должна быть «приманка» ведь это конкурс. Что мы могли предложить? Мы могли предложить победителям приезд в Москву, где они проведут несколько учебных и праздничных дней; небольшие призы- подарки; поездки в международные школы. Публикацию в ежегодном сборнике работ победителей. Для Москвы и отчасти для Питера – это, вероятно, не такие серьёзные бонусы. Здесь большинство школьников часто куда-то ездит. Так что те, кто живет в больших городах, в участии в нашем конкурсе не очень заинтересованы.

– А областные центры?

В большей степени. Но вообще-то многое зависит от учителя. Сейчас, например, активнее участвует Питер, потому что там появилось несколько учителей, которым это интересно. Также многое связано с семейной традицией – если есть интерес к прошлому в семье, то школьник чаще участвует в конкурсе. Мы с самого начала понимали, что надо вовлекать и родителей, и учителей.

– Дети из сёл тоже участвуют?

Да, конечно.  Треть участников – из малых городов, сёл, посёлков. Для них это выход на другой уровень, возможность себя проявить. Мы видим это на примерах биографий наших победителей. Например, школьник из маленького уральского города написал хорошую работу про коллективизацию, стал победителем, поехал в международную школу. Прошли годы и сегодня он - заместитель декана истфака.  Есть и другие подобные примеры.  Первая победа – в 14-16 лет – очень важна, тем более, если ты приезжаешь из маленького города или села в Москву и тебя поздравляют, хвалят. У нас до своей смерти председателем жюри был Сигурд Оттович Шмидт. Это имя много значило для учителей, для местных краеведов. Сейчас наше жюри возглавляет Людмила Улицкая, в нем Николай Сванидзе, Александр Архангельский, Никита Соколов, Александр Даниэль и другие известные люди.  Сознание того, что эти члены жюри будут читать твою работу, очень стимулирует.

– Есть ли какие-то определяющие темы, которые чаще всего появляются в работах?

Когда мы начали конкурс, стало ясно, что будет несколько главных тем в работах по российской истории ХХ века: цена победы; человек и власть (сюда входят репрессии); малая родина (история церквей, зданий, то, что можно назвать микроисторией); и самое важное – история семьи.

Мы не ожидали, что конкурс уже в первый год вызовет такой отклик. Предполагали получить около трехсот работ. Но их было сразу почти 2 тысячи. Мы сидели, заваленные мешками, привезенными на саночках с почты.  (Ведь это еще происходило до цифровой эпохи). Теперь все работы   приходят к нам по интернету.

Мы были первым историческим конкурсом в России. Потом их стало довольно много. Некоторые уже закрылись, другие ещё живы, но наш конкурс один из последних, где всё не только делается бесплатно, но мы приглашаем победителей в Москву, возим их на экскурсии, водим в театры и музеи, организуем дискуссии и т.д. Каждый год на конкурс приходит 1,8-2 тысячи работ. И эта цифра по-прежнему остается такой высокой, хотя все знают, каким нападкам подвергался наш конкурс со стороны так называемых «патриотических» организаций, а Международный Мемориал в 2016 г. был объявлен «иностранным агентом».м

Конечно, трудно говорить о том, насколько полученные    за эти годы результаты репрезентативны для такой огромной страны. И все же год за годом мы имеем возможность наблюдать, как реагируют молодые люди на меняющуюся “историческую политику, на те сдвиги, которые происходят в российской коллективной и культурной памяти.  

Когда мы начали читать конкурсные работы, выяснились две вещи, сначала неочевидные. Во-первых, что есть две главные темы и две трагедии, которые определили судьбу российских семей – раскулачивание и война. Это то, что затронуло очень многих. Конечно, и Большой террор 1937-38 года, но раскулачивание в истории семей преобладало. Хотя часто бывало, что бывшие «кулаки» подверглись новым репрессиям спустя семь-восемь лет: они были сосланы в начале 30-х, а потом в 1937-1938 арестованы и расстреляны. Недаром первая операция Большого террора называлась «кулацкой». Может быть, если бы в нашем конкурсе преобладали школьники из больших городов, угол зрения был бы иной. Но 80% населения к 1917 году было крестьянским, и раскулачивание коснулось очень многих.

Наш конкурс показал, какое значение имеет региональная память. В Петербурге это, прежде всего, память о блокаде; на Дальнем Востоке – о Гражданской войне; в Сибири, в Тамбовской области – о крестьянских восстаниях. Для Ростова – история казачества (которого там почти не осталось, но память о нём жива), в Новочеркасске – рабочая демонстрация и ее расстрел в 1962 году. У нас было несколько хороших работ из Новочеркасска, где подробно описывались и сами события, и трагические судьбы их участников.  В нулевые годы наши конкурсанты еще легко могли найти живых свидетелей в своих собственных семьях: «Мой дедушка видел это, моя бабушка участвовала в той демонстрации».

Эти две темы – раскулачивание и война – остались главными и сегодня, с той разницей, что сейчас ушли живые свидетели.  Наши школьники, работая над своими исследованиями, успели, к счастью, еще застать очевидцев   исторических событий первой половины ХХ века. Это были обычные люди из глубинки, которых никто никогда не спрашивал об их жизни.   И сами они долгое время молчали, многолетний страх отнял у них «язык». Бывает такое: школьники берут интервью у старушки, которая была военным подростком. Она не сидела в лагере, но у неё была тяжёлая жизнь: голод, оккупация. И они говорят: «Наша бабушка Ася – она ни одного предложения не может закончить, она говорит – ну, жили мы, жили, и всё такое». В этом– «и всё такое»сказывается эта «немота».

 

– Когда я был в Музее ГУЛАГа, то обратил внимание, что там есть материалы о Большом терроре, но о раскулачивании ничего нет. И это не случайность. Интеллигенцию больше затронул Большой террор. Поэтому она прежде всего сохраняет память о репрессиях 1937-38 годов, хотя и тогда большинство репрессированных были крестьянами и рабочими. Но простых людей в гораздо большей степени затронули раскулачивание и голод…

Мы не могли представить себе, что получим  столько работ о прошлом крестьянской России, где речь  идет о  раскулачивании, коллективизации и голоде. Очень  цепко сидят в памяти и передаются   из поколения в  поколение (для наших  школьников   это   история  прабабушек  и прадедушек)  многие детали и подробности.  Какой дом  удалось  построить  вернувшемуся с Гражданской войны  прадеду, сколько окон в нем  было, сколько  комнат, какую скотину держали,  когда купили мельницу, какие  платья шили и так  далее.  И  с  такими же подробностями описывается раскулачивание – как  и что  отнимали.  И поскольку письменных источников, а главное, воспоминаний  об  этом сохранилось   мало  по сравнению с  масштабами  этой  народной трагедии, то получилось,   что  российские школьники  выполнили исторически очень важную и «взрослую» задачу: сумели   в «последнюю минуту» записать  передававшиеся из уст  в уста   семейные истории.

Голод – это постоянный фон рассказанных  историй  –  он  сопровождает героев многих работ вплоть  50-х  годов минувшего  века.  Это очень тяжелая тема для подростков, очень депрессивная и «физиологическая». Мы могли бы составить книгу рецептов  о том, что ели в голод, которые не снились нашим европейским  коллегам. Нет ни одной страны вне СССР, которая бы пережила такой голод.

– Я хотел бы ещё уточнить: про голод и раскулачивание участники конкурса расспрашивали своих родственников?

Не только. Это учителя, соседи, просто жители их города или деревни.

Забегая вперёд, скажу, что, как мне кажется, школьники, которые участвуют в конкурсе, очень часто люди не случайные. Почему такой большой процент среди них – из раскулаченных семей? Да, он большой в целом в России, но почему он именно в нашем конкурсе такой большой? Потому что, несмотря, тяжелейшие условия ссылки, на смерть детей, сохранялась традиция и, если хотите, наследственность, ведь это были очень крепкие хозяйства и трудолюбивые семьи.

  Конкурсные работы, посвященные деревенской жизни, были своеобразным ответом на привычные рассуждения о том, что советский человек – самый духовный,  что он ни к чему материальному не привязан. Это миф, который породила советская идеология. На самом деле крестьянин, как никто другой, привязан к предметам своего труда, к земле, к дому, который он создал своими руками.  Да, крестьянский труд, быт, даже у крепких крестьян, был очень тяжёлым. Чтобы поднять хозяйство, нужно было работать от зари  до зари. Но время НЭПа осталось в семейной памяти почти как «золотой век» люди получили землю, смогли отстроиться, создать крепкое хозяйство.

– О НЭПе у меня был семейный источник – моя бабушка – крестьянка из Архангельской области, 1898 года рождения. Я спрашивал её, когда была лучше, при царе или в советское время, и она отвечала: «Лучше было, когда царя уже свергли, а колхозов ещё не было»

– Работы нашего конкурса подтверждают, что в  крестьянской памяти  это  именно так закрепилось. Коллективизация была страшным ударом. Возникали стихийные бунты, в том числе и женские. Но срабатывала извечная крестьянская психология: действия власти воспринимались как враждебная стихия, как удар грома. Не было рациональных объяснений происходящего.

– Сталин ведь очень продуманно действовал: сначала арестовали потенциальных главарей, семьдесят тысяч человек – и сорок тысяч из них расстреляли.

 Да, репрессии сначала  коснулись глав семей, поэтому было трудно  сопротивляться – остались женщины и дети.  Старались, как  могли,  прятать зерно, другие  продукты от  изъятия. Много есть  рассказов о том,   как  удалось обмануть  тех, кто  приходил с  реквизицией,   например, повторяется сюжет, как спрятали в навозной  куче.

– Об этом тоже пишут в работах?

– Да-да, это очень живая память!

А когда деревня  чуть-чуть  ожила  после разгрома, сразу началась война.  Война – вторая сквозная тема, особенно в первые годы конкурса, когда были еще живы свидетели. Большинство наших авторов – школьники из маленьких  городов, поселков, деревень. Их деды и прадеды – рядовые, обычные красноармейцы, из которых сложились миллионные цифры военных потерь. Среди крестьянских дедов и прадедов наших  авторов мало было добровольцев, сразу  бросившихся на призывные пункты.    Но когда призвали – пошли выполнять тяжелый долг. Хорошо, если  успели   написать  одно- два корявых письма домой,  и погибли. Большое счастье для семьи, когда известно, где похоронены.

А если повезло выжить и вернуться, то  возвращались с  войны   деды и прадеды наших школьников инвалидами, за которых пошли замуж их бабушки и  прабабушки, других-то  женихов не было. Эта война коснулась  всех,  каким бы разным  не был передаваемый через три  поколения семейный опыт. И тех, кто был в оккупации, и кто пережил плен и угон на работу в Германию, был депортирован в Сибирь и Казахстан, чудом выжил в блокаду. Надрывался в трудармии, на рытье окопов, на лесозаготовках, в ГУЛАГе.  «Вытянули войну, напрягая все силы» – это, вероятно, один из главных лейтмотивов большинства работ, посвященных войне. Чаще всего эта память передавалась подросткам на коммуникативном уровне через женщин – прабабушек и бабушек.  И поэтому в их работах мало   фронтовых эпизодов, описаний  боев.  А  в женских рассказах возникают картины советской военной повседневности. Голод и холод, непосильный труд по 12-14 часов, в том числе подростков, на военных заводах (где награда,  стахановская прибавка к  пайку –  сто грамм хлеба) и никуда не  уйти, не убежать. Вернут с милиционером и еще посадят на полгода, на год… Многие откровенно рассказывали, как во время войны «попадали под указы», как получали срока за невыполнение трудодней, за опоздание на фактически принудительные работы, за так называемую «спекуляцию».  Как прабабушке дали восемь лет за буханку хлеба, вынесенную с завода голодным детям, а сестра прадеда, мать троих детей, за торговлю сахарином с рук получила пять лет и умерла в лагере. Все эти негероические семейные сюжеты военного времени вызывают у наших авторов только сочувствие.

– Как влияли идеологические, политические изменения последних десятилетий на работы, которые присылали на конкурс?

До 2004-2005 года нарратив, рассказ  о прошлом, оставался  в основном таким, каким  он  сформировался в 90-е годы. Да, он был условным, он плохо поддерживался государственной политикой. Но всё же в те годы на этот нарратив работало телевидение, новые учебники, учителя. Этот рассказ о первой половине ХХ века выглядел примерно так: была великая Россия, которую мы потеряли…   Сначала  первая мировая война  (в зависимости от того, есть ли в семьях память о  ней – были ли погибшие или, наоборот,  прадеды и прапрадеды, которые выдвинулись именно на первой мировой.) А потом большевистский переворот, гражданская война, затем Сталин, коллективизация и террор.  

Что касается Отечественной войны, то к 2005 году стали уходить последние  живые свидетели,  и заметно изменились векторы  исторической политики.  Конечно, уже в 1995 празднование 50-летия Победы напоминало советский государственный праздник, но с 2005 начался  апофеоз победы. Не ее непомерной цены – так звучала военная номинация нашего конкурса.   С тех  пор главная тема конкурса, где возвращается советский взгляд  на прошлое – военная.  Мы стали  получать  довольно  много написанных как под копирку работ о «героическом подвиге моего прадеда». Как будто нажали на кнопку и вдолбленный десятилетиями советский пропагандистский образ Великой Отечественной войны вернулся и начал воспроизводиться.

– Благодаря телевизору?

Благодаря телевизору и общей атмосфере и тем импульсам, которые исходят от власти.  Тем более, что все мы с детства живем среди знаков и символов официальной советской памяти о войне – однотипных памятников, «вечных огней» и т.д.

– После 2005 эти символы «воспряли»?

Власть к ним вернулась, потому что это очень удобно для патриотической доктрины.

– До 2005 года в сочинениях не было восхваления Сталина?

Почти не было. Думаю, во многом потому, что живые свидетели играли важную роль. На нас в первое пятилетие конкурса просто сыпались рассказы о том, что война – это не картинные подвиги, а тяжкая работа; о том, какой трудной была жизнь в тылу.

– А потом Великая Отечественная война стала не историей жертв, а историей победителей?

Я бы сказала – историей жертв, принесенных людьми для победы.  Конечно, до сих пор мы получаем очень разные работы, и среди них есть разные истории – истории трагических судеб, поисков могил, репрессий, которые   не прекращались и во время войны. Школьники вместе с учителями находят потрясающие источники, письма, дневники… Но в целом вектор стал меняться в сторону официального патриотизма и державности. Парадоксально ещё вот что: мы постоянно сталкиваемся с тем, что работы начинаются с дежурного патриотического зачина о великой стране и великой истории, а после начинается рассказ о такой тяжелой жизни и судьбе, о такой несправедливости и жестокости к людям со стороны государства, что это совершенно не совпадает с тем, что написано в начале работы. Но как когда-то использовали цитаты из классиков марксизма-ленинизма, так сейчас обрамляют работы словами о величии и героизме.

– Они начинают с державности и потом переходят к реальным материалам?

Именно так. И реальные материалы противоречат тому, что пишется в «державном» зачине.

– Они это противоречие не улавливают?

– Есть те, конечно, кто улавливает.  Но, к сожалению, за последние годы удалось вдолбить школьникам, что этот зачин надо повторять, как мантру, что это признак лояльности.

Примерно с 2005 года начался период, когда в связи с войной стал «вылезать» Сталин, как положительная фигура, как автор победы. Этот период длился несколько лет, до 2009-2010 года. Наверное, главная причина– это новое огосударствление взгляда на историю. Россия сильна, когда у неё сильный лидер. А кто у нас самый сильный лидер? Конечно, Сталин. Как только нажали на эту кнопочку, Сталин вылез как чёрт из табакерки.

Наши участники прямо об этом не писали, но подспудно это стало проявляться – стало видно, что они затрудняются с тем, как относиться к советскому прошлому. Тот нарратив, о котором я говорила выше, стал разрушаться.

И была еще одна важная вещь, которая формировала негативное отношение к реформам 90-х, к Горбачеву, к Ельцину. Школьники не понимали, почему распался СССР. Это болевая точка в истории многих семей, потому что они оказались в 90-е в России в роли беженцев и им было очень трудно выживать. Таких в нашем конкурсе достаточно.  Школьная история не предлагала никаких объяснений, почему это произошло. И подростки оказались в пространстве мифов и ностальгии –  как хорошо все жили до развала СССР. Поскольку умных ответов они не получали, то усваивали то, что предлагали взрослые –  что Союз распался из-за происков врагов или чьей-то злой воли, а вот Сталин, наоборот, был «собирателем земель» и победителем в войне. Он стал –– почти что скрепой.  И мы увидели, что у наших школьников клиповое сознание и когнитивный диссонанс, когда в их головах совмещаются    взаимоисключающие вещи.

– А как они переходили от репрессий в своей семье к теме великой России, построенной Сталиным, как это обосновывалось? Они писали, что репрессии – это было необходимое условие для создания империи?

Многие писали, что у нас была великая страна, замечательная промышленность, прекрасная пионерская организация, что все нации и народы жили дружно… Но те из конкурсантов, кто оказался способен к рефлексии, увидел противоречия между мифами и реальностью, особенно в бытовой жизни.  И тогда возникали характерные для нового поколения прагматические вопросы о бессмысленности сталинских репрессий.  Зачем надо было уничтожить крепкое хозяйство моего прадеда, ввергнуть в голод процветавшую до коллективизации деревню, зачем надо было арестовать, отправить в ГУЛАГ, расстрелять моих предков, по совершенно диким и бессмысленным обвинениям? Для чего всё это было сделано? Идея, что это было нужно для мобилизации общества, для создания тяжелой промышленности, не работала – возможно потому, что участники конкурса жили уже на развалинах этой промышленности. И видели, насколько она оказалась не конкурентноспособной. Начиная с джинсов и кончая самолетами.

– А не было таких пассажей, что «моего дедушку правильно репрессировали», или, наоборот, «это была ошибка»?

Про ошибку – да, это было.

– А что «моего дедушку репрессировали по ошибке, а остальных – нет»?

Нет, такого не было. Но что были ложные доносы от односельчан, а власть не то чтобы не виновата, но далеко, а вот конкретные односельчане могли написать конкретный донос. Но всё равно, те, кто писали свои работы в номинации «человек и власть», приходили к выводу, что власть в России изначально несправедлива, что она давит на человека, постоянно нарушает его права.  

Хотя среди конкурсных работ преобладали крестьянские истории, много в эти годы было сюжетов, связанных с трагическими судьбами священников, в массовом порядке подвергшимся репрессиям.  В лучшем случае – ссылка, в которой их семьи умерли с голода. Что же касается купеческих и дворянских семей – это тоже репрессии, гибель в гражданскую войну, или арест в 30-е из-за плохого происхождения.  Была, например, работа одной девочки из Владимира, ее прапрадед – богатый купец, выстроил огромные торговые ряды в центре города, мимо которых она постоянно ходила. Но после революции семья   не только все потеряла, но была на две трети уничтожена.  

 Надо еще сказать о том, что мы получали довольно много работ не только из православных семей. Не говоря уже о старообрядческих семьях. Религиозная составляющая утрачивается, но традиция сохраняется, даже если сами дети не осознают принадлежности к старообрядчеству. В первые годы конкурса было больше смелости в этом отношении – приходили работы из семей протестантов, баптистов, фёдоровцев, которые тоже впервые вышли на поверхность, заговорили, рассказали житийные истории.

После 2010 положительный образ Сталина стал постепенно гаснуть. Он как будто надоел. Не то чтобы Сталин стал снова отрицательной фигурой, как в конце 80-х, но его образ перестал быть, как мне кажется, таким привлекательным. А потом ударил 2014 год. И школьники оказались в поле милитаристской и антиукраинской пропаганды.  На них тоже действовал ура-патриотический накал, насаждение патриотизма в школах, разделённые украинским и крымским вопросом семьи, члены которых не знали, как им относиться к Украине, к украинским родственникам.

– Милитаристский угар начался ещё до Крыма?

Да, ещё до Крыма. Грузия прошла немного стороной, но милитаризм всё равно постепенно усиливался.

– Крым был ответом на запрос общества на державность?

Запрос в какой-то мере был, но через год, полтора-два мы почувствовали другие настроения. Наступил кризис, который продолжается. Он затрагивает и школьников, и учителей. Появляется ощущение утраты перспективы. Родители школьников были вынуждены закрыть свой небольшой бизнес, который начал подниматься в 2000-е годы. Крошечные зарплаты, ухудшение жизненного уровня, отсутствие перспективы – всё это начинает действовать и на подростков.

В последние годы, начиная с 2015-2016, история семьи начинает играть для детей большую роль, чем раньше. Опора ищется в семье. Большее внимание придаётся вещам из прошлого: реликвиям, фотографиям, тому, что можно найти в Интернете, например, историям их деревень.  У подростков появляется желание выстроить свою идентичность на каком-то реальном материале – на частном, а не на государственном. Идентичность, как мне кажется, сужается сегодня до локальной, семейной.

Опыт двухтысячных годов, когда начали выплачиваться и расти зарплаты, когда люди поверили в обещанную властью «стабильность», стал как бы «схлопываться», терять свое значение. Возможно, наша выборка сюжетов нерепрезентативна, и выводы вызывают сомнение, возможно, к ней могут быть претензии со стороны социологов – насколько по этой выборке можно вообще о чём-то судить. Но для меня, учитывая, что я читаю конкурсные работы уже двадцать лет, это своего рода термометр. Подростки многие вещи хорошо улавливают, иногда формулируют то, что не решаются сделать взрослые.  Взгляд на прошлое формируется сложным образом – идет от семьи, берется из того, что тебя окружает, из идеологических установок власти, которым ты вынужден следовать, если хочешь сделать сегодня чиновничью карьеру.

Последнее время мне кажется, что эти установки теряют для школьников смысл: как бы ты не подлаживался к официальной точке зрения, это тебе не поможет. Социальный лифт нарушен и никакая «Единая Россия» не предлагает реальной карьеры молодому человеку из российской глубинки. Поэтому опору ищут в семье, среди близких.

– Были ли какие-то истории, связанные с послевоенным временем – с военными вторжениями в Венгрию, в Чехословакию, в Афганистан, с двумя чеченскими войнами?

Конечно, у нас в конкурсе есть истории людей, которые участвовали в этих событиях. Что же более всего заинтересовало школьников, обратившихся к этой теме? Что нового они для себя открыли? Прежде всего – то, о чем сегодня едва ли можно прочитать в учебнике: в каких странах проходили службу, находились с «ограниченным контингентом» советских войск их родственники, соседи, земляки. Оказывается, что таких мест было много – призывники только из одной деревни Воронежской области оказывались в ГДР и Чехословакии, Венгрии и Афганистане.  А в других работах возникают, например, Вьетнам и Куба. Это рождает вопросы – не только о том, как в этих местах несли свою службу их собеседники, но и для чего они там   находились?

 Далекие и абстрактные события холодной войны наполняются реальным   содержанием, когда в них втянуты не только главы ядерных держав, но и простые солдаты и моряки, рискующие своей жизнью. Так звучит записанный школьницей рассказ очевидца, который вспоминает, как их, вместе с ракетами, в самый разгар Карибского кризиса везли на «Остров свободы». Спрятанные в трюмах, страдающие от жары, мучимые неизвестностью, они лишь на полпути догадываются, куда направляются со своим смертельным грузом:

Что касается Венгрии, Чехословакии: у школьников есть затруднения с оценкой того, что там делали советские части.  Хотя были работы, в которых они со слов участников событий описывали, что их никто с распростёртыми объятиями не встречал. Что касается участников афганской войны, то были работы с большей критикой и с большим уровнем рефлексии.    Конкурсантам легче было найти очевидцев, расспросить их. И как показывают работы, эти очевидцы были довольно откровенны.  Конечно, реакция собеседников бывала очень болезненной – им до сих пор трудно примириться с тем, что эта война многим представляется бессмысленной, и значит, бессмысленными были жертвы. Здесь молодые авторы сталкиваются с умолчаниями, недоговоренностью, вытеснением мучительных воспоминаний. Потому что, несмотря на все попытки героизировать эти события в фильмах, мемориальных досках и т. д., вопрос о бессмысленности больших потерь, о неоправданности жертв, о дегуманизации и жестокости, которые порождает война, возникает со всей неизбежностью. И в том числе на бытовом и семейном уровне – когда речь идет о близких людях, которые не могут справиться с прошлым, подорвавшим их физически и нравственно. Есть примеры, когда подростки не просто сталкиваются с последствиями пережитого, но и сами становятся в какой-то степени жертвами войны, потому что их отцы принесли свои физические и психические травмы в семейную жизнь.  

Про Чечню истории тоже есть, и в основном совсем не героические. Если с Афганистаном войну можно прикрывать какой-то идеей солдатского братства, «киплинговщиной», «Девятой ротой», то с Чечнёй это труднее, особенно когда речь идёт о начале первой чеченской войны. Призывники попадали туда неподготовленными, в ситуации армейской нищеты. Голодные, раздетые...

Наш конкурс показывает: есть хорошие учителя и научные руководители у школьников. Есть много хороших работ, но нет общего рассказа, нарратива, который им могли бы предложить взрослые. Существует глубокая разорванность в обществе по отношению к прошлому. И мы тоже ответственны за то, в каких условиях они оказались; за то, что им трудно понять, в какой стране они живут и что их ждёт.  

Но с другой стороны, у нас, организаторов этого конкурса, есть повод для оптимизма – каждый год   мы получаем много хороших работ, потому что есть много хороших школьников, которые хотят и могут о чём-то размышлять, вести исследования, думать о своей семье и сопереживать ей, разбираться с прошлым.

- Какое отражение получила тема «лихих девяностых»? Взрослые спорят, было ли это десятилетие эпохой прогрессивных реформ или социальной катастрофой. А как воспринимают это время школьники?

 Я уже в какой-то мере ответила на этот вопрос выше, когда говорила, что взрослые не могут предложить школьникам общего рассказа о прошлом.    Это относится и к образу 90-х. Школьники в большинстве своем, к сожалению, судят об этом времени по тем историям, которые слышат в семье. И это истории в основном о том, с каким трудом выживали в эти годы их близкие, как вынуждены были переселяться из   среднеазиатских республик, из горячих   точек и т.д. А что принесли демократические преобразования – подростки с этим затрудняются, не ценят, как не ценят их близкие. Думаю, что это одна из ключевых точек, и каждый год, когда победители приезжают к нам в Москву, мы стараемся говорить с ними именно о 90-х.

- Спасибо за интервью.

1142

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь