Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Тесля А.А. "Моя история": путевые заметки

Прежде всего следует признаться – когда я в июне этого года, оказавшись в Казани, решил наконец заглянуть, пользуясь свободным временем, на местный вариант выставки «Россия – моя история», то, мимоходом читая ранее разнообразные критические отзывы, был уверен, что они сильно преувеличены. Шел я с мыслью, что на практике все окажется куда более корректным и умеренным, что вызвавшие критику детали – одни из многих, да, неудачные, но в масштабах целого явно не выделяющиеся – и, в конце концов, следует ли предъявлять слишком суровые требования к развлекательно-образовательному аттракциону? Ведь по определению его цель – одновременно увлекать, развлекать, рассказывать «истории», причем срастающиеся в некое единое повествование и доступные усвоению независимо от исходного уровня образования. А это значит, что рассказ должен быть прост и ясен, а раз так – то требования исторический точности оказываются весьма ограниченны, ведь точность – это не только и даже не столько корректное указание конкретных событий и цитат, сколько контекст, а простота – и есть его спрямление. И в этом плане не важно, с каких идеологических и/или идейных позиций устраивать публичную историческую экспозицию – если она должна быть проста и эмоционально воздействовать, значит, по крайней мере в качестве первого шага, для наивного восприятия, она должна быть спрямлена – иные уровни, слои, подтексты могут наличествовать, однако это уже следующие шаги: хорошая выставка, конечно, должна предполагать подобное возрастание сложности и неоднозначности, но это уже для немногих. Причем не столько для зрителей, для которых в любом случае посещение выставки – лишь короткий эпизод, час–два посреди других дел или развлечений, а скорее для «своих», для тех, кто специально заинтересован в возможности построить экскурсию и, акцентируя различные детали, выстроить на одном материале разные «истории».

Увиденное заставило меня убедиться, что читанные ранее отзывы были тактичны и очень сдержанны. Сама выставка разделена на две практически равные части, водоразделом выступает 1917 год. В силу предмета своих занятий – остановлюсь на первой. Вся дореволюционная часть – от древности до революции – выстроена как династическая, персонализированная история, причем характеристики периодов заменяются оценками правителей. Так, о князе Игоре сообщают: (1) «Бесславный правитель» и (2) «Глупость и алчность – причина гибели», что подкрепляется русской поговоркой: «Тяжело нагребешь – домой не донесешь». О княгине Ольге информируют: «Предотвращение развала страны» (попутно ей же приписывают «открытие торгового пути “из немцев в хазары”», видимо, понимая под этим нечто вроде открытия газопровода). Последующие царствования ничуть не приносят облегчения – в числе «вызовов» екатерининского времени, к примеру, числятся в качестве однопорядковых: (1) «восстание Емельяна Пугачева», (2) «возникновение масонства в России» и (3) «чумной бунт в Москве 1771 года». О специфической подаче восстания декабристов на выставке уже много писалось, но соответствующая панель впечатляет и сугубо визуально: в центр помещена масонская пирамида, по двум сторонам от которой перечисление «тайных обществ» и «масонских лож», а в рассказе о декабристах выделены три раздела: (1) «восстание на Сенатской площади», (2) «суд на декабристами» и (3) «раскаяние декабристов».

История выступает в трактовке организаторов выставки не только предельно персонализированной, но одновременно государи и последующие правители – за малочисленными исключениями – оказываются носителями добродетелей, тогда как их оппоненты – источником зла, крамолы и т.д.

Можно было бы отмахнуться от всего подобного, если бы не иные специфические особенности выставки. Прежде всего, речь идет о некой неизменной «государственности», причем в каждом зале стенды фиксируют изменение территории и численности населения за соответствующий период – экспансионистский подтекст здесь нетрудно разглядеть. Однако при этом изложение развертывается начиная с Древней Руси, чтобы затем «счетчик» внезапно перескочил на Московское княжество, которое оказывается в этой логике «носителем» все той же государственности – и так вплоть до наших дней.

Подчеркну, что критиковать этот проект с собственно исторической точки зрения мне представляется бессмысленным – дело не в отдельных недочетах, ошибках и т.п. Равно как странно его и хвалить. Собственно к истории как к науке он не имеет ни малейшего отношения – или имеет то же, что и фильм о Коловрате. И вновь, всё это не имеет само по себе ни положительного, ни отрицательного значения – в экранизации «Принца и нищего» можно порадоваться точности воспроизведения костюмов, но это лишь случайная деталь, решение художника-постановщика, она значима в данном случае как работающая на надлежащий эстетический эффект или препятствующая ему, она совершенно не самоценна в рамках фильма (хотя может быть таковой для самого художника – но тогда, если это становится заметным, то становится уже проблемой художественного целого).

Обсуждению подлежит, на мой взгляд, собственно то идейное видение – вполне автономное от исторической конкретики, которое предлагает выставка. И здесь мне видится целый ряд проблем (отвлекаясь от идеологических симпатий и антипатий):

– во-первых, конфликтный характер трактовки прошлого, нарастающий уже применительно к XVIII веку, противопоставление власти и крамолы. Последняя может быть сознательной или оказываться следствием невежества – как, например, в чумном бунте. С невежеством надлежит справляться как со стихией, но истинным противником оказывается крамола: заговоры, масоны, террористы и проч. Особенность этой трактовки в том, что между двумя позициями не оказывается иных позиций – власть и ее противники предлагают радикальный выбор. Не случайно в результате «великие русские писатели XIX века» оказываются слабо дифференцированной толпой – т.е. они призваны символизировать достижения великой русской культуры и в этом плане, по аналогии с XVIII веком, обеспечивать блеск государству и престолу. Их взгляды и суждения, политические позиции и общественные настроения оказываются «вне фокуса»;

– во-вторых, сама крамола никак не проясняется с точки зрения ее природы – откуда берутся террористы, почему юноши и девушки вдруг оказываются бомбистами, почему посреди великолепия екатерининского царствования восстанием оказывается охвачена значительная часть империи и т.д. Все это остается либо без ответа, либо, как в случае с декабристами, увязывается с «масонским» сюжетом, причем к числу крамольников, видимо, следует отнести и самого государя Александра Павловича, также некогда бывшего, как, впрочем, и его брат Константин Павлович, членом ложи. Трактовка «потрясений», не напрямую, но целым рядом сопоставлений и упоминаний отсылающих к «заговорам» и «тайным обществам», в результате подталкивает к конспирологическому прочтению;

– в-третьих, история России оказывается (а) историей государства и (б) историей власти, всему прочему отведено подчиненное место, как в привычных учебниках – разделу «культура 2-й половины XVIII века». Правда, после завершения основной части теперь туда же, в «подвальную» часть, отправлены и «социально-экономические» разделы истории. В свою очередь, история государства выступает преимущественно как история военных побед и территориальной экспансии. Проблемой здесь является трактовка современности – ведь подобный нарратив предполагает «продвижение к наивысшей точке», триумфально совпадающей с современностью, тогда как реальность не дает возможности для такого заключения – и тем самым вынуждает трактовать наличное в лучшем случае как успешную реакцию, сохранение и восстановление того, что удалось сохранить.

Особенно заметны издержки схемы, лежащей в основании выставки, как раз на фоне «региональной компоненты»: стенды, повествующие о местной истории в Казани, никак не срастаются с основной экспозицией. Возникают два параллельных рассказа – большая история, история государства («с древнейших времен»), и второй рассказ, который можно было бы озаглавить «а в это время…», при этом обнажающий в определенном смысле пустотный характер первого рассказа, высоко пролетающего даже не над повседневной человеческой жизнью, а над жизнью целых регионов. Ведь это история «из высшего мира», где даже писатели – вроде бы люди, печатающиеся в журналах, которые читают в той же провинции, – оказываются встроенными исключительно в «высокую культуру», т.е. изъятую из повседневности, а полки маршируют в духе Ораса Верне, чтобы затем обернуться «безымянными», «простыми лицами» с документальных снимков: в результате получается обобщенное изображение «личного», из которого изъято все конкретное, частное.

Впрочем, выставка вполне укоренена в традиции – современными средствами повторяя «массовые» гравюры и литографии 2-й половины XIX– нач. XX века, например, большие листы к 25-летнему юбилею царствования Александра II с обозначением главнейших событий. Правда, на тех листках ключевыми понятиями выступали «освобождение» и «свобода», составители рифмовали «освобождение крестьян» с «освобождением Болгарии», соединяя первые и последние годы правления царя. Если же пытаться установить сквозную рифмовку выставки, то она – в государственности, в государстве как высшей ценности, которая оправдывает любые жертвы и одновременно тяготеет слиться до неразличимости с лицом любой наличной власти.

 

788