Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Солонарь В.А. Рец.: Изабел Халл. Клочок бумаги: нарушение и создание международно­правовых норм во время Великой войны. Итака: изд­во Корнельского университета, 2014. [IsabelV. Hull.A Scrap of Paper: Breaking and Making International Law during the Great

При цитировании ссылаться на печатную версию: Солонарь В. А. Рец.: Изабел Халл. Клочок бумаги: нарушение и создание международно-­правовых норм во время Великой войны. Итака: изд­-во Корнельского университета, 2014. [IsabelV. Hull. A Scrap of Paper: Breaking and Making International Law during the Great War. Ithaca, N. Y.: Cornell university Press, 2014 xiii. 368 p.] // Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 189-198.

Kнига Изабел Халл, выдающегося историка вильгельмовской Германии, бросает вызов устоявшимся представлениям о месте Великой войны в европейской и мировой истории и ее смысле. Эти представления сводятся к тезису о ненужности этой войны и о том, что все европейские правительства несут равную ответственность за ее начало и чудовищные жертвы, к которым она привела. В отличие от того, как мы воспринимаем Вторую мировую войну, в которой, в соответствии с расхожим мнением, есть не только победители и побежденные, но и герои и злодеи, Великую войну мы чаще всего вспоминаем как одну сплошную трагедию, без победителей и без героев, но с миллионами и миллионами жертв.[1]

Только лишь горы трупов, миллионы калек, бесконечное страдание рядовых граждан во имя целей, которые сегодня, как кажется, и определить­то невозможно. Учитывая, что через двадцать лет после окончания Великой войны мир вполз в новую, еще более разрушительную, но с теми же участниками, кажется несомненным, что победа в Великой войне стран Антанты не принесла ни устойчивого мирового порядка, ни условий для успешного экономического развития и прогресса цивилизации. Жертвы были напрасны, напрашивается вывод.

Я говорю «мы», имея в виду граждан европейских стран и Америки, Востока и Запада — в этом вопросе оценки большинства совпадают. Понимание Великой войны в постсоветских государствах во многом все еще определяется ленинскими формулами о «войне империалистической с обеих сторон», в которой одна банда грабителей боролась с другой. Хотя в последнее время в России появилась тенденция коммеморации российских солдат, погибших в Великой войне, как патриотов и героев России, эта тенденция сосуществует со взглядом на эту войну как бессмысленную и безвыигрышную. Такое положение, вообще говоря, не удивительно, если учесть, при каких обстоятельствах страна вышла из войны, а также то, что советские вожди оправдывали этот выход ее якобы «антинародным» характером. Сложнее понять, почему в общественном мнении и бывших западных союзников — Англии, Франции, США — тоже господствует такая точка зрения. Ведь они войну выиграли, продиктовали Германии свои условия мира, создали Лигу наций для сохранения всеобщего мира. Конечно, вскоре Германия развязала новую войну, которая привела к воссозданию антигерманской коалиции, но не является ли этот факт всего лишь подтверждением того, что без глубокой реконструкции германского общества и государства устойчивый мир в Европе и во всем мире вообще был невозможен? В конечном счете из того обстоятельства, что после Первой мировой последовала Вторая мировая, вовсе не обязательно вытекает, что Первая была бессмысленна. Это обстоятельство может объясняться и просто тем, что плодами победы не удалось воспользоваться в полной мере, чтобы завершить такую реконструкцию.

Халл убедительно показывает, что было много причин, вследствие которых уже в межвоенный период в западных странах — Англии, Франции, США — утвердилось мнение о ненужности Первой мировой войны вплоть до того, что даже германская ответственность за ее начало более не казалась несомненной в странах­победительницах. Сказались усталость и отвращение от тягот войны, и экономические трудности, которые переживал западный мир в межвоенный период, и — особенно в Англии — стремление поскорее реинтегрировать германскую республику в международное сообщество, которое и без того потеряло равновесие после самоизоляции ленинско­сталинской России. Однако особое значение имели целенаправленные усилия германского министерства иностранных дел и, в частности, созданного им «Кабинета по вопросам вины» (Schuldreferat) во главе с дипломатом и юристом Бернхардом Вильгельмом фон Бюловом, который с лета 1918 г. спонсировал публикацию документов и исследований, а также проведение академических конференций по вопросам истории происхождения Первой мировой войны, в первую очередь дипломатической истории. Потерпев поражение в области пропаганды во время войны, немцы решили перевести дискуссию в поле, казалось бы, неангажированных академических исследований, которые были призваны опровергнуть навязанную Версальским договором статью о германской вине за развязывание войны. Особую известность приобрела многотомная публикация дипломатических документов из германских архивов в серии Die Große Politik der Europäischen Kabinette, 1871–1914. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswärtigen Amtes [под ред. Johannes Lepsius, Albricht Mendelssohn Bartholdy, and FridrichTimme (Berlin, 1922–1927)].

Хотя техника публикаций была образцовой, как показали последующие исследования, на самом деле серия основывалась на тенденциозном отборе документов и сопровождалась частичным закрытием неудобных материалов в особые фонды и даже уничтожением тех, которые считались особенно вредными для германских внешнеполитических целей (p. 11).

Усилия немецких «патриотически» настроенных историков и дипломатов увенчались успехом: их версия утвердилась в американских, английских и в меньшей степени французских академических кругах. Разоблачения фальсификаторов веймарского периода пришли слишком поздно — в 80–90­е гг., когда сформировавшийся на основе немецкой версии консенсус уже устоялся.

Халл не предлагает еще одну дипломатическую историю происхождения Первой мировой войны. Для нее концентрация на этом вопросе уводит в конечном счете в сторону от более важной проблемы о смысле и целях войны, которые не укладываются в рамки дипломатических интриг и империалистической конкуренции в странах Африки и Азии. Акцент на истории дипломатии она считает унаследованным от германской историографии веймарского периода, призванной дискредитировать статью версальского договора о вине Германии за развязывание войны. Она предлагает нам вернуться к тому, как сами участники и, в частности, западные союзники — Англия и Франция, позднее США — понимали смысл войны и свои цели в ней как в начале войны, когда решался вопрос о том, следует ли в ней участвовать Англии, так и во время ее проведения. Халл напоминает, что уже в первые недели и месяцы войны англичане, которые не были связаны союзными обязательствами ни с Россией, ни с Францией, ясно сформулировали причины, которые подвигли их вступить в войну — нарушение со стороны Германии бельгийского нейтралитета.

Такое прочтение смысла войны, как ее понимала Англия, вступление в войну которой на стороне Франции и России предопределило поражение Германии и ее союзников, потому что принесло на чашу весов огромные ресурсы, которыми не располагали Центральные державы, рискует показаться наивным или еще хуже, апологетическим по отношению к английской правящей элите. Сегодня скептический взгляд — его носители называют себя «реалистами» — на английскую политику накануне и во время Первой мировой войны господствует в американской историографии и в особенности в политологии и теории международных отношений. «Реалисты» подчеркивают расхождение материальных интересов Англии и Германии в сфере мировой торговли и английские страхи, вызванные ростом морской мощи Германии. Они также обращают внимание, что для британских консерваторов и части либералов эвентуальное господство Германии на европейском континенте в случае полного разгрома России и Франции представлялось катастрофой: в течение веков Англия боролась против гегемонии какой­либо одной державы на европейском континенте и никак не могла допустить этого в 1914 г. Нарушение Германией бельгийского нейтралитета дало английским радикальным либералам хороший повод поддержать вступление Англии в начавшуюся войну, но само по себе оно не было причиной такого вступления, утверждают «реалисты».

В противовес такой интерпретации Халл утверждает, что на самом деле нарушение бельгийского нейтралитета изменило отношение к войне не только части либеральной партии, но, что гораздо важнее, английских средств массовой информации, которые вначале тоже относились к ней отстраненно, а потом и всего общества. Без такого сдвига в общественных настроениях Англия, демократическая (хотя и не полностью демократическая, с нашей сегодняшней точки зрения) страна, не вступила бы в войну, а если бы и вступила, то правительство не смогло бы вести ее с такой решимостью и в полной мере мобилизовать ресурсы страны и империи.

Когда немецкие войска вторглись в Бельгию, — начинает свой анализ Халл, — они совершили неслыханное преступление против международного права, которое являлось основой европейского порядка со времени окончания наполеоновских войн. Это право вырабатывалось усилиями европейских дипломатов и юристов на протяжении столетия, и большинство европейских государственных деятелей считали его непременным условием стабильности и экономического процветания, которое континент принесло столь значительное улучшение материальных условий жизни в прошедшее столетие. Стабильность международно­правовых норм была особенно важна для Британии, процветание которой покоилось на многочисленных договорах — политических и экономических, — заключенных ею с другими странами и подкрепленных британской морской и финансовой мощью. Британские государственные деятели и юристы это прекрасно понимали. Как сказал британский посол сэр Эдвард Гошен германскому канцлеру Теодальду фон Бетману­Гольвегу во время своей последней аудиенции 4 августа 1914 г., т. е. уже после того как Соединенное Королевство объявило войну Германии: «Мы не можем не выполнить наше торжественное обязательство [защитить бельгийский нейтралитет], потому что в противном случае никто более не будет доверять нашим обязательствам». Если для Германии договор о бельгийском нейтралитете был всего лишь «клочком бумаги», как высказался в предыдущей беседе с британским послом Бетман­Гольвег, то для Англии его соблюдение было вопросом чести и доверия к ней, в конечном счете — вопросом «жизни и смерти» в не меньшей мере, чем для Германии таким вопросом был разгром Франции и России (p. 42).

Другими словами, объясняет Халл, для Англии и Франции (к сожалению, она практически ничего не говорит о российских мотивах) вопрос о святости договоров и престиже международного права был не пустой идеалистической болтовней, а самым настоящим вопросом выживания. Как их внутренний порядок был основан на первенстве закона, так и порядок международный должен был быть основан на международном праве, и его нарушение великой европейской державой — Германией — угрожало их национальным интересам в самом прямом и непосредственном смысле, даже если, как это было в случае с Англией, ее национальная территория не подвергалась нападению.

Подробный разбор последствий нарушения бельгийского нейтралитета со стороны Германии для вступления Британии в войну и определения ее характера и целей Британии подводит к главному выводу книги: международное право было центральным вопросом международных отношений во время Первой мировой войны, споры относительно его значения и понимания занимали важнейшее место в дипломатических усилиях разных стран, и определение того, как и в какой степени оно ограничивало способы ведения войны, находилось в центре внимания правительств. Все участники сознавали, что открытое нарушение законов войны неизбежно ухудшило бы отношение к нарушителю в нейтральных странах, главной из которых были Соединенные Штаты, долгое время старавшиеся оставаться вне этой схватки. Однако полное использование тех видов оружия, в которых одна из участниц обладала технологическим или стратегическим преимуществом, даже в нарушение законов войны, могло, считали некоторые военные, склонить чашу весов в пользу этой стороны и привести ее к окончательной победе. Как применять такие преимущества с наименьшими репутационными потерями, предпочтительно оставаясь в рамках международных норм, а при необходимости придавая им выгодное для участника толкование, было чрезвычайно важным вопросом для каждой стороны. Поэтому все правительства живо обсуждали эти вопросы, хотя, как показывает Халл, не все учитывали международное право в равной степени.

Халл демонстрирует необычайно широкие для современного историка познания в области международного права, к которому представители этой профессии в значительной мере утратили интерес по сравнению с ситуацией начала ХХ в. Предпринятый в работе сравнительный анализ процесса принятия решений по этим вопросам в германских и английских (а также, хотя и в меньшей степени, французских) правительственных кругах поражает не только широтой охвата и глубиной проникновения в материал, но и скрупулезной точностью. Суть выводов автора может быть сведена к следующему: все страны нарушили законы войны, но они нарушили их по­разному, в разной степени и с разными последствиями. В данной рецензии нет возможности рассмотреть все аспекты этой проблематики, среди которых применение отравляющих газов, бомбардировки незащищенных населенных пунктов, обращение с военнопленными и гражданским населением оккупированных территорий. Скажем лишь, что по всем этим пунктам Халл показывает, что послужной список западных союзников был намного лучше немецкого (но не австро­венгерского). Среди спорных вопросов важнейшим и наиболее спорным был вопрос о ведении морской войны.

Начнем с того, что главным оружием Великобритании, а возможно и всех западных союзников в той войне, была морская блокада Германии. Поскольку значительную часть своего продовольствия и промышленного сырья Германия до войны импортировала и поскольку вступление в войну России автоматически прервало поставки из этой страны, морская блокада нанесла Германии тяжелейший удар — как по ее промышленности, так и по ее населению, которое в течение войны систематически недоедало. Демографы считают, что в результате блокады от 300 до 424 тыс. немцев умерли преждевременно (так называемая избыточная смертность (р.169)). Вклад блокады в победу был очень высок — до пятидесяти процентов, считают военные историки (р. 170). Однако ее законность с самого начала была и все еще остается весьма проблематичной. Не вдаваясь в детальное обсуждение тонкостей международного права, которое никогда не отрицало легальность блокады, но устанавливало на нее определенные ограничения с целью защитить права и интересы нейтральных стран и облегчить участь гражданских лиц, скажем лишь, что, как показывает Халл, английская блокада не была вполне законной, хотя нарушения и были интерпретированы британским правительством как применение традиционных норм в новых условиях. При этом англичане всегда стремились учесть права нейтральных стран — и не только США — и компенсировать их убытки. Само собой, они никогда не топили суда нейтральных стран и не убивали их граждан.

Ответом Германии на английскую морскую блокаду была подводная война. Не обладая сравнимым с английским надводным флотом, немцы инвестировали значительные средства в подводный флот еще до войны и наращивали его мощь в течение войны. Стратегическая цель немцев состояла в том, чтобы добиться полного прекращения торговли Англии с остальным миром, что неизбежно должно было, по немецким расчетам, поставить эту страну на колени и вывести ее из войны. Для этого нужно было топить как можно больше транспортных кораблей, выходивших из или направлявшихся в английские порты, вне зависимости от того, были ли эти суда английскими или нейтральных стран. Потопление судов нейтральных стран без предупреждения и без попыток их остановить и отконвоировать в немецкий порт, а также cпасти гражданских лиц, находившихся на борту, получило название «неограниченной подводной войны» и было беспрецедентной практикой. Англичане и нейтральные страны считали ее нарушением законов войны, а немцы отмечали, что эти законы не распространялись на подводные лодки, поскольку они были составлены до их появления. Новое оружие создает новую ситуацию, и на нее не распространяются прежние законы, утверждали немцы, вызывая тем самым возмущение во всей Европе, как воюющей с ними, так и нейтральной, а также в Америке.

Американское возмущение и угрозы вступить в войну во имя «свободы морей», особенно после потопления немцами пассажирского лайнера «Лузитания» в мае 1915 г., в результате которого погибли 1198 пассажиров и матросов, в том числе 128 американцев, возымели эффект, и в мае 1916 г. Германия приостановила неограниченную подводную войну. Однако в феврале 1917 г. она вернулась к этому методу, что спровоцировало вступление в войну Соединенных Штатов. Тем самым Германия потеряла последнюю возможность предотвратить собственное поражение. По иронии судьбы, эффективность неограниченной подводной войны была лишь не намного выше эффективности подводной войны, ограниченной традиционными нормами, включавшими предупреждение и отконвоирование транспортных судов или их потопление, но только после спасения экипажа и пассажиров. «Шокирует тот факт, — пишет Халл, — что когда [в феврале 1917 г. — В.С.] Германия публично отвергла международно­правовые ограничения на ведение войны на море, тоннаж потопленных судов возрос на ничтожные 11,2 процента [по сравнению с периодом с октября 1916 г. по январь 1917 г., когда возросший и усовершенствованный немецкий подводный флот был близок к достижению своей стратегической цели. — В.С.]. И вот из­за этих­то 11,2 процентов командование флота спровоцировало вступление в войну США».

Не менее поразительно и то, что когда канцлер Бетман­Гольвег в мае 1916 г. настоял перед кайзером Вильгельмом, чтобы подводный флот следовал традиционным правилам применения силы по отношению к гражданским судам (как канцлер, так и кайзер справедливо опасались, что в противном случае Америка вступит в войну) и кайзер издал соответствующее распоряжение, командование флота... просто приостановило до октября того же года ведение подводной войны, даже не уведомив об этом ни кайзера, ни канцлера. Такое неподчинение приказу кажется невероятным, но оно было возможно во Втором рейхе, где армия и флот представляли собой закрытые для постороннего взгляда корпорации, привыкшие действовать самостоятельно в рамках стратегии, которую они сами же и разрабатывали. Причиной же отсутствия субординации было упрямое желание командования флота доказать всем, что к новому оружию — подводным лодкам — законы надводной войны были неприменимы. Вот что писал вице­адмирал Рейнхард Шеер в меморандуме от 30 сентября 1915 г., в котором он изложил позицию военно­морского командования по этому вопросу: «Новое оружие [он имел в виду подводные лодки. — В.С.] требует нового закона. Таково естественное развитие права во всех областях. Его применение не является незаконным. <...> Сказано ведь, что “международное право пишется теми, у кого есть власть”. У нас такая власть будет, если мы разгромим Англию. Если же мы воздержимся от применения единственного средства, которое может нанести поражение Англии, то Англия сама [после своей победы. — В.С.] наложит жесткие ограничения на подводный флот и его использование, тем самым навсегда обеспечив свое преобладание на море» (р. 268). Военно­морское командование, таким образом, преследовало цель не просто выиграть Первую мировую войну, но и обеспечить преобладание Германии на обозримое будущее, и именно поэтому оно стремилось навязать всему миру свои правила ведения войны на море. Поразительно, что, выстраивая свои представления о будущем, адмиралы просто экстраполировали насущную ситуацию на долгую перспективу, не учитывая неизбежного изменения массы факторов — таких как новые технологии, внешнеполитические задачи и международные конфигурации, которые по необходимости ограничивают возможность предвидеть будущее.

Здесь мы подходим к одной важной теме, развитой Халл в ее предыдущей книге «Полный разгром. Военная культура и практика в имперской Германии» (Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006). В ней Халл подробно аргументировала свой тезис об «институциональном экстремизме» немецких вооруженных сил, которые со времен грандиозного успеха во время франко­прусской войны 1870–1871 гг. выработали представление о полном разгроме противника как единственной рациональной цели любой войны. Именно стремление добиться такого разгрома, вкупе с огромным престижем армии и флота в немецком обществе и правящей элите, и привело к тому, что немцы вели войну, часто игнорируя или грубо недооценивая политическую цену своих действий, таких как вторжение в нейтральную Бельгию, расправы над гражданскими лицами, посмевшими оказать сопротивление интервентам, жестокий грабеж оккупированных территорий и, наконец, неограниченная подводная война. Для полной победы над противником любые средства были применимы, считали германские генералы, и политические и моральные соображения не должны были создавать препятствий на пути к этой цели.

Новая книга Халл ввела новый аспект в интерпретацию германской военной политики во время Первой мировой войны: уникальный среди европейских великих держав упор на применение или угрозу применения военной силы как единственный правосоздающий фактор. Иными словами, убеждение, что не вековые правовые традиции, не международное общественное мнение и не консенсус — или хотя бы «полуконсенсус» — ученых­юристов, а именно воля победителя и его интересы диктуют правила игры на международной арене, в том числе законы войны. Халл считает, что правительственные круги Англии и Франции были в курсе таких настроений в Германии, поскольку они в полной мере проявились на международных конференциях еще до начала Первой мировой войны, посвященных кодификации законов войны (большинство из них было созвано по инициативе России). Они, таким образом, имели полные основания опасаться, что победа Германии приведет к торжеству «права силы» на международной арене, при котором права малых наций, стабильность и справедливость потеряют значение. В стремлении предотвратить такой результат и состояла главная цель их, и прежде всего Англии, а затем и США, участия в войне, и их декларации на этот счет не были только лишь пропагандистским шумом.

С другой стороны, немецкое правительство систематически преувеличивало последствия поражения для своей страны, считая, что на кону было само существование Германии — опасность, которая существовала только в воображении немецких правящих кругов. Считая, что выбор был между полным разгромом противника и национальной катастрофой, немецкие правящие круги вначале вступили в войну, которую страна не могла выиграть, поскольку их действия спровоцировали вступление в войну Англии. Затем они несколько раз прибегли к экстремистским методам ведения войны, которые восстановили против Германии ряд нейтральных стран, в первую очередь США, нанесли ей долговременный репутационный ущерб (тут уместно вспомнить, что Германия поддержала большевистскую революционную пропаганду в России) и в конечном счете лишили Германию возможности выйти из войны до того, как ее истощение и развал вооруженных сил сделали дальнейшее сопротивление невозможным. Тем самым немецкие правящие круги лишили свою страну шанса заключить относительно благоприятный для нее компромиссный мир.

Рецензируемая книга была отмечена престижным «Сертификатом заслуг» Американского общества по изучению международного права. Большинство рецензий были положительными. Немногочисленные критики высказались в том смысле, что Халл преувеличила значение права в процессе принятия решений в Англии, специалистом по истории которой она не является. Они также сочли необоснованным мнение Халл о том, что методы морской блокады, примененные англичанами против Германии, были в целом легальными. Хотя аргументы Халл мне показались более убедительными, чем ее критиков, я воздержусь от занятия позиции в этом споре, поскольку не являюсь специалистом по этой проблематике. Так или иначе, все рецензенты согласны, что это исследование вернуло в центр внимания научного сообщества проблемы международного права во время Первой мировой войны, и в этом его огромная заслуга[2].

В заключение несколько слов о том, почему эта книга вызвала у меня повышенный интерес. Это связaно, не скрою, с растущей ролью международного права в наше все более неспокойное время. Быть может, мне следовало бы сказать, с проблемой игнорирования международного права. В современной России принято считать, что международное право — это своего рода фикция, о которой «Запад» вспоминает, когда ему это выгодно, в частности для сдерживания России, и забывает, когда применяет силу в своих интересах. Несомненно, легальность некоторых действий американских администраций в последнее время весьма сомнительна. Вторжение в Ирак в 2003 г. было, на мой взгляд, вопиющим примером пренебрежения международно­правовыми нормами и международным общественным мнением со стороны самоуверенной Америки. Такого же мнения придерживается и Халл, которая написала в предисловии к своей книге: «Я испытываю глубокое отчаяние от зрелища того, как моя страна ведет “войну против терроризма” незаконными методами» (р. X).

Однако тяжелые последствия иракской войны продемонстрировали, насколько контрпродуктивен международно­правовой нигилизм и насколько важно для всех стран, в том числе самых сильных, соблюдение международно­правовых норм. К сожалению, последующие действия российского руководства показали, что оно сделало из этой трагедии прямо противоположные выводы. А именно, оно решило, что если американцам «позволено» игнорировать международное право, то так могут поступать и русские. Похоже, этого же мнения придерживается и администрация Дональда Трампа. Так одно беззаконие пытаются использовать для оправдания другого. От такой динамики впору впасть в отчаяние. Как Халл написала свою книгу как своего рода предупреждение американским политикам, так и я решил изложить ее выводы для русскоязычной публики с той же целью. Международноe право и его уважение нужно всем, потому что в нем залог нашего выживания.

Rev.: IsabelV. Hull. A Scrap of Paper: Breaking and Making International Law during the Great War. Ithaca, N. Y.: Cornell university Press, 2014 xiii. 368 p.

Solonari Vladimir A. — PhD, Professor of the University of Central Florida (Orlando, USA)

 

[1]© Солонарь В. А., 2017

Солонарь Владимир Анатольевич — кандидат исторических наук, профессор Университета Центральной Флориды (Орландо, США); Vladimir.Solonari@ucf.edu

[2] См. Бенжамин Зиммерманн (Benjamin Ziemann) на сайте проекта Института исторических наук Университета им. Алехандра фон Гумбольдта в Берлине H/Soz/Kult. Kommunikation und Fachinformation für die Geschichtswissenschaften http://www.hsozkult.de/publicationreview/id/rezbuecher­22790 (открыт автором 9 октября 2016 г.) и Джон Куган (John Coogan) на сайте H­Net международной междисциплинарной организации ученых и учителей, главный офис которoй расположен в Университете штата Мичиган, https://networks.h­net.org/node/28443/discussions/55267/h­diplo­essay­121­review­essay­scrap­paper­breaking­and­making (открыт автором 9 октября 2016).

 

291