Сиренов А.В. "В Санкт-Петербургском университете все профессорские семинары ликвидированы. Это удручающий факт"

Сиренов Алексей Владимирович доктор исторических наук, специалист в области источниковедения истории России, а также вспомогательных исторических дисциплин — палеографии, кодикологии, текстологии, археографии. Член-корреспондент РАН по Отделению историко-филологических наук с 28 октября 2016 года. Директор Санкт-Петербургского института истории РАН (с 2018). Автор книг:

Путь к граду Китежу. Князь Георгий Владимирский в истории, житиях, легендах. СПб., 2003.

Степенная книга: история текста / Отв. ред. Н. Н. Покровский. М., 2007;

Степенная книга и русская историческая мысль XVI—XVIII вв. М.; СПб., 2010;

Родословные древа русских царей XVII—XVIII вв. М., 2018 (составитель).

Беседовал С.Е. Эрлих

 

 – Наш журнал занимается проблемами коллективной памяти, в том числе и памятью семейной. Могли бы вы рассказать о ваших предках?  – Мои предки крепостные крестьяне графов Шереметевых, из Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии. Эти деревни с конца восемнадцатого века принадлежали Шереметевым,  с тех пор, как один из них женился на последней представительнице князей Черкасских. А все эти земли были вотчиной князей Черкасских. После отмены крепостного права мой прадед переселился в Орехово-Зуево и работал там на ткацкой мануфактуре Саввы Морозова. Не знаю, насколько это интересно…

– Это интересно, потому что это память! У нас, к сожалению, часто знают о своих предках не далее бабушек и дедушек.  Это замечательно, что вы помните о далеких предках.

Я не столько помню, сколько знаю о них из архивных документов.

– Т.е. вы подошли как историк.

Да. Я и студентам говорю, что самое первое, что должен сделать студент, обучающийся на историческом факультете это расспросить своих бабушек, дедушек, посмотреть документы, которые есть в семье, и по возможности восстановить  историю своей семьи. Тогда он получит ответ на многие вопросы нашего прошлого и настоящего.

У нас почему-то принято говорить: «Я достоин большего, мне не нравится жить в этой стране, потому что я живу бедно». Но если мы посмотрим, как жили родители, как жили  бабушки, деды, прадеды, прапрадеды, то мы увидим, что за последние сто лет благосостояние у большей части людей в нашей стране выросло очень существенно. Если мы посмотрим, что было сто лет назад, то увидим, что прогресс-то налицо. Он есть во всем мире, в том числе и у нас. Но  требовать, чтобы мы жили сейчас, например, как в Германии, неправильно. У нас просто другой масштаб страны и другой временной масштаб.

– Итак, ваш прадедушка работал в Орехово-Зуеве на мануфактуре…

На мануфактуре, да. А дед работал сначала в Орехово-Зуеве, потом в Москве, под Москвой, был активист рабочего движения, особенно после революции 1917 года. В связи с революционным кризисом и разрухой фабрика закрылась, ему пришлось срочно оттуда уезжать. Он вернулся в родные места, а потом переселился из села Семьинского, где он жил, в город Кольчугино, где родился мой отец. А отец мой переехал уже в город Владимир, где родился я. Вот и вся моя родословная.

– Сейчас многие стремятся причислить себя к потомкам дворян, а вы «не в тренде», говорите, что происходите от крепостных предков.

Подавляющее большинство населения нашей страны до революции были крестьянами. При всем том, что дворян в советское время целенаправленно уничтожали, конечно же, предки большинства ныне живущих людей это крестьяне. Потом надо иметь в виду, что в начале ХХ века социальные лифты работали довольно исправно. В течение XIX века эта система отлаживалась, и те, кто получил личное дворянство по чину или по ордену, могли быть тоже вчерашними крестьянами или мещанами.

– Например, отец Ленина…

Или если мы посмотрим на биографии поэтов Серебряного века, которые подчеркивали свою причастность к дворянской культуре, то мы  увидим, что у большинства из них этого дворянского происхождения не было. Какой дворянин мог носить фамилию «Гумилев»? Это священническая фамилия, от «гомилия», названия жанра церковно-учительной литературы. Гумилевы, Гумилевские всё это священнические фамилии. А если посмотреть, как себя позиционировал Николай Степанович Гумилев, Анна Ахматова, которая…

–  …Горенко на самом деле. Она и особенно ее сын подчеркивали свои татарские корни. Лев Гумилев даже заявил одному из собеседников, что чувствует в себе кровь чингизидов.

Да. Ахматова всячески подчеркивала свои татарские корни, а на самом деле там была какая-то бабушка по женской линии по семейным воспоминаниям… Вообще, я убежден, что если, изучая деятельность какого-либо писателя или поэта, провести генеалогическое исследование, оно приблизит нас к пониманию его как человека. Так что я всячески за генеалогию.

– Второй вопрос, который мы задаем всем: почему вы решили стать историком? Что на вас повлияло? Семья, школа или еще что-нибудь?

Повлиял на меня город Владимир, в котором я родился и вырос, где замечательные памятники древности, деятельность Владимиро-Суздальского  музея. Тогда, в 1980-е, музей переживал расцвет, постоянно открывались новые экспозиции, были культурные программы, которые я с удовольствием посещал. Для меня Древняя Русь стала открываться во многом через деятельность Владимиро-Суздальского музея. Как мне кажется, на музеях и библиотеках, особенно в провинции, лежит очень важная миссия – приобщение к культуре подрастающего поколения.

– Получается, само уникальное «место памяти» привело вас к изучению истории.

Это, безусловно, так. Это место, где все дышит историей, дышит  древностью, производит впечатление, особенно на людей восприимчивых к этому. Даже если бы всё ограничилось впечатлением, и я не стал бы историком, всё равно, я считаю, такая просветительская работа, которую ведут музеи, очень важна. Это надо делать ненавязчиво, не так, чтобы в обязательном порядке приводить на экскурсию школьников. Но когда открываются новые экспозиции, проходят какие-то культурно-массовые мероприятия, детей туда надо приводить не специально, а так, чтобы они могли прийти туда и просто послушать и посмотреть. Теперь я понимаю, что в моем случае это было определяющим фактором.

– Ваш путь на исторический факультет был не прямой, сначала вы окончили художественно-реставрационное училище. Почему вы сразу не пошли на истфак?

Опять-таки, это связано с тем местом, где я жил. Дело в том, что во Владимиро-Суздальском регионе существовала (надеюсь, и сейчас существует) замечательная школа реставраторов. У истоков её стоял крупный петербургский ученый-искусствовед Николай Петрович Сычёв, один из основателей отдела древнерусского искусства, древлехранилища Русского музея. Сычёв пострадал в 1933 году, он был репрессирован по «делу славистов», а потом, когда он уже освободился из мест заключения и не мог жить в крупных городах, он выбрал местом проживания Владимир и включился в реставрационную деятельность. Но он был не только реставратором, но и замечательным художником. Поэтому он положил начало двум школам. Первая – это  школа пейзажной живописи. Владимирские пейзажисты, как бы к ним не относились, но они были заметным явлением в советское время. И вторая школа – школа реставрации архитектуры и живописи. Неслучайно именно в Суздале было создано первое в Советском Союзе специальное реставрационно-художественное училище, где преимущественно обучали реставраторов. В других художественных учебных заведениях были отделения реставрации, например, в Ленинграде, в училище имени Серова (сейчас имени Рериха), но специализированных училищ, где бы учили именно реставрации, не было. И вот в 1979 году в Суздале было учреждено такое замечательное учебное заведение.

Туда поступали после восьмого и после десятого класса. По моему мнению, уровень подготовки, который там давался, был очень высоким. Это был уровень не среднего, а высшего учебного заведения. Например, нам там преподавали латинский язык. Казалось бы, зачем художникам-реставраторам латинский язык? Тем не менее, наше руководство решило, что он нужен.  Директором училища был Игорь Борисович Петров, к сожалению, ныне покойный, сам историк, выпускник истфака МГУ, и для чтения лекций он привлекал и московских реставраторов. Специалисты Всесоюзного научно-исследовательского института реставрации приезжали к нам,  читали нам лекции, и мне казалось, что это нормально и естественно. Только сейчас я понимаю, что всё это было специально придумано. А организовать такого рода процесс тогда, в конце 1980-х начале 1990-х, когда продукты продавались по талонам,  было непросто.

 Вы поступили туда после восьмого класса?

– Я поступил после восьмого класса именно потому, что будущий директор училища Игорь Борисович Петров организовал тогда во Владимире клуб «Юный реставратор». Он привлекал к реставрации школьников, мы помогали реставрировать памятники архитектуры, ну, ставили леса, делали какие-то самые примитивные вещи. Я пошел в этот клуб школьником, а потом уже в 1988 году руководитель нашего клуба стал директором училища и он предложил мне поступать туда. Я поступил и считаю, что обучение в этом учебном заведении сыграло для меня самую главную роль в моей жизни. Хотя, конечно же, и Университет тоже.

Получается, что перед поступлением на истфак вы получили хорошую профессиональную подготовку.

– Я бы не сказал. Когда я учился в училище, я стал постепенно забывать про историю, она отодвигалась всё дальше и дальше. Да и реставрация не сказать, что меня очень увлекала. Увлекала живопись. Я занимался, особенно в последние годы обучения, исключительно живописью и к концу четвертого курса мыслил себя только как художник. Я готовился поступать в художественный вуз, думал, что поступать поеду либо в Москву, либо в Петербург. Я понимал, что сразу поступить не смогу, потому что рисунок у меня был не на том уровне, который требовался для поступления. Но я думал, что, может быть, буду готовиться и поступлю.

А весной я вдруг ощутил какое-то тоскливое чувство, что если сейчас уйду от истории, то это будет навсегда, и я всю жизнь буду об этом жалеть. Поэтому я резко поменял курс и поступил на исторический факультет. Весь первый курс, я помню, мне очень трудно давался. Учеба на историческом факультете мне была не интересна. Вот это я помню точно. Даже хотел уходить из Университета. Всё свободное время я рисовал, писал, готовился к поступлению в Академию художеств, копировал голландцев в Эрмитаже. Это было интересно.

Потом мы поехали на археологическую практику, и там тоже у меня как-то все не заладилось, и я решил, что история –  это не мое, что я ошибся.  Но в начале второго курса у нас начались занятия, посвященные  истории летописания. Это был курс Виктора Кузьмича Зиборова, и уже с первой же лекции я понял, что вот это было бы мне, пожалуй, интересно. И стал ходить на семинары к Зиборову, потом под его руководством писал кандидатскую диссертацию, он был моим консультантом во время написания докторской диссертации.

Зиборов настраивал нас на то, что работа историка должна проходить в архиве, в рукописном отделе, что главное – это работа с источником, с древнерусской рукописью. И когда я пришел в рукописный отдел,  взял эту рукопись в  руки,  посмотрел, понюхал ее, то понял, что это и есть тот мир, который мне близок и интересен. Вот с тех пор и занимаюсь изучением источников.

Тут, видимо, сказалась «роль личности в судьбе историка». Если бы не встретились с этим преподавателем, то, может быть, и не стали бы историком?

–  Трудно сказать. Все-таки вряд ли я решился бы вот так просто взять и уйти из Университета, ведь всегда появляются еще и какие-то бытовые вопросы. Например, если бы я ушел из Университета, меня бы забрали в армию, пришлось бы уходить из общежития. В общем, много всего. Наверное, всё-таки бы остался и продолжал учиться. Тем более, что на истфаке учиться относительно других факультетов просто, к сожалению. Много там учится бездельников, которые просто хотят получить диплом.

Расскажите, пожалуйста, какие преподаватели на вас оказали влияние, когда вы учились в Университете?

– В университете я посещал два семинара. Одним из них был  семинар Виктора Кузьмича Зиборова. В прошлом году к семидесятилетию нашего научного руководителя мы издали книгу статей в его честь, и в первой части этой книги поделились своими воспоминаниями об этом семинаре. Те студенты и аспиранты, которые ходили тогда на семинар, продолжают общаться между собой до сих пор, многие из них остались в науке. И это говорит о том, что этот семинар сыграл большую роль не только в моей жизни.

 Этот семинар существует много лет?

– Сейчас он уже не существует. К сожалению, сейчас в Санкт-Петербургском университете все профессорские семинары ликвидированы. Это удручающий факт. Ведь профессорские семинары или семинарии существовали со второй половины девятнадцатого века, они пережили две революции, они пережили Великую Отечественную войну, распад Советского Союза и всего лишь несколько лет назад прекратили свое существование.

Это было решено каким-то приказом?

– Да. Поменялась концепция образования. За каждым семинаром была закреплена определенная группа студентов, для каждого семинара надо было писать программу, и наша бюрократизация, формализация образования эти семинары погубила. Суть университетских семинаров была в том, что туда приходили студенты разных курсов, приходили как первокурсники, так и аспиранты. Вы, Сергей Ефроимович, наверняка прекрасно знаете, как это происходило. Каждый участник семинара должен был сделать доклад по теме своей научной работы. Потом этот доклад обсуждался, свое мнение высказывали руководитель, студенты, аспиранты. Иногда обсуждение затягивалось, семинар заканчивался, мы шли к метро и продолжали обсуждать доклад, который слушали на семинаре. И это было очень важно для студентов младших курсов, так как они таким образом социализировались в научной сфере. Важным это было и для студентов старших курсов и аспирантов, потому что они видели, что круг их коллег постоянно пополняется. Это было некое университетское интеллектуальное поле, в котором мы существовали.

Когда сделали обязательным проведение семинара для определенной группы, получалось, что все, кому интересно и кому неинтересно, по программе в течение семестра обязаны были ходить на семинар, а потом сдавать зачет. Семинар превратился в банальный лекционный либо практический курс. Пропало то зерно, которое было изначально заложено нашими предшественниками еще в девятнадцатом веке, – ушла идея семинарского обучения как обучения методике научной работы.

– Это очень печально.

– Мы пытаемся сейчас возродить эти семинары. Конечно, на другой уже базе, на другой почве, потому что, как говорит старая пословица, нельзя войти в одну реку дважды. В нынешних условиях мы не можем возродить те семинары. Те семинары погибли. Правда, не везде. Знаю некоторых коллег, которые прибегают ко всевозможным ухищрениям, соединяя в одном семинаре разные курсы, соединяя разные программы только ради того, чтобы сохранить суть старого университетского семинара. Но мы, к сожалению, этого сделать не смогли, и наши исторические семинары прекратили свое существование.

Три года назад благодаря тогдашнему директору Санкт-Петербургского института истории РАН Николаю Николаевичу Смирнову были учреждены два семинара: древнерусский семинар, который ведем мы с Варварой Гелиевной Вовиной, и семинар по истории России XIX – начала XX века. На эти семинары мы приглашаем студентов, аспирантов, исследователей. Идея, исходя из которой семинар должен стать площадкой для обсуждения, в котором принимали бы участие люди разного профессионального уровня, разных возрастов, из разных организаций – ­в отношении древнерусского семинара эта идея заработала. Мне кажется, это очень важно.

Еще есть  византийский семинар, он много лет проходит в институте.

– Да, византиноведение – это жемчужина петербургской историко-филологической науки, которую надо всячески поддерживать и развивать.

– А каким был второй семинар из тех, в которых вы в университете участвовали?

– Вторым был замечательный семинар профессора Юрия Георгиевича Алексеева (я сейчас говорю именно о семинарах по истории русского средневековья). Юрий Георгиевич Алексеев много лет проработал в Ленинградском отделении Института истории, потом работал в Педагогическом институте имени Герцена, а потом в Петербургском университете. Семинар у него был устроен иначе, чем семинар Зиборова. У Виктора Кузьмича был очень ограниченный круг участников. Там докладчик делал свой доклад, потом задавали вопросы, но самым главным был вердикт научного руководителя, ради него и делался доклад. Иногда вердикт был довольно жёстким по форме. А в семинаре Юрия Георгиевича Алексеева – широкая аудитория, дебаты между студентами – участниками семинара. Среда была гораздо более демократичная. Кому-то эти семинары больше нравились, но мне с моим тогдашним максимализмом было важно, чтобы по докладу высказался научный руководитель. Это было более ценным, чем дебаты. Поэтому режим, который сложился у Зиборова, для меня был более подходящим. Хотя иногда, конечно, было обидно услышать по поводу своей работы, которую готовил несколько месяцев, что «это никуда не годится, нужно искать другую тему». Сам я студентам такое никогда не говорю. Но все люди разные, то, что одному близко, у другого может вызывать отторжение. Каждый ищет свой вариант.

Вы окончили университет в 1998 году, и уже в 2001 защитили кандидатскую диссертацию по теме «Степенная книга как исторический источник (редакции XVI — начала XVII вв.)». Вы начали работать над ней ещё во время учебы в университете?

– Да. Это и была та тема, которую надо было найти. Я начал заниматься этим поиском со второго курса, а нашел её на четвертом курсе – она пошла и в кандидатскую, и в докторскую диссертацию. После окончания университета поступил в аспирантуру. Там меня ждал ещё один подарок судьбы – знакомство с выдающимся историком, академиком Николаем Николаевичем Покровским. В 1950-е годы он отсидел по «делу Краснопевцева», а с 1960-х гг. работал в Новосибирске, став главой сибирской школы археографии. Николай Николаевич занимался самыми разными темами – и историей старообрядчества, и историей Сибири XVII-XVIII веков. Но была у него еще одна важная тема: Степенная книга, по которой я и писал свои работы. Сибирские археографы – сам Николай Николаевич, Елена Ивановна Дергачёва-Скоп и Владимир Николаевич Алексеев – нашли в Томском музее древнейший список Степенной книги, времён Ивана Грозного. Покровский в конце 1970-х годов сделал о нем доклад, тезисы которого тогда же опубликовал. Когда я писал диплом, у меня не было возможности съездить в Томск. Но я подумал: вдруг у Николая Николаевича Покровского есть микрофильм этой рукописи? Я написал ему письмо и получил ответ. Тогда мне это показалось вполне обычным делом. Сейчас я понимаю, что это говорит о большом демократизме академика Покровского. Представьте: какой-то студент написал ему письмо с просьбой прислать микрофильм… Думаю, большинство людей оставили бы это письмо без ответа. А Николай Николаевич написал ответ. И когда несколько лет спустя, в 2000 году, появилась идея русско-американского проекта по изданию Степенной книги, Покровский настоял, чтобы меня включили в этот проект. Он отстаивал моё участие в этом проекте и когда возникали конфликтные ситуации с руководителями проекта. Поддержка Покровского обеспечила то, что я продолжал работу над изданием Степенной книги.

Степенную книгу издали в двух томах. Уже после окончания проекта, в 2012 году, мы с Николаем Николаевичем издали ещё одну редакцию Степенной книги, редакцию второй половины XVII века, уже не имея никакой поддержки в виде гранта.

Расскажите немного о самой Степенной книге. Сколько было у неё редакций, что представлял собой проект по ее изданию, как именно вы в нём участвовали? Вы ведь очень много занимались этой темой.

– Степенная книга – одно из самых крупных исторических произведений русского средневековья. Создана она была в середине XVI века, во время правления Ивана Грозного.

По его указанию?

– Трудно сказать. Скорее всего, да, хотя прямых свидетельств у нас на этот счет нет. Но он, несомненно, знал об этом памятнике.

Степенная книга – это уже не совсем средневековое сочинение, скорее, это трактат, в котором излагается русская история. Там были заложены идеи, которые существовали и действовали на протяжении XVI-XVIII веков. Что самое главное в русской истории? Что является гарантией благополучия нашей страны? Каким принципам нужно следовать в государственном строительстве? Все эти вопросы были заложены в самой концепции степенной книги. Можно сказать, что это было первое концептуальное изложение истории. До этого историю излагали, перечисляя факты, здесь же была попытка осознать историю. Конечно, это не было ещё научным знанием, это трактат с элементами философии, историософии, богословия.

Моя заслуга, как я считаю, состояла в том, что я стал методично описывать все списки Степенной книги. Их около двухсот, объём каждого достаточно большой – 800-900 листов. Хранятся они в десятке городов на территории нашей страны, а также на Украине, в Швеции, Германии. Я просто ездил и описывал каждый список, каждый экземпляр этой книги. В какой-то момент появился даже азарт: найти ещё один, сравнить с тем, что уже есть. В общем-то, работа эта очень простая. Никаких сверхновых методик в ней требовалось. Но нужно было последовательно в течение десяти лет ездить и описывать эти списки. В 2007 году я опубликовал книгу по этим спискам. Правда, после этого я нашел еще несколько списков, но теперь, думаю, неописанных списков не осталось или почти не осталось.

Эти списки переписывались последовательно, друг с друга. Сравнивая их, можно определить, в какой последовательности они переписывались, где что приписано, где, наоборот, убавлено. Можно попытаться понять, какие люди в этой работе участвовали. А поскольку памятник связан с идеологией, то понятно, что к нему имели отношение видные люди.

Вначале он существовал только в одном экземпляре?

– Да, в одном экземпляре. Идеи тиражирования не было, по крайней мере, я так полагаю. Конечно, нельзя сказать точно. В историческом исследовании всегда есть вариативность – скорее всего, было так, но может быть, и не так. Но всё же я думал, что сначала был один экземпляр, а потом сделали ещё два – для царя и для митрополита. С этих трёх экземпляров делались все остальные копии. Основной задачей было это доказать.

–  Известно, кто был автором?

– Предположение на этот счет было сделано в начале XIX века замечательным историком Константином Фёдоровичем Калайдовичем. Я восхитился, когда прочитал его статью. Он опубликовал её в 1815 году и во многом предвосхитил наши выводы. Калайдович не назвал имя автора, но пришёл к выводу, что это современник Ивана Грозного, человек из его ближайшего окружения. Вскоре этого человека нашли – это будущий митрополит Афанасий, духовник царя. У него наверняка были помощники, потому что такой труд не создать в одиночку, но мозговым центром, очевидно, был именно он.

А какую именно версию вы издавали?

– Это было издание, сделанное с учётом всех списков. Мы разделили всю традицию на группы по особенностям текста. Потом взяли самый ранний пласт списков, из него выбрали из каждой группы самую характерную  рукопись и сделали критическое издание. В нём мы попытались учесть все самые важные списки, чтобы смогло появиться научное, критическое издание этого памятника.

Сохранился ли первоначальный текст Степенной книги?

– Он дошёл до нас с большими  утратами, поэтому издавать Степенную книгу по первоначальному списку не имело смысла. Там, скорее, фрагменты. Хотя её можно было бы выпустить как факсимильное издание, черновик Степенной книги очень колоритен: видна правка, например, написано одно известие, потом оно зачёркнуто, рядом написано другое…

А кто был редактором?

– По моему мнению, это был митрополит Афанасий. Но у нас, к сожалению, слишком мало его автографов. Работа была многоступенчатой, до нас дошёл уже заключительный вариант. Афанасий редактировал текст, который уже подвергался правке до этого. Кто был редактором на ранних этапах, мы не знаем. Может быть, это был он сам.

Для меня важно было приобщиться к археографической практике. Николай Николаевич Покровский с каждым участником проекта работал лично, каждые два-три дня я должен был посылать ему то, что я сделал за эти два-три дня. Он всё это проверял, причем надо сказать, что он подчас серьёзно болел. Я только сейчас понимаю, насколько тяжелой была его работа. Иногда он довольно жёстко требовал, чтобы что-то было переделано, писал, что «это халтура». Он работал над нашими текстами очень серьёзно, думаю, больше, чем я. Особенно вначале.

Всякий, кто готовил издания исторического источника, понимает, что здесь необходима самодисциплина и определённая археографическая культура. Первое требование – вычитывать по несколько раз один и тот же текст. Второе – учитывать все мелочи, так как мелочей в таком деле не бывает. И вначале я, конечно, был совершенно к этому не подготовлен, делал ошибки. Николай Николаевич эти ошибки выявлял, ставил мне на вид, требовал переделать. Что характерно: он меня не выгнал, хотя, думаю, у него такое желание вначале было. Постепенно я освоил археографическую работу. Это была замечательная школа, и я очень благодарен академику Покровскому, поскольку ощущаю себя в большей степени археографом, чем историком. Для меня самое важное – это источник, его изучение, его издание.

А что касается изучения источников, то в университете Зиборов с самых первых занятий говорил нам, что нужно посещать каждое заседание Отдела древнерусской литературы Пушкинского дома. Со второго курса я ходил туда, слушал доклады – а это был сектор Дмитрия Сергеевича Лихачева. Это тоже было очень важным. Сейчас, когда есть возможность, тоже туда хожу.

–  Сохранились ли рукописи, подаренные царю и митрополиту?

– Да, они сохранились, эти два подносных списка Степенной книги. Кстати, то, что они были сделаны для царя и митрополита – это только предположение. Есть косвенные соображения, позволяющие сделать такое предположение, но точно мы этого не знаем.

До какого времени их продолжали переписывать?

– До XIX века.

Это делалось уже не при дворе?

– В XVIII веке уже не при дворе, а в XVII веке, вполне возможно, и при дворе. Степенную книгу переписывали тогда очень активно, появлялись десятки рукописей. Думаю, это могли делать и при дворе.

Интересно, вносились ли какие-то изменения в неё в это время?

– Нет, идеологической редактуры в это время уже не было. К тексту Степенной книги относились как к чему-то если не священному, то очень авторитетному. Могли что-то дополнять, дописывать в конце, но сам текст не менялся. Было одно исключение: в 1670-е годы Степенную книгу решили полностью переделать именно с позиции современной на тот момент идеологии. Получилась так называемая Латухинская редакция (это не слишком удачное название придумал Карамзин – по имени купца Латухина, владельца известного ему списка). Это как раз та редакция, которую мы издали уже после завершения основного проекта, в 2012 году. Латухинская редакция очень сильно отличается от исходной, канонической редакции. Но когда Н.Н. Покровский писал первую статью о Степенной книге, он говорил, что нужно издать Степенную книгу «вплоть до Латухинской редакции». Мы это реализовали.

Была, правда, ещё одна редакция времени Петра I. Ей занимался новосибирский исследователь Дмитрий Олегович Серов. Он начинал учиться у Покровского, а кандидатскую диссертацию написал здесь, в Ленинградском отделении Института истории РАН в начале 1990-х годов, как раз по этой редакции времён Петра I. Несколько лет назад он издал и этот текст. Так что сейчас можно сказать, что Степенная книга издана полностью, во всех редакциях.

Вы стали членом-корреспондентом Академии наук в сорок два года. Это юный возраст для академика. Как это произошло?

– Никакой моей особенной заслуги в этом нет. Я и в мыслях себя никогда не связывал с Академией наук, комфортно себя чувствовал в качестве университетского преподавателя. Мы начали заседания Древнерусского семинара, у нас шел проект по описанию архива Тихвинского монастыря, были гранты, конференции… А в 2013 году на выборы в Академию выдвинули мою кандидатуру. Тогда, правда, выборы были отменены, всё это на время успокоилось. Но через три года мораторий кончился. Благодарен тем членам Академии, которые поддержали мою кандидатуру. Так я оказался избран. А дальше я понимал, что, раз уж меня избрали, нужно работать, нужно что-то делать, по возможности оправдывать то доверие, которое оказано. Все последующие мои шаги и принятые решения были продиктованы тем, что я считал и считаю, что не могу быть членом-корреспондентом Академии наук и по-прежнему заниматься исследованиями в своё удовольствие, работать по грантам, ездить на конференции – и всё. Нужно делать что-то большее.

Недавно вы были назначены директором Санкт-Петербургского института истории. Каковы ваши планы в качестве руководителя, что вы хотели бы сохранить в институте, а что изменить?

– Убеждён, что Петербург – уникальное место, особенно благоприятное для развития исторической науки. Здесь сохранилась традиция, идущая от конца XIX – начала XX века, когда историко-филологическая наука переживала расцвет. Тогда здесь работали такие выдающиеся историки и филологи как Алексей Александрович Шахматов, Сергей Фёдорович Платонов, Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский и многие другие.

Эта традиция, несмотря на годы советского безвременья в исторической науке, оказалась более живучей, чем рассчитывали советские идеологи, которые пытались её искоренить. И выжила она во многом благодаря людям, которые несли эту свечку дальше, а также благодаря редким по богатству коллекциям документов. А в Петербургском институте истории ситуация уникальна вдвойне: здесь важны не только сами дошедшие до нас рукописи, но и тот подбор, в котором они сохранились. Коллекция академика Николая Петровича Лихачева (она является основой коллекции Санкт-Петербургского института истории) собиралась таким образом, чтобы документ каждой эпохи был представлен в подлиннике. Мало таких мест на земном шаре, где подобные коллекции существуют! У нас есть уникальная возможность положить рядом буллу римского папы и жалованную грамоту великого князя Московского или грамоту, вышедшую из канцелярии Великого княжества Литовского.

Работа с подлинниками обеспечивает большой потенциал для научного исследования. Зачастую документы разных культур хранятся в разных хранилищах и встречаются только на выставках, да и там на них можно посмотреть лишь на витрине. Здесь мы можем их положить рядом. Открываются возможности для их исследования – в том числе естественнонаучными методами. Богатства, которые хранятся в Петербургском институте истории, нужно и изучать, и публиковать, в том числе в сети Интернет. Их надо открывать миру – но не просто публикуя их копии, а параллельно их изучая. Сейчас в архивах есть тенденция – брать фонды, оцифровывать и выкладывать в Сеть без научного описания. Конечно, для исследователей и это подарок. Но, как я считаю, любая презентация источника должна сопровождаться его научным описанием. Вижу перспективы деятельности института, прежде всего, в развитии исследования документов, которые хранятся в его архиве.

Вторая важная вещь: Петербургский институт истории уникален тем, что здесь ведутся исследования и по отечественной истории, и по истории всеобщей. Это сочетание, которое мало где существует, позволяет рассматривать историю России в контексте всеобщей истории. Петербург – это город, через который Россия показывала себя Европе. Неслучайно, что институт такого профиля находится именно в Петербурге. Здесь открывается большая перспектива исследований, связанных с темой России в европейском контексте.

Третье направление, которое чрезвычайно актуально – это Россия и Север. Исследования Севера велись сотрудниками Петербургского института истории с давних времён. Можно вспомнить изучение истории землевладения на севере Руси, истории монастырей русского севера… Кстати, в институте хранятся архивы этих монастырей – зачастую, недостаточно описанные, неопубликованные. Изучая тему освоения Севера в Средневековья, мы понимаем, куда двигалась Россия в геополитическом плане. Сейчас исследования русского севера очень перспективны, их нужно продолжать – и здесь, в Петербургском институте истории, это можно сделать в контексте всеобщей истории, что чрезвычайно важно. Изучить не только Россию – как она изменялась в Средневековье, в Новое время, в Новейшее время, но и посмотреть, а как это делалось в соседних странах. Специалисты по этим темам есть, и подобные исследования сейчас проводятся.

–  Каковы ваши научные планы?

– Мы с коллегой из Пушкинского дома, известным археографом Глебом Валентиновичем Маркеловым, подготовили к изданию уникальную рукопись начала XVII века – иллюстрированную летопись, написанную человеком, который жил в эпоху Смуты. Он решил описать всеобщую историю, выбирая оттуда события, связанные с какими-либо небесными знамениями. Это могли быть кометы, метеоритные дожди, гало. Важно, что он не только описывал эти события, но ещё их иллюстрировал. В этой рукописи запечатлён астрономический интерес, совершенно неожиданный для русского человека начала XVII века. Мы подготовили факсимильное издание в двух томах, скоро оно выйдет. Но мне не даёт покоя вопрос: кто же был этот загадочный русский книжник? Сейчас занимаюсь этой проблемой, и мне кажется, что я в двух шагах от истины. Но как сделать эти два шага? Чувствую, что на ближайшее время найти автора этой рукописи – основной для меня вопрос.

Спасибо большое за это интервью!

1647