Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Силкин А.А. Королевство сербов, хорватов и словенцев/ Югославия (1918-1941) на страницах коллективного труда "Югославия в исторической перспективе" (Белград, 2017)

 

К 100-летию образования югославского государства

 

 

Силкин Александр Александрович, к.и.н., с.н.с. Института славяноведения Российской академии наук

Статья посвящена важнейшему достижению пост-югославской исторической науки, а именно - коллективному труду «Югославия в исторической перспективе» (Белград, 2017), который стал плодом усилий 16 авторов, представляющих историографические школы всех ее бывших республик и двух автономных областей. Множественность интерпретаций – неотъемлемая черта истории Югославии, поэтому в отношении каждого ее периода следует задавать по-разному сформулированные исследовательские вопросы. Этот подход возможен только в рамках репрезентативных мультинациональных коллективных проектов, которые обеспечивают диалог ученых. В результате мы обрели всеобъемлющую картину Югославии, без которой нельзя понять ни два ее распада, ни ее возрождение после Второй мировой войны. Из всех периодов югославской истории, освещенных в работе, мы подробнее всего остановились на межвоенном периоде.

The article is devoted to the most important achievement of post-Yugoslav historiography, the collective monograph "Yugoslavia in historical perspective" (Belgrade, 2017.), which is the offspring of the 16 authors representing the history schools of all its former republics and two autonomous regions. The diversity of interpretations is an attribute of the Yugoslav history. So each period should be addressed with differently formulated research questions. This approach is possible only within the framework of representative multinational collective projects that provide a dialogue of historians. As a result, we have acquired a comprehensive picture of Yugoslavia, without which neither its two disintegration nor its revival after the World war II can be conceived. Of all the periods of Yugoslav history covered in the monograph, we have focused on the interwar period.

 

Написание истории многонационального государства, созданного после Первой мировой войны и распавшегося в конце ХХ в., - масштабная исследовательская задача. Неудивительно, что в международном проекте, результатом которого стала книга «Югославия в исторической перспективе» (Белград, 2017)[1], участвовало ни много ни мало 16 авторов, представляющих историографические школы всех ее бывших республик (и двух автономных областей).

Написанный ими труд разделен на четыре раздела. Первый, который следует за «Словом издателя», «Предисловием» и «Введением», посвящен идейной предыстории государственного югославского проекта, реализованного после окончания Первой мировой войны. Во втором югославская история рассматривается с точки зрения результатов национальной политики, осуществлявшейся представителями населявших Югославию народов. Третий посвящен развитию югославского общества в 1918-1991 гг. и современному восприятию наследия распавшегося государства в странах, возникших на его руинах. В четвертом речь идет о внутренних и внешних вызовах, с которыми сталкиваются политические элиты пост-югославских республик на пути европейской интеграции.

Сколь серьезный вызов стоял перед авторами, столь непросто и нам предъявить полное и объективное суждение о плоде их усилий. Поэтому нелишним будет сослаться на чужое авторитетное мнение, приведенное на 4-й странице обложки.

Сараевский историк Вера Катц убеждена, что издание станет для читателей «учебным пособием, в котором научно-обоснованным методом реконструируются как многие факторы, обусловившие появление югославского государства в начале ХХ в., так и, в целом, период его существования и распада». Доцент Загребского университета Хрвое Класич отдает должное коллегам за «знание процессов зарождения и развития как югославянской идеи, так и самого государства». По словам белградского профессора Дубравки Стоянович, «мы наконец обрели всеобъемлющую картину Югославии, без которой нельзя понять ни два ее распада, ни два ее возрождения». Это достижение «было невозможно в рамках национальных историографий, которым, как правило, присуща закрытость, антиюгославская направленность и неготовность к глубокому изучению проблем».

Мнение рецензента отражает изначальное представление авторов работы, согласно которому «множественность интерпретаций – неотъемлемая черта истории Югославии, а в отношении каждого ее периода следует задавать по-разному сформулированные исследовательские вопросы»[2]. Этот подход возможен только в рамках «репрезентативных мультинациональных коллективных проектов», которые, помимо прочего, «обеспечивают диалог ученых, представляющих национальные историографии. Ведь до них с трудом доходит даже элементарная информация о том, что в мире происходит в сфере их профессиональных интересов (!? – А.С.)». Свою цель авторы и издатель видят в «объективном описании ключевых исторических процессов, необходимых (так в тексте – А.С) для понимания Югославии и ее болезненного распада»[3].

Редколлегия и перечисленные рецензенты сходятся во взглядах и на просветительское значение книги, которая адресована, «в первую очередь, молодым генерациям»[4]. На молодых, очевидно, рассчитан первый раздел «Многоликое югославянство – как югославянские народы вступают в Югославию (курсив мой – А.С)», который состоит из одного очерка Драго Роксандича. По его словам, «речь в нем идет о феноменах и процессах, предвосхищавших южно/славянскую взаимность и южно/славянскую общность»[5]. Идейное, языковое и, в целом, культурное «югославянство до Югославии» автор прослеживает с XVII в.

Оценивая текст Д. Роксандича, следует признать, что изложение предыстории центрального сюжета рассматриваемого коллективного труда не может обойтись без обращения к наследию Юрия Крижанича, Людевита Гая, Йована Раича, Вука Караджича и пр. Однако, как нам представляется, в разделе с вышеуказанным заголовком, также было бы уместно коснуться событий, которые непосредственно предшествовали объединению югославян и фатальным образом сказались на их взаимном восприятии и сосуществовании. Увы, в написанном загребским профессором только небольшой абзац[6] посвящен тому, чем Первая мировая война стала для сражавшихся друг с другом сербов, хорватов и словенцев, которые, напомним, «вступали» в свое общее государство прямиком с ее балканских фронтов. Констатируется, что Великую войну нельзя считать лишь братоубийственной, так как на стороне Сербии воевали добровольцы из числа подданных Габсбургов, и существовал Югославянский комитет, основанный эмигрантами из Австро-Венгрии.

С учетом ориентации проекта на молодежь в первом разделе логично было бы описать объективные условия, в которых югославяне переходили к «общежительству», и которые весьма его затрудняли. Однако только в середине книги - в 6-м, посвященном Сербии, очерке II раздела - вскользь говорится, что подданных Королевства СХС «разделяли история, вера и традиция», что «общую атмосферу характеризовали глубокие фрустрации, вызванные огромными людскими потерями», а «новые государственные рамки с присутствовавшими в них различными правовыми, образовательными и хозяйственными системами действовали хаотично»[7].

Второй раздел, озаглавленный «Югославский опыт с точки зрения национальных перспектив», состоит из восьми очерков – по числу республик и двух «автономных областей», входивших в состав титовской федеративной Югославии. Представляя раздел читателю, авторы «Введения» Миливой Бешлин и Срджан Милошевич сообщают, что речь в нем идет о политической истории, для изложения которой «целенаправленно подбирались авторы, исследовавшие соответствующую тематику»[8]. Авторский «интернационал» придерживался общего подхода, согласно которому межвоенному периоду, то есть королевской Югославии, в каждом из очерков посвящен только «обзор», а развитию республик или областей в ФНРЮ/СФРЮ уделено «должное внимание».

Мы подобный выбор приоритетов считаем ошибочным. И не потому что Королевство СХС относится в сфере профессиональных интересов автора данных строк, а по той причине, что именно в 20-30-е гг. ХХ в. начались и набрали ход процессы, изучение которых и составляет заявленную цель проекта. Дважды - в 1941-1945 и 1991-1995 гг. - эти процессы принимали «острую форму», временно «купировать» которую удалось лишь в результате установления тоталитарного режима сталинского типа. С точки зрения закономерности событий прошлого титовский период – «интермедия» в континуитете того, что началось в 1918 г., а в 1991 г. предопределило конечную участь государства и его народов. Поэтому, как нам кажется, судьбоносный межвоенный период югославской истории заслуживает не меньшего внимания, чем послевоенный.

Однако, what's done is done, и лаконичные «обзоры» – лишь пролог к описанию недавнего социалистического прошлого, которое косные «национальные историографии» незаслуженно представляют сугубо в черном цвете. Божо Репе, напротив, говоря о «пребывании» Словении в составе Югославии, отмечает, что «его результатом стал положительный баланс»[9]. Сараевский историк Хусния Камберович указывает на высокую «ступень модернизации, на которую поднялась Босния и Герцеговина в югославянском государстве»[10]. При этом авторы коллективного труда, по-видимому, решили, что выигрышные стороны СФРЮ будут особенно отчетливо видны, если оттенить их мрачной картиной межвоенных лет. «В монархической Югославии, - пишет Х. Камберович, - и хорваты, и бошняки были маргинализованы (? – А.С.) по сравнению с сербами. Опыт социализма принципиально отличался. Удалось достигнуть не только формального, но и действительного равноправия». Б. Репе, перечисляя, что было в Югославии «плохого и сомнительного», вскользь упоминает «неверные пути социалистической революции», но основное внимание уделяет «централизму и унитаризму», из-за которых словенцы в КСХС «не оказывали большего влияния на общую государственную политику»[11].

Бегло реконструировав в уме путь, пройденный словенскими и боснийско-мусульманскими деятелями в 20-30-е гг., мы вынуждены выразить несогласие с обоими утверждениями. То обстоятельство, что на протяжении большей части межвоенного периода административно-территориальное устройство Югославии оставалось централистским, имело следствием неспадающую остроту сербско-хорватских противоречий. В этих условиях едва ли не главным фактором целостности страны служила небескорыстная лояльность словенских и мусульманских политиков, которые, следовательно, извлекали из централизма/унитаризма немалую для себя выгоду. В формировании государственного курса Югославянская мусульманская организация (ЮМО) и Словенская народная партия (СНП) играли весьма существенную роль и в первой половине 1920-х гг., и в конце десятилетия (особенно СНП), и во второй половине 1930-х гг., когда их участие в правительстве Милана Стоядиновича (1935-1939) служило единственным гарантом его устойчивости. Увы, из очерка Б. Репе читатель не узнает, что глава СНП Антон Корошец четыре года подряд возглавлял Министерство внутренних дел, что ранее, в 1928 г., он занимал пост премьер-министра, а в начале 1929 г. единственным из глав запрещенных парламентских партий вошел во состав кабинета, составленного королем-узурпатором Александром Карагеоргиевичем. Точно так же Х. Камберович ничего не говорит об участии «маргинализированных» мусульман в формировании правительства в 1919, 1921-1925, 1927, 1928 гг. и т.д. Не упоминается и тот факт, что участие ЮМО и СНП в центральном правительстве автоматически влекло за собой переход под их контроль местной администрации в тех исторических областях, где компактно проживали массы их сторонников.

Смысл подобной недосказанности в том, чтобы преподнести хорватских, мусульманских и словенских политиков исключительно защитниками собственных народов от гегемонистских притязаний Белграда, а все «свинцовые мерзости» югославской действительности записать на счет сторонников централизма/унитаризма, то есть сербов. Наиболее отчетливо это авторское стремление просматривается в очерке, посвященном Хорватии. Иво Гольдштейн игнорирует многие факты, которые в дурном свете представляли бы хорватских политиков или могли бы трактоваться как свидетельство их «неподобающего» сотрудничества с белградским режимом в 20-30-е гг. Так, в параграфе «Первая мировая война и Корфская декларация» утверждается, что, в то время как югославянские эмигранты – А. Трумбич, Ф. Супило, И. Мештрович и др. – «возлагали надежды на создание общего государства с Сербией и Черногорией», «сербиянское правительство вело двуличную политику». Выражалось это в том, что, будучи публично приверженным югославянской стратегии, премьер-министр Н. Пашич до последнего не отказывался от «альтернативного варианта». Тот предусматривал увеличение довоенной Сербии «за счет тех областей, присоединение которых не поставило бы под сомнение сербское православное большинство в будущем государстве»[12]. При этом ничего не говорится о том, что и сами перечисленные хорватские деятели, состоявшие в Югославянском комитете, в течение войны занимались ровно тем же, а именно, искали возможность – как бы сохранить целостность югославянских земель Австро-Венгрии и при этом избежать объединения с Сербией. Одну из последних попыток предотвратить при помощи США «великосербскую оккупацию» А. Трумбич предпринял уже после подписания Корфской декларации и незадолго до провозглашения Королевства СХС[13].

Когда в повествовании появляется «Хорватская республиканская (курсив мой – А.С.) крестьянская партия (ХРКП)», сообщается, что она бойкотировала в 1921 г. Конституционное собрание. Когда самая массовая политическая организации Хорватии упоминается во второй раз, говорится что в 1928 г. «ХКП заявила о непризнании Видовданской конституции и государственного устройства»[14]. В результате, неосведомленный читатель так и не узнает, куда делась буква «Р» из аббревиатуры названия партии. Напомним, что в 1925 г. она отказалась от собственного республиканства, признала конституцию (то есть государственный централизм, национальный унитаризм и монархический строй) и на два года сформировала с сербскими радикалами «правительство народного согласия». При этом, перейдя позднее в оппозицию и потребовав в 1928 г. созыва нового Учредительного собрания, хорватские политики не отреклись от верности королю, как можно было бы понять со слов автора.

Также показательно описание реакции хорватов на государственный переворот, произведенный 6 января 1929 г.: «В первый момент диктатуру поприветствовала и часть (курсив мой – А.С.) хорватской политической сцены, рассчитывавшая, что… легче будет договориться с одним королем, чем с сербиянскими политиками. А именно, Владко Мачек заявил тогда: “жилет расстегнут, теперь надо его застегнуть”»[15]. Хороша «часть»! Абсолютный политический гегемон на «хорватской политической сцене», неоспоримый «вождь хорватского народа» (в 30-е гг.), – единственный из лидеров парламентских партий – осмелился прокомментировать узурпацию власти монархом и поддержал разгон парламента, запрет партий и отмену конституции.

Представление о непричастности хорватских политиков, и, в целом, общества к чему-либо «плохому и сомнительному» нашло выражение и в том, как объясняется энтузиазм оного в связи с «установлением нового, политически близкого нацистам государства». «Тяжкие разочарования периода монархической Югославии довели до того, что многие в Хорватии в апреле 1941 г. приветствовали основание НГХ (Независимое государство Хорватия – А.С.)»[16], - с этих слов начинается параграф «”Независимая” Хорватия». Мы полагаем, что фрустрацией, вызванной поражением в Первой мировой войне и его тяжелыми последствиями, можно отчасти объяснить восприятие массами нацистской идеологии в межвоенной Германии. Что касается хорватов, то они, оказавшись в 1918 г. на стороне победителей, даже с учетом пережитого ими в КСХС, не имели причин «разочароваться» настолько, чтобы поддержать террористическую усташескую организацию с ее человеконенавистническими лозунгами. По-видимому, сыграли роль и определенные черты, собственно, хорватского общества. Как, например, присущие ему этнические и религиозные фобии, к которым апеллировала Х(Р)КП, по общему признанию, решившая в 20-30-е гг. задачу национальной консолидации хорватского народа.

Стремление поколебать традиционное представление о том, кто в квислингском квази-государстве был преступником, а кто жертвой, можно усмотреть и в очерке Х. Камберовича. Восстание сербского населения Герцеговины против властей НГХ в июне 1941 г. он объясняет не только насилием со стороны усташей, но и тем, что сербы, в отличие от хорватов и бошняков, «отказывались принять НГХ в качестве государственных рамок, в которых они могли бы строить свое будущее»[17]. Таким образом, если проводить аналогии, опираясь на логику рассуждений сараевского исследователя, то и евреи в Третьем рейхе «отказывались строить в нем свое будущее»…

Нашего несогласия с мнением авторов или их выбором сюжетов и фактографии недостаточно для вынесения окончательного суждения о написанном ими. В конце концов, каждый имеет право на свое видение истории. Более весомое основание для оценки достоверности картины прошлого, представленной в рассматриваемой работе, - существенные фактологические ошибки и несостоятельная аргументация тех или иных тезисов. Пример таковой мы обнаруживаем в очерке, посвященном Боснии и Герцеговине.

Х. Камберович, говоря о положении трех основных конфессий в Королевстве СХС/Югославия, отмечает, что только Сербская православная церковь (СПЦ) могла похвастать «высокой степенью сотрудничества» с властью. Что касается мусульманского духовенства и католической церкви, то они с момента создания государства «выражали ему свою преданность». «Вопреки этому (курсив мой – А.С.), - продолжает автор, - определение статуса католической церкви было сопряжено с многочисленными проблемами, на что указывает провал проекта конкордата с Ватиканом»[18]. И далее: «отдельные религиозные общины, несмотря на формальное равноправие, сталкивались с различными вызовами на местах». За уклончивыми формулировками кроется утверждение, что в Королевстве СХС/Югославия мусульмане и католики – и духовенство, и паства, - фактически подвергались дискриминации. Так ли это, - сложный вопрос, который не уместно разбирать в рамках данной рецензии. Примеры «вызовов», которые приводит автор, не имеют отношения к религиозной принадлежности тех, кто с ними сталкивался. Ясно лишь то, что эпизод с незаконченной парламентской ратификацией конкордата в 1937 г. не может служить иллюстрацией какого-либо ущемления прав «латинян» и магометан, осуществлявшегося правительством «вопреки» их лояльности.

Напомним, что конкордат с Ватиканом разрабатывался еще при жизни короля Александра, стремившегося снискать симпатии католического клира и его паствы. Договор подписан в Риме уже после гибели монарха (в октябре 1934 г.), а одобрен нижней палатой парламента летом 1937 г. СПЦ, недовольная тем, что документ наделял «конкурентов» правами, которыми она сама не располагала, организовала уличные протесты, а также предала анафеме всех, проголосовавших за ратификацию соглашения. На стороне СПЦ выступали сербские оппозиционные партии, ухватившиеся за возможность продемонстрировать непопулярность и нелегитимность премьер-министра М. Стоядиновича. Тот, инициировав процедуру ратификации, руководствовался теми же соображениями, что и покойный король. От последнего этапа утверждения – голосования в Сенате – правительство отказалось, осознав, во-первых, шаткость своих позиций внутри Сербии, и, во-вторых, индифферентность к судьбе конкордата, собственно, масс католиков и их политических представителей. Показательно мнение лидера ХКП В. Мачека: «Если бы я был в правительстве, моим первым предложением стало бы убрать конкордат из повестки дня. Конкордат не нужен ни нам, хорватам, ни сербам»[19].

В целом, политическая жизнь 1930-х гг. стала своеобразным «Бермудским треугольником», в котором авторы потеряли ориентацию. При этом некоторые ошибки – следствие неполноты знаний о сюжетах и посвященной им историографии, тематически и хронологически выходящих за рамки узкой специализации тех, кто их допустил. Другие появились в тексте по причине элементарной небрежности.

Примером первых может служить описание Б. Репе того, как СНП образовала правительственную коалицию с ЮМО и сторонниками М. Стоядиновича: «В 30-е гг. она (СНП – А.С.) стала частью Югославской народной партии, то есть Югославского радикального объединения»[20]. В данном предложении сразу несколько ошибок. Во-первых, автор, по-видимому имел в виду не маргинальную крайне-правую Югославскую народную партию, а Югославскую национальную партию (ЮНП), основанную по указанию короля Александра. Предположим, что Народная партия появилась в тексте из-за некорректного перевода со словенского на сербский. Так или иначе, СНП не имела никакого отношения ни к «народникам», ни к ЮНП, которая поначалу носила громоздкое название «Югославская радикально-крестьянская демократия». А. Корошец понимал бесперспективность попытки расширить социальную базу терявшего популярность диктаторского режима путем создания массовой проправительственной организации. Поэтому, дабы не участвовать в заведомо провальном деле, он дальновидно вышел из кабинета министров и присоединился к оппозиции. Во-вторых, Югославское радикальное объединение (ЮРО), в которое летом 1935 г. вошли словенцы и мусульмане, не было преемницей ЮНП, а создавалось в пику ей и вместо нее. Марионетка короля ЮНП утратила свои позиции после его гибели, а ЮРО формировалась другими людьми и обслуживала интересы следующего правителя - князя-регента Павла. ЮНП твердо придерживалась идеологии национального унитаризма, в то время как ЮРО, сохраняя ей верность на словах, на практике перестала ею руководствоваться. За ревизионизм ЮРО неизменно подвергалась критике со стороны теперь уже оппозиционной ЮНП.

Латинка Перович, описывая последние парламентские выборы, состоявшиеся в Королевстве Югославия в декабре 1938 г., утверждает, что «избирательная победа хорватской и сербской оппозиции… предоставила князю Павлу возможность ввести в правительство Драгишу Цветковича - политика малоизвестного, но готового к поиску компромисса с хорватами»[21]. На самом деле, Д. Цветкович к февралю 1939 г., когда Павел назначил его главой кабинета, уже 3 с лишним года (с конца 1935 г.) был министром социальной политики, и его хотя бы поэтому нельзя считать «малоизвестным». Кроме того, за свою политическую карьеру он несколько раз избирался мэром крупного города Ниш, а в 1928 г. ему принадлежал портфель министра по делам религии в правительстве А. Корошеца. И, наконец, Объединенная оппозиция не выиграла, а проиграла последние в королевской Югославии выборы. Список во главе с В. Мачеком получил 44,9% голосов, а за ЮРО проголосовало 54,09% избирателей. Согласно действовавшему избирательному закону, партии власти достался 301 мандат, а оппозиции – всего 64.

Далее Л. Перович останавливается на государственном перевороте, состоявшемся 27 марта 1941 г., в результате которого был смещен князь-регент Павел, а правительство от имени короля Петра II сформировал генерал Д. Симович. При этом утверждается, что только Сима Чиркович - «единственный из сербских историков»[22] - обратил внимание на то обстоятельство, что новое правительство не отозвало подпись свергнутой власти под договором о присоединении Югославии к Тройственному пакту (25 марта 1941 г.). Во-первых, С. Чиркович не только не единственный, но и, разумеется, далеко не первый, кто отметил сей факт[23]. Во-вторых, недоумение вызывает обращение к книге выдающегося медиевиста[24], которую он написал, дабы в общих чертах и в доступной форме познакомить широкую зарубежную аудиторию с сербской историей от средневековья до наших дней. В блестящей работе, в переводе которой на русский язык нам посчастливилось участвовать (главы 5-8 из 8), описываются, помимо прочего, и события эпохи мировых войн. Однако, от этого С. Чиркович не становится специалистом по новейшей истории, на мнение которого стоило бы ссылаться, когда речь заходит о ситуации в Югославии накануне нападения нацистской Германии (апрель 1941) или о Салоникском процессе над тайной офицерской организацией «Черная рука» (1916-1917). Л. Перович решила иначе. Поэтому в ее текст перекочевало ошибочное утверждение Чирковича, что полковник Драгутин Димитриевич-Апис «предстал перед военным судом по обвинению в якобы планировавшемся покушении на принца-регента Александра»[25]. На самом деле, по версии трибунала, покушение не «планировалось», а уже состоялось летом 1916 г.

При описании событий Второй мировой войны Л. Перович также излишне полагается на работы тех, чье мнение либо не может считаться вполне квалифицированным, либо устарело вместе с идеологией, которой оно было продиктовано. К 2017 г. отечественными и белградскими историками[26] доказана несостоятельность позаимствованного из все той же книги С. Чирковича[27] расхожего мифа о том, что «Сталин попросил руководство партизанского движения, чтобы в освобождении Белграда участвовали части Красной армии»[28]. А утверждение, будто четники Дражи Михайловича ничуть не меньшие злодеи, чем усташи[29], едва ли выглядит более убедительным от того, что его подкрепляет ссылка на одну лишь опубликованную в 1983 г. книгу Б. Петрановича с красноречивым названием «Революция и контрреволюция в Югославии»[30].

         Как уже было сказано выше, проявления неосведомлённости следует отличать от ошибок и неточностей, допущенных по невнимательности. От последних не застрахован никто, и на их основании нельзя ставить под сомнение чью-либо квалификацию. Однако мы вправе более придирчиво подходить к коллективному труду, за составление которого отвечает редколлегия в составе 6 человек. Приходится констатировать, что небрежность характеризует редакторскую работу, следов которой нет как раз в тех местах, где она абсолютно необходима. В результате Х. Камберович, написавший политическую биографию главы ЮМО Мехмеда Спахо, указывает, что тот вступил в союз с М. Стоядиновичем и А. Корошецем[31] в 1936 г., а не в 1935 г., как было на самом деле. А И. Гольдштейн «забывает» о выборах 1938 г. и приписывает их последствия предыдущей избирательной кампании. В параграфе «Покушение на короля и Соглашение Цветкович-Мачек» загребский историк в одном абзаце сообщает о выборах 1935 г., в следующем - о последовавшей «вскоре после этого» встрече В. Мачека с князем Павлом, в ходе которой тот отверг требование хорватов «назначить новые выборы», а в третьем – уже о Соглашении и создании Бановины Хорватия в сентябре 1939 г.[32] Отметим, что в другой книге хорватского исследователя[33] декабрьские выборы 1938 г. упоминаются.

Кроме того, в разных главах при описании сугубо формальных сторон одних и тех же исторических явлений встречаются неуместные разночтения. Например, Х. Камберович указывает следующий состав Государства словенцев, хорватов и сербов, возникшего на развалинах Австро-Венгрии и просуществовавшего пару месяцев: Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина[34]. А по словам И. Гольдштейна, Государство СХС «охватывало Словению, Хорватию, БиГ и Воеводину»[35]. В результате, читателю удается преодолеть замешательство только к последнему во II разделе очерку, написанному М. Бешлиным[36]. После подробного описания обстоятельств самостоятельного присоединения Воеводины к Сербии становится ясно, что прав Х. Камберович.

         Единообразия нет и там, где оно обязательно должно присутствовать в любой коллективной работе, а именно - в справочном аппарате. Полноценно – со сносками и списком не/опубликованных источников и литературы в конце текста – его оформили только трое. Остальные ограничились «библиографией». Подход к ее составлению вызывает определенные вопросы. С учетом просветительского назначения труда было бы логично, если бы «молодые генерации» узнали о наиболее «свежих» и актуальных в научном плане работах по соответствующей тематике. Однако практика подтверждает справедливость слов Д. Роксандича, что пост-югославские историки плохо знакомы с тем, «что в мире происходит в сфере их профессиональных интересов». Например, если судить, по «библиографиям», российская сербистика/югославистика либо «прошла мимо» авторского коллектива, либо воспринимается им как абсолютно незаслуживающая упоминания. Игнорируются даже те отечественные исследователи, работы которых, будучи переведенными на сербский язык, стали вехами в развитии, собственно, сербоязычной историографии. В частности, в параграфах, посвященных сербской истории последней четверти XIX в., присутствуют ссылки на С. Чирковича[37], но не на куда более уместного А.Л. Шемякина[38].

Итак, участники проекта облегчили себе задачу и перечислили только то, что им пригодилось. Но и с этим не все вышло гладко. В очерках, по крайней мере, двух авторов - Х. Камберовича[39] и Л. Перович[40] – присутствуют цитаты из книг, которых нет в составленных ими списках. А ведь речь идет о важнейших источниках – мемуарах Ивана Мештровича[41] и ежегодных отчетах посольства Великобритании в Белграде, опубликованных под редакцией Ж. Аврамовского[42].

В библиографиях авторы использованных книг указаны в алфавитном порядке – по первым буквам фамилий. Но есть и два исключения. М. Бешлин за основу очередности взял не фамилии, а имена. Черногорский историк Шербо Растодер перечислил книги совершенно произвольно, не оглядываясь на алфавит или на год издания[43]. В излишнем педантизме нельзя упрекнуть и И. Гольдштейна, который не указал ни имен, ни даже инициалов, ни полных названий книг, ни места и времени публикации. Достаточно фамилии, первых двух слов из заголовка и номера страницы. Последний, впрочем, неизвестно, к чему относится в тексте, лишенном ссылок. Например, хорватский исследователь первым ссылается на известный опус Рудольфа Бичанича: «Bićanić, Ekonomska podloga, 70»[44]. Вторым ее указывает Владимир Глигоров: «Bićanić, R, Ekonomska podloga hrvatskog pitanja. Zagreb 2004 (prvo izdanje 1933)»[45].

Таким образом, то, как в рецензируемой работе описано пребывание югославянских народов в Королевстве СХС/Югославия, едва ли приближает к цели, оговоренной на первых страницах. К слабым сторонам второго раздела можно отнести то, что его главы – ни по отдельности, ни в совокупности – не позволяют даже в общих чертах реконструировать хронологию основных событий межвоенного времени, в чем была бы заинтересована целевая аудитория издания. Кроме того, вместо анонсированной «множественности интерпретаций» и критического переосмысления результатов национальных историографий читателю предлагается воспроизведение стереотипов, которые сформировались в их рамках. Эти стереотипы – плод идеологизированного морализаторского подхода, руководствуясь которым исследователь озабочен не столько установлением логики и закономерностей неоднозначных процессов, сколько распределением исторических персонажей по категориям: «реакционный» и «прогрессивный», «угнетатель» и «угнетаемый», «централист» и «федералист» и т.д. Показательны заголовки глав и параграфов: «Сопротивление централизму»; «Эксплуатация в централистской Югославии»; «Борьба за автономию»; «Деструкция автономии»; «Против колониального статуса»; «Разочарование в новом государстве» и т.п. Восприятие авторами подобного упрощенного видения прошлого, сознательное или несознательное, облегчает задачу написания «обзора» событий, знания о которых недостаточны.

Однако, все вышесказанное не означает, что ничто в рассматриваемом труде не заслуживает высокой оценки. Научным критериям соответствуют главы и параграфы, которые, во-первых, освещают тематику, относящуюся к «узкой» специализации исследователей. Во-вторых, те, в которых при описании недавнего прошлого авторы идут наперекор сегодняшнему политико-идеологическому «мейнстриму», обусловленному интересами правящих националистических кругов отдельных пост-югославских республик.

В активе Х. Камберовича – описание взаимоотношений политической элиты Боснии и Герцеговины с контрагентами в Загребе и Белграде на протяжении короткого, но содержательного отрезка времени между распадом Австро-Венгрии и формированием Югославии. По сравнению с несколькими страницами, посвященными 1920-30-м гг., параграф «Между Государством СХС и Королевством СХС» отличает внутренняя логика и, следовательно, убедительность повествования, а также, что показательно, больший объем[46]. Ценность представляет изложение Л. Перович сербской истории, во-первых, последней четверти XIX в. и, во-вторых, второй половины ХХ в.[47]

Проявлением принципиальности можно считать вывод И. Гольдштейна, что одной из причин роста «этно-национализма» в СФРЮ и «распада федерации» в начале 1990-х гг. стала «слабо развитая политическая культура - как в Хорватии, так и на всем югославском пространстве. Общество стало заложником “авторитарности массы”, то есть его представители действовали не как личности, а как масса»[48].

Несомненным вкладом в изучение югославской истории стал третий раздел труда, посвященный социокультурной и экономической проблематике. Особого упоминания заслуживают очерки Срджана Милошевича и Мити Великони. Белградскому исследователю следует отдать должное, во-первых, за то, что он акцентирует внимание на расхождении между «крестьянской» риторикой/идеологией межвоенных политических представителей югославян и реальным положением села в королевстве[49]. Во-вторых, - за оппонирование ныне распространенному и лишенному научных оснований тезису об изначальной обреченности Югославии «как государственного проекта»[50] (С. 17). Профессор Люблянского университета рассматривает историческую память югославян о своем бывшем совместном государстве как важнейший и, потенциально, позитивный фактор их взаимоотношений в настоящем и будущем[51].

 

Библиография / References

Jugoslavija u istorijskoj perspektivi. Beograd: Helsinški odbor za ljudska prava u Srbiji, 2017.

Roksandić D. Predgovor. Jugoslavija iz različitih uglova. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi…

Biserko S. Reč izdavača. Zašto ovaj projekat. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Perović L. Srbi i Srbija u novovekovnoj istoriji. Iskustvo sa drugim narodima. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Bešlin M., Milošević S. Uvod. Multiperspektivnost (Post)jugoslovenskih istorija. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Repe B. Slovenija i Slovenci u Jugoslaviji. Zašto su ušli i zašto su izašli: tri slovenačke odluke o jugoslovenstvu. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Kamberović H. Bošnjaci, Hrvati i Srbi u Bosni i Hercegovini i u Jugoslaviji. U stalnom procepu. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Goldstein I. Hrvatska i Hrvati u Jugslaviji. Suprotstavljanje centralizmu. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Шемјакин А. Фебруарска револуција 1917. у Русији, Никола Пашић и Крфска декларација. Србија и Руска револуција 1917. Нове теме и изазови. Тематски зборник радова. Београд. 2017. С. 377

Boban Lj. Maček i politika Hrvatske seljačke stranke 1928-1941. I. Zagreb, 1974.

Stojkov T. Vlada Milana Stojadinovića (1935-1937). Beograd, 1985.

Petranović B. Istorija Jugoslavije 1918-1978. Beograd, 1981.

Поповић Н.А. Слободан Јовановић и југословенска држава. Београд, 2003.

Ćirković S.M. The Serbs. Oxford: Blackwell Publishing Ltd., 2004.

Чиркович С.М. История сербов. М., 2009.

Гибианский Л.Я. Возникновение новой югославской государственности. Югославия в ХХ веке: Очерки политической истории. М.: Индрик, 2011.

Тимофејев Алексеј. Руси и Други светски рат у Југославији : утицај СССР-а и руских емиграната на догађаје у Југославији 1941-1945. Београд, 2011.

Petranović B. Revolucija i kontrarevolucija u Jugoslaviji (1941– 1945.). I-II. Beograd, 1983.

Goldstein I. Hrvatska 1918-2008. Zagreb, 2008.

Bešlin M. Vojvodina u Jugoslaviji. Borba za autonomiju. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Meštrović I. Uspomene na političke ljude i događaje. Zagreb, 1969.

Avramovski Ž. Britanci o Kraljevini Jugoslaviji. Godišnji izveštaji britanskog poslanstva u Beogradu. Knj. 2 (1931-1938). Beograd-Zagreb, 1986.

Rastoder Š. Crna Gora I Crnogorci u Jugoslaviji. Gubitak državnosti i njena obnova. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Gligorov V. Jugoslavija i razvoj. Korist i troškovi – ključna tema sporenja. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Milošević S. Društvo Jugoslavije 1918-1991. Od stagnacije do revolucije. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

Velikonja M. Načini sećanja na Jugoslaviju. YU-retrovizor. Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

 

[1] Jugoslavija u istorijskoj perspektivi. Beograd, 2017.

[2] Roksandić D. Predgovor. Jugoslavija iz različitih uglova // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi… S. 13.

[3] Biserko S. Reč izdavača. Zašto ovaj projekat // Ibid. S. 10.

[4] Ibid. 11.

[5] Roksandić. D. Op. cit. S. 35.

[6] Ibid. S. 32-33.

[7] Perović L. Srbi i Srbija u novovekovnoj istoriji. Iskustvo sa drugim narodima // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi… S. 226.

[8] Bešlin M., Milošević S. Uvod. Multiperspektivnost (Post)jugoslovenskih istorija // Ibid. S. 21.

[9] Repe B. Slovenija i Slovenci u Jugoslaviji. Zašto su ušli i zašto su izašli: tri slovenačke odluke o jugoslovenstvu. // Ibid. S. 197.

[10] Kamberović H. Bošnjaci, Hrvati i Srbi u Bosni i Hercegovini i u Jugoslaviji. U stalnom procepu. // Ibid. S 79.

[11] Repe B. Op. cit. S. 197, 185.

[12] Goldstein I. Hrvatska i Hrvati u Jugoslaviji. Suprotstavljanje centralizmu // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi... S. 116-117.

[13] Шемјакин А. Фебруарска револуција 1917. у Русији, Никола Пашић и Крфска декларација. Србија и Руска револуција 1917. Нове теме и изазови. Тематски зборник радова. Београд. 2017. С. 377.

[14] Goldstein I. Op. Cit. S. 121-122.

[15] Ibid. S. 124.

[16] Ibid. S. 129. Слово «разочарование» встречается в очерке 5 раз.

[17] Kamberović H. Op. Cit. S. 71.

[18] Ibid. S. 65.

[19] Цит. по: Boban Lj. Maček i politika Hrvatske seljačke stranke 1928-1941. I. Zagreb, 1974. S. 288; см. также: Stojkov T. Vlada Milana Stojadinovića (1935-1937). Beograd, 1985. S. 209-223.

[20] Repe B. Op. cit. S. 186.

[21] Perović L. Op. cit. S. 230.

[22] Ibid. S. 231.

[23] Petranović B. Istorija Jugoslavije 1918-1978. Beograd, 1981. S. 180; Поповић Н.А. Слободан Јовановић и југословенска држава. Београд, 2003. C. 239.

[24] Ćirković S.M. The Serbs. Oxford: Blackwell Publishing Ltd., 2004. Р. 268.

[25] Чиркович С.М. История сербов. М., 2009. С. 316-317; Perović L. Op. Cit. S. 224.

[26] Гибианский Л.Я. Возникновение новой югославской государственности. Югославия в ХХ веке: Очерки политической истории. М.: Индрик, 2011. С. 497-498; Тимофејев Алексеј. Руси и Други светски рат у Југославији : утицај СССР-а и руских емиграната на догађаје у Југославији 1941-1945. Београд, 2011. С. 321-322.

[27] Чиркович С.М. Указ. Соч. С. 347.

[28] Perović L. Op. Cit. S. 235.

[29] Ibid. S. 233.

[30] Petranović B. Revolucija i kontrarevolucija u Jugoslaviji (1941– 1945.). I-II. Beograd, 1983.

[31] Kamberović H. Op. cit. S. 68.

[32] Goldstein I. Op. cit. S. 127-128.

[33] Goldstein I. Hrvatska 1918-2008. Zagreb, 2008. S. 187.

[34] Kamberović H. Op. cit. S. 61.

[35] Goldstein I. Hrvatska i Hrvati u Jugoslaviji… S. 117.

[36] Bešlin M. Vojvodina u Jugoslaviji. Borba za autonomiju //Jugoslavija u istorijskoj perspektivi... S. 284-285.

[37] Perović L. Op. cit. S. 215.

[38] http://inslav.ru/people/shemyakin-andrey-leonidovich

[39] Kamberović H. Op. cit. S. 59.

[40] Perović L. Op. cit. S. 226.

[41] Meštrović I. Uspomene na političke ljude i događaje. Zagreb, 1969. S. 64.

[42] Avramovski Ž. Britanci o Kraljevini Jugoslaviji. Godišnji izveštaji britanskog poslanstva u Beogradu. Knj. 2 (1931-1938). Beograd-Zagreb, 1986. S. 145.

[43] Rastoder Š. Crna Gora I Crnogorci u Jugoslaviji. Gubitak državnosti i njena obnova // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi... S. 108-114.

[44] Goldstein I. Hrvatska i Hrvati u Jugoslaviji… S. 146.

[45] Gligorov V. Jugoslavija i razvoj. Korist i troškovi – ključna tema sporenja // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi... S. 413.

[46] Kamberović H. Op. cit. S. 58-64.

[47] Perović L. Op. cit. S. 217-221, 235-247.

[48] Goldstein I. Hrvatska i Hrvati u Jugoslaviji… S. 144.

[49] Milošević S. Društvo Jugoslavije 1918-1991. Od stagnacije do revolucije // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi S. 335.

[50] Bešlin M, Milošević S. Op. cit. S. 17.

[51] Velikonja M. Načini sećanja na Jugoslaviju. YU-retrovizor // Jugoslavija u istorijskoj perspektivi...

102