Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Шубин А.В. "Бурные шестидесятые" противостояли мировому порядку, где два империалистических центра разделили сферы влияния и договорились меряться силами только на периферии


1968-й год как феномен мировой истории и актуальность его наследия и опыта в наши дни – тема беседы Александра Стыкалина с известным историком и левым политическим мыслителем Александром Шубиным.

 

А.С. 10 лет назад, осенью 2008 г., когда отмечалось 40-летие чехословацких событий 1968 г., видный деятель Пражской весны коммунист-реформатор Ч. Цисарж в своем заочном обращении к участникам большой юбилейной научной конференции в Институте славяноведения РАН писал о том, что истоки тех событий восходят к временам окончания Второй мировой войны, когда державы-победительницы договорились о разделе сфер влияния в Европе. Будучи включенной в советскую сферу интересов, Чехословакия разделила судьбу ряда других стран. Особенно негативные последствия конкретно для развития Чехословакии имела ее реиндустриализация начала 1950-х годов в соответствии с выпавшей на долю этого государства определенной функцией в системе экономических связей в формирующемся советском блоке. Вследствие отказа от участия в плане Маршалла страна фактически исключается из западной системы экономических связей. Известно, в частности, что торговый оборот Чехословакии с западными странами начиная с 1947 г. за считанные годы сократился примерно с 70%  до 20%. Всё это сопровождалось волюнтаристской ломкой традиционной структуры ее индустрии и в конечном итоге привело к торможению развития, к резкому отставанию от стандартов уровня жизни населения тех развитых стран, с которым чехи и, может быть в меньшей степени словаки, привыкли себя сравнивать. В результате были во многом и быстро утрачены притягательность советского опыта и авторитет СССР в глазах немалой части чехов и словаков, обусловленные решающим вкладом Советского Союза в разгром нацистского вермахта, поработившего Чехословакию в 1938-1939 гт. Согласны ли Вы с тем, что вследствие раздела сфер влияния в условиях биполярной системы стране была со всей неминуемостью навязана сталинская модель и, таким образом, именно к 1945 г. генетически восходит ее стагнация, сделавшая необходимой предпринятую в 1968 г. попытку коренного реформирования системы? Никакой иной альтернативы развития для страны после 1945 г. фактически не было?

А.Ш.: Цисарж – часть политического поколения, травмированного поражением «социализма с человеческим лицом». Это явление хорошо известно и нам – после неудачи Перестройки многие видные шестидесятники бичевали себя за «наивные» идеи демократического социализма, которые их вдохновляли в прошлом. Теперь они предпочитали обсуждать события в более простых категориях геополитической борьбы и национальных интересов. Демократический социализм и идейный потенциал 1968 года (не только чехословацкого, но и западного) – это проблематика более высокого порядка, поиск пути в будущее, который преодолеет проблемы индустриального общества как в западном, так и в восточном его вариантах. Суть феномена массовых движений 1968 года и «бурных шестидесятых» в целом была не в разделе сфер влияния в 1945 г., который чехословацкие реформаторы воспринимают теперь как негативный фактор. А ведь значительная часть граждан Чехословакии поддержала коммунистов в 1945-1948 гг.

В 1968 году люди, жившие в западном варианте индустриального общества, тоже были им недовольны. В 1968 г. отставание ЧССР от таких европейских капиталистических стран, как Португалия или Греция, а в чем-то и Италия или Франция, было не очевидно. А уж для Словакии ремодернизация, по поводу которой так печалится Цисарж, была воротами в индустриальное общество, плодами которого она пользуется и сейчас, несмотря на частичную деиндустриализацию в рамках ЕС. Если бы линия раздела сфер 1945-1948 гг. прошла восточнее, Чехословакия вряд ли обогнала бы Германию. В этом случае ей предстояло стать полупериферийной капиталистической страной, и в 1968 г. Цисарж тоже был бы недоволен ситуацией – как и миллионы жителей Европы и Америки к западу от Судет и Эльбы.

Трудно согласиться и с тем, что к 1968 г. в ЧССР и СССР существовала сталинская модель. Общество «государственного социализма» эволюционировало и с 1953 г. проделало большой путь – в том числе и в направлении расширения сфер свободы. В 60-е гг. обе системы индустриального общества вошли в полосу кризиса, и люди искали альтернативу своим системам по обе стороны от ржавеющего «железного занавеса».

 

А.С. Большинство из «архитекторов Пражской весны» были изначально убежденными коммунистами. Их привело в коммунистическое движение (что признавали в своих мемуарах З. Млынарж, О. Шик и другие) разочарование в ценностях западных демократий вследствие их мюнхенского соглашения (или, как у нас было более принято говорить, «сговора») с Гитлером, рокового для судеб Первой Чехословацкой республики, едва ли не наиболее совершенного детища в целом очень несовершенной Версальской системы. Эти люди поддержали (иногда пассивно, но чаще очень активно) февральский путч 1948 г., приведший в конечном итоге к установлению в стране жесткой диктатуры сталинского типа. Но осознав тупиковость избранной модели, а тем более ее полное несоответствие национальным демократическим традициям, интеллектуалы социалистической ориентации (включая наиболее просвещенную часть партократии) взяли на себя ответственность за развитие страны на новой основе, стали инициаторами и важнейшей движущей силой реформаторских процессов. Не порывая при этом с идеей социализма. В то время «никто из нас не требовал возврата к капиталистической системе, поскольку мы сами еще застали и испытали на себе ее недостатки», – писал позже О. Шик. Можно ли говорить о том, что реформизм Пражской весны явился серьезным актом самокритики и расчета с прошлым для того поколения чешской демократически настроенной интеллигенции, которое, разочаровавшись в прежнем опыте воплощения социалистических доктрин, предприняло свою собственную попытку «обвенчать» идею социализма с демократическими ценностями и институциями?  Есть ли аналогии в истории других стран?  

 

А.Ш.:

«Пражская весна» – это поздняя попытка соединить демократические и социалистические начала. Изначально социалистическая идеология и была демократической. Большинство социалистов до 1917 г. не мыслили социализм без демократии, считали, что если нет демократии, то нет и социализма. Когда социалисты приходили к власти, будь то Парижская коммуна 1871 г. или дооктябрьский период революции в России в 1917 г. – они были демократами. Капитализм трудно преодолеть по демократическому пути, но без демократии социалистическое общество невозможно по определению. В этом отношении провозглашение Сталиным построения в СССР социализма было актом самозванства. Возникшее там общество имело мало общего с социалистической моделью бесклассового общества. В СССР и ЧССР возник не социализм, а индустриальное общество с основами социального государства. В этом отношении «Пражская весна» – возвращение к основам социалистической теории, попранным в 20-30-е гг. ХХ в. Реформаторы хотели не потерять достигнутого уровня социальной защиты, дополнив ее тем, что в теории является обязательным критерием социалистического общества – народовластием, эффективностью, высоким уровнем благосостояния.

 

А.С. Исходным импульсом Пражской весны стало стремление рационализировать экономику. Правда, этим партийные реформаторы не ограничивались. Программа действий КПЧ, разработанная ими и уже весной 1968 г. начавшая внедряться в практику, включала в себя расширение свободы печати, активизацию общественных организаций, перенесение многих функций с центральных органов власти на местные. Не думая о демонтаже однопартийной системы, а тем более о выходе страны из советского блока, инициаторы Пражской весны вместе с тем стремились сделать систему более эффективной, отвечающей запросам общества и его демократическим традициям. Причем начавшиеся реформы быстро породили общественные процессы, далеко перешагнувшие рамки компартии и подрывавшие ее прежнюю монополию на выражение многообразных общественных интересов. Возникают внесистемные дискуссионные клубы и форумы не просто для критики прежней политики, но для инициирования реформаторских предложений. В некоторых случаях они стали артикулировать точки зрения, альтернативные коммунистической идеологии. Процесс регенерации имевшихся в Чехии традиций гражданского общества, придавленных в конце 1940-х годов коммунистической диктатурой, но не уничтоженных, набрал летом 1968 г. собственную, независимую от партийного руководства динамику, а лидеры КПЧ во главе с А. Дубчеком, опьяненные своей популярностью, невиданной в этой стране для коммунистических политиков, не хотели идти против течения даже под сильным давлением Кремля. Даже такой всегда дистанцировавшийся от коммунистической идеологии человек как Вацлав Гавел говорил в своих интервью, вошедших в книгу «Заочный допрос», что развитие гражданского общества с характерным для него плюрализмом объединения людей снизу как фиксации многообразных общественных интересов (фиксации совсем не обязательно на политическом уровне) не только подталкивало власть к реформам, но на определенном этапе могло стать гарантом необратимости перемен. «Именно потому, – писал он, – что процессу обновления не хватило времени для того, чтобы это поле возникло в такой широкой, а значит, и неуправляемой пестроте, которая бы соответствовала реальному потенциалу общества, могло быть все так быстро и так сурово подавлено». Процессы обновления охватили и компартию. Она, конечно, не поспевала за все более радикализирующимся обществом, но, дав толчок к размыванию тоталитарных основ системы, все же и сама медленно трансформировалась под давлением снизу в партию парламентского типа, готовую бороться за мандат избирателей в честной конкуренции с другими политическими силами (что в корне противоречило традиционным большевистским представлениям об авангардной роли партии). Качественные изменения в КПЧ отразил ее так называемый "высочанский" съезд, осудивший военную акцию 21 августа. Хотелось бы поговорить о нереализованных возможностях Пражской весны как массового спонтанного и незаформализованного общественного движения. Каков был главный вектор разбуженной политической активности масс и каковы были перспективы поступательного внутриполитического развития Чехословакии, пресеченные грубым вмешательством союзников?  Какой социальный проект возник на горизонте общественных ожиданий и мог быть реализован в случае невмешательства? Возобладали бы со временем в развитии антисоциалистические тенденции? Были бы коммунисты-реформаторы в скором времени со всей неминуемостью сметены более радикальной и уже антикоммунистической волной? А с другой стороны, правы ли были Дубчек и люди его команды, пойдя под диктатом Москвы (пусть в интересах спасения части реформ) на компромисс и тем самым способствовав демобилизации и деморализации гражданского общества, в течение первой недели после ввода войск, по словам Гавела, «демонстрировавшего чудеса изобретательности» в пассивном сопротивлении громадной военной силе? Было ли правильным с прагматической точки зрения, говоря языком революционной теории, термидоризировать массовое демократическое движение?

 

А.Ш.: Попытки повысить эффективность экономики предпринимались в ЧССР, да и в СССР до 1968 г. Позднее такая же последовательность возникла во время Перестройки – сначала советское руководство пыталось проводить авторитарную модернизацию, и когда она стала заходить в тупик – обратилось к ресурсу демократических преобразований, которые должны были вдохновить интеллигенцию. Без интеллигенции нельзя решать задачи нового этапа преобразований, связанные уже с постиндустриальной проблематикой, а заинтересовать интеллигенцию можно свободой творчества, информации, участием в решении дел страны. Но этот путь связан со множеством опасностей и трудностей, которые реформаторы в ЧССР и СССР плохо себе представляли. И Горбачев, и «опьяненный» Дубчек были хорошими аппаратными игроками, но не умели работать с массами, которые стали быстро выходить из-под контроля. Регенерация гражданского общества произошла в СССР достаточно быстро, хотя традиция была разрушена еще в 20-е годы. Дело, видимо, не в давности традиции. Интеллигенция думала, что она – это общество, а общество оказалось сложнее, многофакторнее. Другой силой, которая в СССР повела себя не так, как виделось реформаторам, была бюрократия. Горбачев переиграл консервативную часть бюрократии, но другая была радикальнее его, стремясь распилить государственную собственность на частные кусочки, а центральную власть – на региональные куски. В этом смысле Дубчеку даже повезло, что его «перестройка» была искусственно сорвана. В случае ее углубления образ «Пражской весны» не был бы таким красивым – начался бы неизбежный кризис реформ. Кризис реформ, проводившихся по такому пути, мы видели в СССР, а в 1968 г. по этому пути шла ЧССР.

Альтернатива была та же: или демократический социализм, то есть вариант принципиально нового, по сути постиндустриального общества, либо – капитализм. Но не зрелый капитализм, а периферийный, маргинальный, вечно догоняющий и обслуживающий капиталистическое «ядро». Срыв пути к постиндустриальному обществу ведет к откату, но это может быть откат и к периферийному капитализму. Такой вариант развития событий был весьма вероятен, если бы ЧССР развивалась не в сфере влияния СССР.

Если бы советское руководство было более открыто смелым экспериментам, у ЧССР был шанс создать «вторую Финляндию» и «вторую Швецию» в одном лице, показав путь всему социалистическому лагерю к более гибкому и эффективному социальному государству. Но такое общество стремится к политической нейтральности в Холодной войне. То есть условием успеха проекта была другая международная ситуация (Горбачев через двадцать лет ее создал). Если бы в Москве сидели смелые игроки, они бы активно помогли революционным движениям во Франции, Италии и ФРГ и могли бы разменять нейтрализацию ЧССР на нейтрализацию, например, ФРГ. Это была бы рискованная игра. Но кремлевские руководители мыслили не категориями мировой революции, а мотивами имперской безопасности. После ввода войск ОВД в Чехословакии уже не было перспективы создания альтернативной модели социализма, а просто сопротивление при таком соотношении сил было бесперспективно. Чехословакия и при капитуляции Дубчека показала миру пример ненасильственного сопротивления. В 1989-1990 гг. Дубчек снова был популярен – ему простили прошлую слабость.   

 

А.С. В Кремле, хотя и экспериментировали в середине 1960-х годов с половинчатыми экономическими, так называемыми «косыгинскими реформами», вместе с тем, несомненно, опасались любых далеко идущих системных реформ, способных пересмотреть прежний бесконтрольный характер власти узкого руководства КПСС, а потому ставили всевозможные преграды проникновению в СССР разного рода идей «социализма с человеческим лицом». Л.И. Брежнев, еще за два года до Пражской весны, летом 1966 г. присутствовавший на XIII съезде КПЧ, уже в то время сделал свои выводы из звучавшей критики А. Новотного. По свидетельству А.Е. Бовина, он говорил тогда в узком кругу работников аппарата ЦК КПСС: «Вы видите, что атаки идут не столько на Новотного, сколько затрагивают совершенно другие вопросы: какая-то свобода, демократия, либерализация... Нам и себя оградить надо».    Однако помимо охранительно-идеологических соображений существовали геостратегические, и позицию Москвы в ходе эскалации чехословацкого кризиса нельзя рассматривать в отрыве от баланса сил между двумя противостоящими военными блоками. Специфика Чехословакии заключалась в том, что, непосредственно гранича с западными странами, прежде всего с ФРГ, она не имела на своей территории частей Советской Армии: советские войска стояли по флангам – в Польше, ГДР, Венгрии, а по центру, как образно заметил один из исследователей, «зияла дыра», по мнению советских лидеров, «опасно открывая коридор к границам оплота социализма». Речь, таким образом, должна была идти о выравнивании рубежей обороны советского лагеря. Так вот, говоря о мотивах действий советских лидеров, чего все-таки было больше: боязни инфицировать советское общество идеями пражского реформизма или все же желания заполнить «чехословацкую брешь» в оборонительной системе и Пражская весна явилась прежде всего удобным поводом и идеологическим прикрытием для ввода войск в Чехословакию в целях решения сугубо военно-стратегических задач? А может быть Советскому Союзу для поддержания имиджа великой державы было необходимо время от времени демонстрировать свою силу, а утрата влияния на Ближнем Востоке вследствие «шестидневной войны» 1967 г. делала эту задачу особенно насущной?

 

А.Ш.: «Бесконтрольная власть узкого руководства КПСС» к середине 60-х гг. уже была изрядно размыта и распределена по разным слоям и секторам бюрократии. В этом состояла брежневская «забота о кадрах». И реформы в ЧССР сначала воспринимались не только с тревогой, но и с интересом, как возможность локально поэкспериментировать с более радикальным вариантом советской экономической реформы и с умиротворением интеллигенции вдохновляющими лозунгами обновления социализма. Условие эксперимента – он должен был проходить без угрозы Варшавскому договору.

«Инфицировать» советское общество было поздно – там уже были диссиденты и шестидесятники, которым Дубчек не мог сообщить что-то новое. Уже существовала и Югославия как радикальный вариант «косыгинских» реформ.

Дубчеку сначала благоволил Брежнев, экспериментам не были чужды Кадар и Гомулка. Ближневосточный конфликт в судьбе ЧССР, на мой взгляд, не играл существенной роли. Тогда войска нужно было вводить не в ЧССР, а в Румынию. Главным мотивом ввода войск была несовместимость чехословацкого эксперимента с ОВД. В середине 1968 г. он был признан неудачным как в Москве, так и в ряде других восточноевропейских столиц. Стало ясно, что политические процессы идут быстрее экономических, и возникает оппозиция, которая ставит внешнеполитические вопросы и которой Дубчек не может управлять.

 

А.С. Недавно наткнулся в РГАЛИ на запись беседы в Союзе писателей СССР с английским писателем-коммунистом Дж. Олдриджем, посетившим Москву в октябре 1968 г. Смотря на «взволнованные лица молодых демонстрантов, жаждущих перемен», говорил писатель, я думаю о том, что «мы, на Западе, сыты по горло вульгарной и пошлой погоней за материальными ценностями. Нас пытаются ослепить “вещами”, как будто человек только этим и живет. Мне кажется, что нам уже становится тошно от переизбытка “вещей”, и наша молодежь чувствует это острее, чем кто бы то ни было. Она тревожно и пытливо заглядывает за ослепительную завесу материальных подачек, чтобы найти то простое, правдивое и высоконравственное, чему стоит посвятить свою жизнь». Так вот западная молодежь, бунтовавшая в Париже и других городах, выступала против той системы и того миропорядка, того потребительского общества и того «культа вещей», которые в целом отнюдь не казались неприемлемыми польской и чехословацкой молодежи, сталкивавшейся в своих странах с совсем иными проблемами и, напротив, как правило, выступавшей под лозунгами, рожденными в русле либеральной идеологии, и прежде всего за приближение общественной жизни своих стран к определенным стандартам политического плюрализма и потребительского благоденствия либерально-западного образца. Я говорю о разновекторности политических устремлений. Хотя шум выступлений молодежи против истеблишмента был услышан «за Берлинской стеной» и обладал силой примера, западные «леваки» при посещении в 1968 г. Праги, насколько можно судить по воспоминаниям, нелегко находили общий политический язык даже с наиболее «продвинутой» и восприимчивой к западной «антикультуре» чешской молодежью, слишком велика была разница между политическими идеалами и программами. А все-таки было хоть что-то общее между молодежным бунтарством 1968 г., условно говоря, по обе стороны Берлинской стены?  И прав ли известный венгерский историк и левый политолог Тамаш Краус, который на одной из конференций в Москве по проблемам «1968 года» говорил о том, что восточноевропейский 68-й год был скорее приспособлением к условиям и ценностям западного буржуазного мира, «капитализма центра»? А как же тогда быть с идеей «социализма с человеческим лицом»? И почему, собственно говоря, свобода СМИ и электоральные технологии развитой демократии западного типа не могут стать неотъемлемым  атрибутом общества, построенного, насколько это возможно, по законам социальной справедливости? Вспоминается в этой связи высказывание европейски известного венгерского политического мыслителя Иштвана Бибо, относящееся еще к первым месяцам после восстания осени 1956 г. в Будапеште: «всё здание свободы, покоящееся на разделении властей, на многопартийных свободных выборах, на гражданских правах и свободах, особенно на свободе печати и мнений, а также на независимости судей и системе правового государства – это не какая-то “буржуазная” надстройка, а просто объективная техника, до сих пор непревзойденная, наиболее развитая техника свободы, преимущество которой рано или поздно можно признать точно так же, как признается преимущество западной шариковой ручки и теории наследственности Моргана, без того, чтобы поставить под угрозу дело социализма». Разве это удивительно, что сытые по горло «техникой» угнетения и подавления мысли молодые люди в Восточной Европе должны были  обратиться к такой «технологии» общественной жизни, которая дает институциональную защиту против всего этого, независимо от приверженности или неприверженности этих людей социалистическим идеалам?    

 

А.Ш.: На мой взгляд, 1968 год во Франции и ЧССР имел один вектор, но из разных точек. Борьба шла против существующей модели индустриального общества. Французы (далеко не только студенты) боролись с западной моделью, а чехи и словаки – с восточной. Французы не собирались отказываться от потребления, они по итогам событий добились больших зарплат и социальных гарантий. Чехи и словаки не готовы были соглашаться на колбасу без свободы. Брежнев был не против того, чтобы в ЧССР потребляли больше, его не устраивала политическая составляющая «Пражской весны», борьба за реальную независимость. Ею, кстати, в XXI веке чехи и словаки опять пожертвовали – в обмен на потребительские ценности.

Если «Красный май» сражался за общество, которого пока нет, за утопию, то «Пражская весна» стремилась к конвергенции всего лучшего, что есть на Западе и Востоке. Сама концепция конвергенции тоже была выдвинута Сахаровым в 1968 г. Потом на эти грабли наступил Горбачев, и выяснилось, что если смешать все лучшее – получится смесь худшего. Худшее смешивается, а соединять лучшее куда сложнее.

Естественно, что, уходя от своей модели, чехи и словаки смотрели на Запад, но в отличие от 90-х гг. еще не хотели его копировать. Надеялись соединить социальные гарантии, государственное регулирование и «свободу СМИ» (этот высокий идеал в реальном Западном обществе далек от воплощения) и западные электоральные технологии (только не демократии, а плюралистичного элитаризма). Это возможно? Конечно – вот в Швеции до некоторой степени соединилось.

Являются ли институты многопартийности, разделения властей, независимость судей и т. д. «фундаментом свободы»? Полагаю, что И. Бибо не там нашел фундамент. Фундамент свободы – в силе гражданского общества, в готовности граждан перманентно защищать свои права – в том числе и против многопартийного государства с разделенными властями. Бибо прав, что многопартийность – не только буржуазная технология. Она – и бюрократическая тоже. И гражданское общество, хотя и с большим трудом, может ей пользоваться. Но все-таки при многопартийности властные и имущественные элиты имеют явное преимущество над обычными гражданами. Хотя государство реальной многопартийности дает больше пространства для борьбы за права обычных людей против властных элит, нельзя путать технику отбора элит с техникой свободы. Например, никто не сомневается в том, что Макрон был избран в соответствии с процедурами плюрализма, но массы французов сегодня бьются на улицах и дорогах против его реформ. И вот это – как раз техника свободы. В 1968 г. ее символом стал «Красный май» во Франции.

 

А.С. К 1968 г. биполярная ялтинско-потсдамская система еще не утратила прочности, продолжая оставаться в силе вплоть до конца 1980-х годов. По замечанию одного из исследователей, довольно вялая реакция на подавление Пражской весны со стороны США, по сути ограничившаяся моральным осуждением, показала, что «Вашингтон на тот момент смирился с разделом мира на сферы влияния и был до поры до времени готов уважать их границы – вне зависимости от того, нарушались ли за этими границами принципы международного права, не говоря уже о правах человека». Дробление советского блока, усиление полицентризма могли бы при тогдашнем соотношении сил между Москвой и Вашингтоном повести только к нежелательной, в том числе и для Вашингтона, дестабилизации в Европе. В свою очередь и западноевропейские политические элиты, с настороженностью наблюдавшие за реакцией Москвы на события в Чехословакии, также в конечном итоге проявили готовность пожертвовать этой страной во имя сохранения стабильности в Европе. Сравнение с Мюнхеном-1938 было бы слишком грубым, однако факт остается фактом:  демонстрация несогласия с акцией пяти стран никак не должна была, согласно общим установкам западных лидеров, довести дело до обострения холодной войны. Скажем больше, президент Франции генерал де Голль, хотя и выражал публично свои симпатии демократическим устремлениям в Чехословакии (ставшим, по его словам, «новым фактором» в Европе), все-таки, находясь под впечатлением грандиозных майских студенческих выступлений в Париже, скорее всего в глубине души даже несколько опасался чехословацкого эксперимента, связывая с его возможным успехом дальнейшее укрепление влияния левых сил в своей стране. Вопрос: более жёсткая позиция Запада могла бы предотвратить военное вторжение? 

 

А.Ш.: Вашингтон в 60-е годы не «смирился с нарушениями международного права», а был одним из активных его нарушителей. Вспомним Индокитай, вторжение в Доминиканскую республику. Так что не Вашингтону было судить СССР. «Бурные шестидесятые» противостояли мировому порядку, где два империалистических центра разделили сферы влияния и договорились меряться силами только на периферии. Ни СССР не собирался помогать Доминикане и тем более революционным парижанам, ни США – вмешиваться в кризисы за ялтинской линией. При этом я согласен, что сравнение с Мюнхеном 1938 г. было бы слишком грубым. В 1968 г. Чехословакию оставили в прежнем положении и не поделили. Это государство было разделено только в 1993 году.

 

 

А.С. Чехословацкие события четче обозначили ранее наметившиеся существенные расхождения между линией ЦК КПСС на откат от идеалов XX съезда и настроениями советской интеллектуальной элиты. Многими своими идеями перекликалась с программными выступлениями пражских реформаторов завершенная в апреле 1968 г. работа А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», ставшая своего рода идейной альтернативой курсу апрельского пленума ЦК КПСС 1968 г. на идеологическое ужесточение, тем более что в самой этой работе говорилось о необходимости поддержать «смелую и очень ценную для судеб социализма инициативу», исходящую из Праги. Разница в ситуациях между двумя странами заключалась в том, что если в Чехословакии реформаторские поиски интеллектуалов были поддержаны в 1968 г. немалой частью партийной элиты, возглавившей движение за реформы, то в СССР (как свидетельствуют среди прочих источников мемуары Г.А. Арбатова, А.Е. Бовина) подобные настроения с определенным сочувствием были встречены лишь наиболее продвинутой частью партократии, не относившейся к самым верхним этажам номенклатуры. А как повлияло подавление Пражской весны на идейную эволюцию наиболее мыслящих представителей тех генераций советской интеллигенции, которые явились непосредственными свидетелями военного вторжения?  

 

А.Ш.: Сомнительно, что можно говорить о явном отходе советского руководства от идеалов ХХ съезда. Это был съезд мирного сосуществования, социальных программ и осуждения репрессивного единовластия главы партии-государства. Все эти основные направления политики сохраняли силу и во второй половине 60-х гг. Брежнев не стал новым Сталиным, взял курс на стабилизацию кадров. Столкновение интеллигенции и власти в середине 60-х гг. по поводу понимания сферы дозволенной свободы не привело к массовым чисткам. Например, после того, как часть фильмов в 60-х гг. оказались на полке, их творцы в большинстве своем остались в профессии. Настроения советской интеллектуальной элиты по этому поводу были различными, и не было единой степени расхождения интеллигенции с позицией власти. Сама эта официальная позиция воспринималась как скорее ритуальная и не соблюдалась даже номенклатурой, которая, как и интеллигенция, то и дело действовала в серой зоне права. Подавление «Пражской весны», как и ряд событий в самом СССР (дело Синявского и Даниэля, например), создавали неприятный диссонанс этому поиску консенсуса в советском обществе. Но в большинстве своем вольномыслящие предпочли не идти на прямую диссидентскую конфронтацию, а работать в имеющемся обществе, постепенно подготавливая изменения, которые считали необходимыми. И брежневское общество подходило для этого часто даже больше, чем хрущевское. Достаточно напомнить, что при Хрущеве гораздо больше сажали за «клевету на советский государственный строй». «Наиболее мыслящие представители» советской интеллигенции в большинстве своем прекрасно освоили эзопов язык. В обычном разговоре в конце 70-х вам могли с улыбкой сказать: «Чехословакия решила уплыть из Варшавского договора, и тогда мы протянули ей руку помощи».

Различие чехословацкой и советской элит было не принципиальным, а стадиальным. Когда потенциал индустриальной модернизации в СССР был исчерпан, когда большинство советских людей стали горожанами во втором поколении, интеллектуальная элита и партийные руководители в СССР стали вести себя, как в ЧССР в 1968 году. Чехословацкий опыт был востребован, но – наряду со многими другими источниками реформаторских и оппозиционных идеологий.

Главное, что было в опыте «Пражской весны» – угроза финала, что в какой-то момент появятся танки, и Горбачев станет Дубчеком. Но когда нечто похожее случилось в 1991 г., события пошли по другому сценарию. Соотношение сил было уже совсем другим, чем в Праге и вокруг нее в 1968 г.

 

А.С. Мы уже коснулись определенной взаимной заинтересованности великих держав в сохранении в условиях острого международного кризиса того биполярного равновесия, которое установилось в 1945 г. Поставим снова чехословацкие события в контекст социальных потрясений 1968 г. на Западе. Западная молодежь бунтовала не только против консервативного мировоззрения родителей, патерналистского государства, но и против основанного на соглашении сверхдержав биполярного мирового порядка, начавшего, по их видению, сдерживать поступательное развитие мировой цивилизации (отсюда и симпатии части политически активной молодежи не только на Западе, но, кстати, и на Востоке Европы к маоизму именно как к своего рода антисистемной силе). Суть происходящего на Западе хорошо осознавалась за «железным занавесом». Советское руководство явно не было заинтересовано (тем более в условиях чехословацких событий) в том, чтобы в СССР перекинулись протестные настроения западной молодежи, поскольку они в одинаковой мере могли противостоять и демократии западного типа, и государственному социализму советского образца. Властными структурами СССР любые стремления где бы то ни было (будь то в Париже или в Праге) к свободе воспринимались прежде всего как потенциальная угроза дестабилизации собственного режима, а потому им были поставлены преграды. Но левые протестные движения на Западе не были поддержаны Советским Союзом и в качестве инструмента ослабления противоположного лагеря. Интересы советского и западного политического истеблишмента здесь объективно совпадали. Как де Голль у себя дома во Франции, так и Брежнев вопреки всем нормам международного права в союзнической Чехословакии своими силовыми акциями поддержали status quo послевоенного мирового порядка. Это отвечало и интересам США, чьи лидеры, как мы уже отмечали, не предприняли никаких серьезных шагов для противодействия военной акции стран-участниц ОВД. Таким образом, обеим сверхдержавам (СССР и США) было гораздо важнее сохранить существующую систему международных отношений, нежели оказать поддержку антисистемным, бунтарским движениям в противоположном стане. Так вот можно ли говорить о том, что именно повсеместный подъем в 1968 г. протестных движений снизу в более долгосрочном плане подтолкнул правительства сверхдержав к укреплению и совершенствованию биполярной системы, к тому, чтобы добиваться стабилизации мирового порядка сверху, причем из этого процесса не исключался и Советский Союз? Мы говорим здесь не только об охранительной по духу взаимной заинтересованности элит в нейтрализации антисистемных движений, способных изменить существующий миропорядок, но и о чем-то вполне конструктивном  – укреплении безопасности в Европе. Идет ли речь о факторе, подтолкнувшем так называемый «общеевропейский процесс» и способствовавшем быстрейшему налаживанию отношений между СССР и Западом в первой половине 1970-х годов, что нашло выражение в подписании договора об ОСВ и соглашения по Западному Берлину, в заключении договоров ФРГ с СССР, ГДР, Польшей и Чехословакией, но прежде всего в проведении в 1975 г. в Хельсинки Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе? И существует ли связь между Парижем-68, Прагой-68 и Хельсинки-75?

 

А.Ш.: Кремлевские старцы не имели оснований симпатизировать радикальным идеям «бурных шестидесятых», а руководители НАТО – «Пражской весне». И то, и другое было альтернативой как «реальному социализму», так и «капиталистической системе». Кремль был напуган и «культурной революцией» в Китае, которая вдохновляла часть молодежи и интеллектуалов на Западе своим антибюрократическим пафосом. Я обнаружил в РГАНИ документы о том, что в 1965 г. этот коммунистический радикализм выплеснулся на улицы Москвы – перед американским посольством прошла агрессивная манифестация китайских, вьетнамских и кубинских студентов, которая была разогнана милицией. Это привело к международному конфликту внутри «социалистического лагеря».

Конечно, «бурные шестидесятые» были не единственной причиной «Разрядки», но одной из них. Мировые элиты от Москвы до Вашингтона и от Вашингтона до Пекина решили договариваться перед лицом волнений и новых идей. Властным элитам стало ясно, что сейчас желательно обеспечить стабильность не только в Европе, но и в мире, четче разделить сферы влияния, пойти на взаимные уступки.

Впрочем, земного шара им все-таки было мало, и в конце 70-х конфронтация возобновилась. Новому витку Холодной войны способствовало и то, что последствия «бурных шестидесятых» на Западе оказались необратимыми. Гражданское общество крепло, приобрела широкую популярность правозащитная тематика. С ней уже нельзя было не считаться. «Третья корзина» Хельсинки напрямую вытекала из «бурных шестидесятых». Кремлевские руководители не поняли, с чем имеют дело, санкционировав «третью корзину» в Хельсинки. А Запад сделал ставку на борьбу за права человека в Восточном блоке. Советским дипломатам и идеологам было, чем ответить, но это подрывало «Разрядку», создавало дух недоверия между начальниками Запада и СССР. Это не было причиной нового витка Холодной войны, но способствовало ему. По сути мы и здесь имеем дело со стадиальным различием: Запад уже был обществом «после шестидясятых», а СССР – еще «до перестройки». Им было трудно понять друг друга.

 

А.С. Известно, что еще подавление венгерского восстания 1956 г. оттолкнуло от СССР многих западных симпатизантов леволиберальной ориентации, привело к кризисным явлениям во многих компартиях Западной Европы, в том числе в наиболее сильных – итальянской и французской. Что касается августовской 1968 г. интервенции, то ее последствия для международного коммунистического движения были еще более велики. В мире создалось впечатление, что СССР окончательно отказался от поиска новых путей социалистического развития. Даже преданный Советскому Союзу венгерский лидер Янош Кадар сказал в сердцах осенью 1968 г. на своем Политбюро: «если создастся впечатление, что СССР защищает вчерашний день, это будет означать конец мировому коммунистическому движению». Безусловная поддержка советской внешней политики перестала быть аксиомой для многих европейских компартий, парламентарии-коммунисты нередко голосуют за военные расходы стран-членов НАТО, французская компартия поддерживает программу укрепления ядерных сил Франции. «Вторжение в Чехословакию стало для нас последней каплей. Идея интернационализма теперь для нас умерла», – признал лидер испанской компартии С. Карильо. Про отношение к агрессии 21 августа чешского и словацкого общества мы здесь уже и не говорим. Крушение надежд советской интеллигенции на позитивные перемены в стране, окончательное разочарование многих левых интеллектуалов как на Западе, так и на Востоке Европы в социалистической идее и возможности реформировать реальный социализм, падение авторитета СССР, ослабление веса его сторонников, а с другой стороны, укрепление фронта его противников и критиков (после 1968 г. создаются предпосылки для ранее немыслимого китайско-американского сближения, начавшегося в 1972 г.) – каким образом в Кремле пришли со временем к пониманию того, что всё это было несопоставимо с достигнутыми вследствие интервенции результатами, т.е. с приведением к общему знаменателю и без того довольно лояльного во внешнеполитическом плане союзника, с размещением войск на стратегически важном с точки зрения интересов безопасности СССР плацдарме?

 

А.Ш.: Подавление «Пражской весны» было одним из многих событий в ряду. Компартии и до 1968 г. уже могли не поддерживать советскую внешнюю политику. Первыми были коммунисты Югославии, а к 1968 г. действия СССР на международной арене осуждали уже очень многие компартии, с учетом КПК – большинство коммунистов мира. Истоки еврокоммунизма тоже лежат в ХХ съезде КПСС и подавлении революционной Венгрии. Для кого-то «последней каплей» стал 1968 год, но важнее было даже не подавление «Пражской весны», а выход на авансцену новых идей, устремленных в будущее, в то время как Кремль полностью потерял футурологический потенциал, отказавшись после свержения Хрущева от планов достижения коммунизма в обозримом будущем. «Реальный социализм» нельзя было предъявить человечеству как итоговую модель соревнования с капитализмом. Теперь СССР мог искать союзников только на прагматической основе, «ты мне – я тебе». Нагрузка на бюджет становилась больше, а союзников было все меньше. Нервная реакция на этот тренд стала одной из причин ввода войск в Афганистан и нового витка Холодной войны. 

Кстати, вторжение в Афганистан показало, что в Кремле не пришли к выводу, что ввод войск в ЧССР имел больше негативных последствий, чем предположительное предоставление Праге свободы внешнеполитического самовыражения. Вот Афганистан – да, был одним из факторов, которые сдерживали СССР от вторжения в революционную ПНР в 1981 г.

А левые интеллектуалы начиная с 60-х гг. уже не отождествляли социалистическую идею с СССР (в крайнем случае считали СССР неким несовершенным вариантом ее воплощения). Социализм в 60-70-е годы был популярен, а советский «реальный социализм» уже нет.

 

А.С. Крупный чешский (а позже французский) писатель Милан Кундера в одном из эссе, написанных еще до отъезда в эмиграцию, отмечал мировое значение предпринятых в Праге попыток, выйдя из порочного круга «бюрократического социализма», противопоставить ему принципиально иную модель, способную придать новые импульсы цивилизационному развитию. Однако его пытался охладить полемизировавший с ним Вацлав Гавел, который предостерегал от поисков «той свободы, которой мир еще не знал», и от «провинциального» подчеркивания собственной значимости. Он замечал при этом, что большинство программных требований пражских реформаторов сводилось к установлению (а применительно к Чехословакии с ее демократическими традициями точнее даже сказать: восстановлению) тех свобод, которые реализуются на практике в любом «нормальном» социуме. Чья позиция, на Ваш взгляд, ближе к истине?

 

А.Ш.: Исторически в этом споре прав оказался Кундера. Он предлагал осмыслить выбор между журавлем в небе и синицей в руках. А Гавел пытался выдать синицу за журавля, западную политическую систему за свободу. А это – совсем не одно и то же. После 1989 г. гражданские свободы в Чехии и Словакии расширились, особенно для элит, а вот по поводу социальных прав приходится слышать разные мнения. В любом случае после перехода от восточноевропейского уровня свободы к западноевропейскому – еще нельзя говорить, что достигнута некая «нормальная свобода». Это лишь этап на пути борьбы за свободу, расширения сферы свободы. А если происходит откат в части социальных гарантий – то сфера свободы даже сужается. Если не бороться за свободу, которой «мир не знал» – это значит отказаться от борьбы за свободу, которая есть. Потому что сфера свободы – не замороженное состояние. Ее становится либо больше, либо меньше. Смириться с имеющимся уровнем свобод можно было и в ЧССР 70-х годов. Гавел тогда не смирился. А потом, победив своих противников, устал и почил на лаврах. Но даже если в многопартийном обществе ты смирился с наступлением на твои свободы – рабство будет возвращаться в новом обличии. 

 

 

А.С.     «Повторяется шепот, / Повторяем следы. / Никого еще опыт / Не спасал от беды», – написал в августе 1968 г. крупный русский поэт Александр Галич. В какой мере, по Вашему мнению, нынешнее российское руководство учитывает опыт чехословацких событий 1968 г. в своей внешней политике и прежде всего на украинском, на постсоветском направлении? 

 

А.Ш.: Основная проблематика «Пражской весны» далека от уровня понимания нынешнего российского руководства – для этого мышление нынешних кремлевских начальников слишком архаично. Они мыслят в категориях «национальных интересов», «геополитики», а в неофициальном общении – «распила» и «нагибания». Некоторые видные представители нынешних властных и имущественных элит уже мечтают о «скрепах» крепостного права. Понятно, что таким людям трудно задуматься о демократическом социализме или постиндустриальном обществе. Социализм для них – это советские традиции, демократия – это ритуал переназначения через выборный фарс с заранее известным результатом, а постиндустриальное общество – заграничные гаджеты. Наши полуфеодальные правители рады, если это можно использовать в целях укрепления своего господства, но оно само по себе, архаичная социальная структура не дают возможность остановить деградацию. Зато нынешний уровень политического мышления и социальная структура периферийного капитализма вполне способствуют  участию в локальных территориальных конфликтах, характерных для Третьего мира. С ЧССР тут мало общего – ведь в 2014 г. шла борьба не за возвращение Украины в сферу влияния Москвы. Скорее наоборот – ради небольшого территориального приобретения Украину превратили во враждебное России государство. Территориальный конфликт стал средством отвлечения людей от их социальных и гражданских прав.

Возвращение к идеям 60-80-х гг. может помочь остановить происходящую социально-политическую и культурную деградацию. Во время Перестройки мы не смогли решить задачи, которые стояли перед развитым индустриальным обществом, и теперь общество пятится от них. Если хотим вернуться от регресса к движению вперед – нужно осознать эти задачи и решить их.

«Пражская весна» осталась в прошлой эпохе, но ее историческое значение – в ее ценностях, которые актуальны и для нашей страны. Прежде всего это – соединение рынка и общественного регулирования, мирного сосуществования и политического ненасилия, демократических свобод и социальных прав.

 

 

304