Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Рупасов А.И. Рец.: Селин А. А. Русско-­шведская граница (1617–1700 гг.). Формирование, функционирование, наследие. Исторические очерки. Изд. испр. и доп. СПб.: Русско­-Балтийский информационный центр "Блиц", 2016. 864 с.

При цитировании ссылаться на печатную версию: Рупасов А. И. Рец.: Селин А. А. Русско­-шведская граница (1617–1700 гг.). Формирование, функционирование, наследие. Исторические очерки. Изд. испр. и доп. СПб.: Русско­-Балтийский информационный центр «Блиц», 2016. 864 с. // Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 199-203.

Обширная проблематика истории российского приграничья довольно долго в отечественной историографии занимала маргинальное место. Пробуждение интереса к ней можно отнести к 1990­м гг., но в силу ряда обстоятельств тогда этот интерес ограничивался узкими хронологическими рамками межвоенного периода, преодоление которых происходило постепенно. Параллельно интерес к различным аспектам истории приграничья стали также проявлять исследователи из Польши, Эстонии, Германии, Латвии, Финляндии. Так, в Эстонии за последнюю четверть столетия к ним обращались Пирет Лотман, Мартин Сеппель, Энн Кюнг, Лииси Таймре и др., при этом они в основном обращались к истории того же XVII в., что и автор рецензируемой книги. Из финских историков следует упомянуть Юкку Кокконена, Киммо Катаяла, Кристера Кувая, Макса Энгмана, Яна Самуельсона.[1]

Бурный XVII в. не только значительно изменил пределы Российского государства на западе и юге. Пожалуй, именно в это время слово «граница» приобретает то смысловое значение, которое вкладывается в него сейчас. Расплывчатое слово «рубеж» уходит в прошлое, проникшее через Польшу германское die Grenze (польск. granica) становится общепринятым институциональным понятием, жестко отграничивающим «своих — свое» от «их — чужое», реальным серьезным препятствием на пути взаимопроникновения культур. Для централизованного территориального государства, которым и являлось Российское государство к XVII в., граница стала ключевым институтом обеспечения государственного суверенитета. Именно данный аспект наиболее досконально исследован А. Селиным на примере русско­шведских переговоров о прохождении межгосударственной линии границы и, собственно, процесса проведения делимитации после подписания Столбовского договора в 1617 г. Тогда оказался запущенным процесс формирования на этой части западной границы протяженного вглубь социально­территориального анклава с особым режимом государственного контроля, обусловливавшего проведение ряда социально­экономических мероприятий (впрочем, редко отличавшихся планомерностью). С другой стороны, с неизбежностью возникает вопрос о том, каковой представлялась в то время в Москве глубина этого приграничья. Если в отношении Пскова нет сомнений в том, что этот город принадлежит полосе приграничья, то как воспринимался Новгород, который неоднократно оказывался в центре мобилизационных мероприятий, обусловленных развитием военно­политической ситуации? Приобретал ли он в силу этого статус приграничного города? Вольно или невольно, но автор включает в состав приграничья весь северо­запад Российского государства (при рассмотрении, например, «приграничной инфраструктуры» в очерке «Легальные пересечения границы»).

Невозможно избавиться от впечатления, что этот интересный труд готовился к печати в исключительной спешке. Автору явно не хватило времени перечитать текст полностью — от первой страницы до последней, не довольствуясь структурной компоновкой ранее написанных очерков (структурные недоработки бросаются в глаза особенно при чтении очерков «Миграция и репатриация» и «Охрана границ»; очерк «Легальные пересечения границы» более напоминает некий расположенный в хронологическом порядке справочный материал). Великолепное знание автором материалов Посольского приказа и Посольского стола Новгородской приказной избы и их анализ не вызывают никакого сомнения. Собранный им материал и уникален, и поразительно живописен, касается ли это организации встреч шведских и русских делегаций для проведения работ по делимитации границы, вылавливания перебежчиков, организации встреч посольств или борьбы с моровым поветрием. Однако складывается впечатление, что именно обилие привлеченных материалов и обостренное желание максимально их использовать привело к тому, что текст оказался обремененным как не относящимися к поднимаемым в книге проблемам фактами, так и многочисленными повторами. А тем, что автор избавил себя от необходимости дать хотя бы краткое описание основных событий на протяжении исследуемого им столетия, он невольно подчеркнул, что его труд предназначен исключительно специалистам, и остальным читателям придется догадываться о причинах некоторых событий и тех временных лакун, которых немало в тексте книги. В результате, например, выпадает тема изменения польско­шведской границы в Лифляндии, повлекшей и изменение русско­шведской границы. Обилие имевшихся в распоряжении автора материалов, расстаться с которыми при написании работы ему, видимо, было жаль, не раз сказывалось не только на общей структуре книги, но и на изложении материала внутри небольших параграфов. Так, параграф «Приезд и отъезд гонцов и посланников в Новгород и Псков» довольно подробно повествует о приезде первого жениха Ксении Годуновой принца­изгнанника Густава, о встрече в Новгороде датского принца Юхана, о приеме в Пскове графа Вольдемара, сына Кристиана IV (потенциального жениха русской царевны). Однако кого­либо из них затруднительно отнести к гонцам или посланникам.

Огромное количество безусловно интересных событий, о которых автор знает, подается, если так можно сказать, в «обрезанном виде». Так, им упоминается, что в 1622 г. отряд новгородских казаков, шедший из Корелы и Орешка, был ограблен в Соломенском погосте старостой погоста Самулкой Павловым и церковным дьячком Бориском Кузминым (с. 176). Невольно возникающий у читателя спрос на объяснение, какое отношение данное событие имеет к поднимаемым в книге проблемам, как пара мужиков справилась с пусть и небольшим отрядом казаков, да и чем, собственно, дело закончилось, остается неудовлетворенным. Чем кончилась упомянутая на с. 327 миссия генерала Эрика Ольстенера 1650 г. — для читателя неизвестно, как, впрочем, неизвестно, зачем и предпринималась. Если учесть сделанную автором выше оговорку, что он не стремится к описанию русско­шведских дипломатических контактов в XVII в., то появление этого восьмистрочного параграфа малообъяснимо. В 1636 г. игумен Деревяницкого монастыря, по словам автора, упоминал до 60 семей, вывезенных шведами в Ингерманландию из вотчины монастыря во время эвакуации войск Делагарди в марте 1617 г. А. Селин считает эту цифру малореальной, но одновременно указывает, что в монастыре была составлена подробная роспись таким крестьянам (с. 230). На вполне уместный в этом случае вопрос, соответствовали ли данные этой росписи заявлению игумена, ответа в книге нет. Не понятно, как критическое описание книги Я. Галлена и Дж. Линда, опубликованной в Хельсинки в 1991 г., оказалось в изданной в 1987 г. монографии И. П. Шаскольского (с. 11, 12). Даже упомянутая статья Линда была опубликована в 1997 г.

Спешка, с которой книга явно готовилась к печати, неоднократно отразилась в нарушении хронологии при повествовании о тех или иных событиях. На с. 339 читателю сообщается, что примерно 7 января 1667 г. Адольф Эберс выехал из Нарвы в Новгород, чтобы далее проследовать в Москву. Однако несколькими страницами ниже, когда речь заходит о желательности для шведской стороны приступить к так называемым плюсским переговорам 15 июня 1666 г., то автор сообщает, что прибывший в Москву в ранге посланника Эберс уверил московские власти о готовности шведских представителей прибыть к этому сроку (с. 342). Сроки окончания боевых действий на с. 268 относятся автором к началу 1659 г., а на с. 401 — к осени 1658 г., еще более эту тему выхода из войны запутывает упоминание письма генерала Б. Горна псковскому воеводе И. А. Хованскому от 28 июля 1658 г. о том, что он не возражает даром отпустить всех русских пленных (с. 271).

Порой складывается впечатление, что автор проявляет излишнюю заботливость в отношении читателя, неоднократно напоминая ему об уже сказанном — начиная с краткого предисловия, в котором дважды упомянуто о том, что книга «выросла» из описания фонда 109 «Порубежные акты» научного архива Санкт­Петербургского института истории РАН (с. 3, 5). В последующем о событиях и действующих лицах можно прочитать одну и ту же информацию не раз и не два.

Автор не всегда задумывается над выбором слов, невольно ставя читателя перед выбором, чему он должен верить. Так, остается неясным, основательными или неосновательными были претензии шведов в 1636 г., когда они «огульно» и в то же время, замечает автор, «справедливо» «сразу пошли на обострение спора», «утверждая, что на московской стороне находится более двух тысяч перебежчиков из Кексгольмского и Выборгского уездов» (с. 242). Стремление сплести словесное кружево, в котором главными элементами оказываются многочисленные и не всегда согласованные, а то и неуместные дополнения, иногда порождает стилистических монстров.

Наличие многочисленных картографических материалов в книге (картами их назвать затруднительно), даже несмотря на невысокое качество их исполнения, в определенной мере облегчает восприятие информации, особенно когда речь идет о незначительных географических деталях. Эти хотя и схематичные картографические материалы действительно необходимы. Однако, с другой стороны, данные некоторым рисункам названия и приведенные на них обозначения, а в ряде случаев отсутствие таковых заставляют сомневаться в необходимости появления такого рода материалов в книге. Так, на карте 30 («Место, где произошло нападение на отряд кн. И. А. Хованского в 1617 г.»), охватывающей пространство от Чудского озера до Белоозера, обнаружить место упоминаемого события невозможно (с. 449). На карте 29 («Военные действия зимней кампании 1656/1657 г.») (с. 401) или на карте 38 («Юг Новгородской земли и паника в декабре 1629 г.») ни собственно военных действий, ни тем более декабрьской паники 1629 г. глазу читателя не явлено.

Вполне понятно, что при транслитерации шведских и финских имен можно столкнуться с некоторыми проблемами. В отношении передачи имен наиболее известных деятелей в российской историографии ранее уже сложилась определенная традиция, хотя принятым ныне нормам транслитерации она и не вполне соответствует. В силу этого желательно при передаче фамилий придерживаться какого­то одного принципа и тем более не транслитерировать фамилию одного и того же лица по­разному.

Вполне уместным было бы уточнение автором некоторых биографических данных в отношении тех шведских деятелей, которые неоднократно упоминаются в тексте. Так, если речь идет о событиях 1660 г., то стоит знать, что новый ингерманландский губернатор Симон Гельмфельд (Simon Grundel Helmfeldt) (с. 269) был Симоном Грюнделем и только в 1674 г. вместе с титулом барона получил фамилию Grundel­Helmfelt. Автором упоминается на с. 330 «посланник секретарь Адриан Меллер». Секретарь чего — остается читателю неясным. В данном же случае речь идет об Адриане Мюллере, возведенном в 1662 г. в дворянство под фамилией Росенмюллер, секретаре рыцарского дома Ингерманландии, переводчике со шведского на немецкий. Учитывая довольно неточные упоминания в литературе тех постов, которых Карл Юлленъельм удостоился 5 апреля 1617 г., желательным было бы внести определенные уточнения. Ведь он назначался генеральным наместником не только в Нарву. Не возражая, что на портрете на с. 307 дано изображение Фредерика III, герцога Гольштейн­Готторпского, невольно обращаешь внимание на легенду, которой сопровожден сам гравированный портрет и которая дарит глазам читателя иную титулатуру. Если возглавлявший шведское посольство в 1629 г. Антон Мониер имел ранг посланника, то почему в ссылке на опубликованный ранее документ он именуется послом (с. 298)? Неоднократно упоминаемый автором Эрик Трана (Эрик Андерссон, Ээрикки Анттипойка) фамилию Трана получил только в 1626 г., когда был возведен в дворянство, в силу этого не вполне корректно при описании более ранних событий использовать ее. К тому же его отец Антти Пеканпойка носил, скорее всего, фамилию Куркинен (Журавлев), так что полученная Эриком фамилия Трана (trana — шведск. серый журавль) была лишь переводом с финского.

Наиболее странным из всей книги являются последний очерк «Наследие» и полуторастраничное «Заключение». «Наследие» в содержательном плане оказалось весьма скромным, подталкивающим к мысли о неуместности довольно высокопарного названия очерка. «Заключение» по содержанию затруднительно воспринимать именно как заключение. Фактически единственный вывод, к которому автор приходит, сводится к двум строкам: «Приграничные территории … были той зоной, где диффузия московской и шведской культур шла наиболее интенсивно» (с. 661). Однако именно о диффузии культур в обширной монографии фактически ничего нет.

Книга А. Селина, безусловно, исключительно интересна. Невольно испытываешь досаду от того, что многими напрашивающимися при ее чтении выводами, обобщениями воспользуются другие, а не не заметивший собственных открытий автор.

Rev.: Selin A. А. Russko­shvedskaia granitsa (1617–1700 gg.). Formirovanie, funktsionirovanie, nasledie. Istoricheskie ocherki. Izd. ispr. i dop. St. Petersburg: Russko­Baltiiskii informatsionnyi tsentr «Blits', 2016. 864 p.

Rupasov Aleksandr I. — doctor of historical sciences, coordinating researcher of the Saint Petersburg Institute of history, RAS (Saint Petersburg)

 

[1]© Рупасов А. И., 2017

Рупасов Александр Иванович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник СПбИИ РАН (Санкт­Петербург); rupasov_ai@mail.ru

516