Ричард Темпест: "Первый Темпест прибыл в Англию вместе с дружиной Вильгельма Завоевателя"

 

 

 

 

 

На фото: Ричард Темпест и Георгий Гачев (1929-2008)

 

Richard Tempest. Associate Professor, Department of Slavic Languages and Literatures, University of Illinois at Urbana-Champaign. E-mail: rtempest@illinois.edu

Ричард Темпест, ассоциированный профессор Департамента славянских языков и литературы Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне. E-mail: rtempest@illinois.edu. Автор книг:

2019:               Overwriting Chaos: Aleksandr Solzhenitsyn’s Fictive Worlds (Слово над хаосом. Художественные миры Александра Солженицына). Boston: Academic Studies Press, 2019 (в печати)

2008:               Александър Солженицин. Дясната китка. София: Христо Ботев, 2008. 350 с.

2004                Золотая кость. Приключения янки в стране новых русских. М.: НЛО, 2004. 452 с. — вышедший под псевдонимом «Роланд Харингтон» кампусно-фантастический роман с элементами приключения и эротики о похождениях в России американского профессора, который узнает, что является внебрачным потомком Екатерины Великой и решает короноваться на царство

1996                Иван Гагарин. Дневник. Записки о моей жизни. Переписка.  Составление, вступительные статьи, перевод с французского и комментарии Ричарда Темпеста. М.: Языки русской культуры, 1996. 350 с.

1991                The Philosophical Works of Peter Chaadaev, ed. Raymond T. McNally and Richard Tempest (Dordrecht: Kluwer Academic Publishers), 321 pp.

1990                Pierre Tchaadaev, Oeuvres inédites ou rares, éditées par François

Rouleau, Raymond T. McNally et Richard Tempest (Paris: Bibliothèque Slave), 316 pp.

1988                Russian Dreams. London: Omega Books, 1988. 200 pp.

Аннотация: В своем интервью профессор Темпест рассказывает о своих предках, о своей учебе в СССР и восприятии общественных процессов в годы брежневского застоя и горбачевской перестройки, о своих исследованиях творчества П.Я. Чаадаева и А.И. Солженицына, а также о своих творческих планах.

Ключевые слова: Л.И. Брежнев, М.С. Горбачев, советское вторжение в Афганистан, П.Я. Чаадаев, А.И. Солженицын

Abstract: In the interview “The first Tempest arrived in England as a member of William the Conqueror’s army” professor Tempest tells about his parents and ancestors, the years of education in Moscow high school, remembers his perception of Soviet life, tells about his researches of Petr Chaadayev and Aleksandr Solzhenitsyn literary heritage and his academic plans.

Key words: Leonid Brezhnev, Mikhail Gorbachev, the Soviet invasion in Afghanistan,  Petr Chaadayev, Aleksandr Solzhenitsyn.

 

 

Наш журнал специализируется на теме памяти. Не могли бы Вы сказать несколько слов о Вашей семейной памяти, кто Ваши родители и ваши предки? В «Википедии» есть статья об английском государственном деятеле конца XV начала – XVI века Ричарде Темпесте, это Ваш пращур.

 

 – Я начну с моих родителей, поскольку память о них ярка и непосредственна. Мой отец был корреспондентом английской коммунистической газеты в Москве, которая сначала называлась Daily Worker, а потом – Morning Star, т.е. «Утренняя звезда», с соответствующими культурологическими ассоциациями. Родители приехали в Москву вместе со мной и моей сестрой в 61-м году и прожили там до начала 80-х. Отец умер в Москве, а мать до этого еще вернулась в Англию. Моя мать болгарка, и у нее происхождение совершенно иное, чем у отца. Она дочь крестьянина из деревни под Софией, и ее удочерила городская бездетная пара — мои болгарские дедушка и бабушка. Темпесты – это очень старинный английский род с норманнскими корнями. Все Темпесты родом из графства Йоркшир. Согласно документам, первый Темпест прибыл в Англию вместе с дружиной Вильгельма Завоевателя, и уже есть упоминания о семье в документах конца XI века, т.е. не намного позже битвы при Гастингсе.

Я рос в мультикультурной, мультиязычной семье, в Москве. Ходил в советскую школу, правда, достаточно элитную, английскую спецшколу на улице, которая тогда называлась Кропоткинская. Дома с отцом я говорил по-английски, с матерью по-болгарски, с друзьями, учителями и людьми, с которыми я встречался в Москве, естественно, по-русски.

Что же касается рода Темпестов, то я не могу точно сказать, как соотносится семья отца с первым Темпестом, норманнским рыцарем XI века. Этот род разветвлялся. У потомков главной ветви есть усадьба в Норт-Йоркшире, которая называется Броутон-Холл. Это известное место туристических паломничеств. Но ветвь, к которой принадлежал мой отец,  обосновалась в Брадфорде (город в Уэст-Йоркшире), который в XIX – начале XX века стал важным промышленным центром. С тех пор он совершенно изменился, потому что теперь там почти треть населения пакистанского и индийского происхождения.

Можно еще добавить, что Темпесты периода Тюдоров, Генриха VIII, были причастны к католическому сопротивлению против введения англиканства в королевстве.

Я, конечно, не претендую на какой-либо аристократический статус, тем более что сейчас я живу в Америке и там бы это звучало несколько странно. Но действительно существуют документальные свидетельства, что моя семья принадлежит к очень древнему роду.

 

Почему Вы решили стать славистом? Как сказался тот факт, что Ваш отец был корреспондентом московской газеты английских коммунистов Morning Star и Вы долго учились в школе близ метро «Кропоткинская»?

 

– Повлияло то, что я полюбил русскую культуру, литературу, чувствовал себя с ней совершенно комфортно, естественно, знал язык. Поэтому я хотел более глубоко и многосторонне изучить те книги, те культурные реалии, которые меня заинтриговали уже тогда, когда я был школьником. Логика моего выбора академической специальности была связанна с моей идентичностью, со структурой моей биографии. А тот факт, что мой отец был корреспондентом этой коммунистической газеты, как раз никакого влияния на мое решение не оказал. Мы с отцом находились на разных политических, идеологических позициях, что, конечно, совершенно естественно для родителя и сына.

 

Как Вы, Ваш отец и люди его окружения относились к СССР в период брежневского застоя? Видели ли в нем некий потенциал развития, или со стороны было очевидно, что великая утопия приближается к жалкому концу? Воспринимали ли русские сверстники 70-х Вас, англичанина, как человека, способного шире раскрыть для них окно в мир, и ощущали ли Вы их идеологическую зашоренность?

 

– Здесь целый ряд вопросов, на которые я постараюсь ответить примерно в том порядке, в каком Вы их задали. Начну с того, что наша квартира на Староконюшенном переулке, в партийном доме, сером, очень массивном, в котором жил и Никита Хрущев, после того как его свергли, эта квартира была своего рода салоном периода развитого социализма в Советском Союзе, и, как это обычно заведено в салонах, возглавляла его женщина — моя мать. Отец был очень занят своей работой корреспондента. Впоследствии он ушел из Morning Star и работал в АПН – агентстве печати «Новости», в их конторе в Москве, и заодно преподавал английскую литературу в Московском университете. Но кроме эпизодических дебатов о Марксе и Карле Поппере и о том, насколько марксизм-ленинизм представляет собой действительно строгую научную систему, или чистую идеологию и мифологию, у нас не было каких-то широких, глубоких дискуссий по этому поводу. В этом отношении отец был человеком традиционно мыслящим, он придерживался ортодоксальных марксистских взглядов, хотя внешностью и повадками был классическим англичанином. Но люди, которые приходили в салон матери, были самого разного рода. Это были и англоязычные работники ЦК, и диссиденты, московские славянофилы, западники. Я там познакомился с целым рядом очень интересных людей, актерами московских театров, с Георгием Гачевым и его женой Светланой Семеновой. Бывали там, конечно, и представители британской компартии. Т.е. это была очень разнообразная среда, вереница посетителей, которые спорили, разговаривали о том, что происходит в Советском Союзе. Что касается меня, то для меня судьба Советского Союза стала очевидной в начале 70-х годов, когда я еще учился в школе. Мои русские сверстники, о которых Вы меня спрашивали, то есть, мои одноклассники, будучи детьми элитных родителей, были настроены очень скептично, иронично по отношению к советской системе. У них не было чисто оппозиционных взглядов, но они были отчуждены от нее. Поэтому я бы не сказал, что я им открывал глаза, у них глаза уже были достаточно широко открыты, и никакой идеологической зашоренности я в них не чувствовал. Вообще, как ни странно, такого рода идеологизированных людей в поздний советский период, когда я учился в школе или когда я впоследствии приезжал из Оксфордского университета, будучи студентом и аспирантом, – я не встречал. С такими людьми нет смысла и неинтересно вести дискуссии, и, может быть, в силу этого, в силу какого-то инстинкта отторжения я не имел пересечений с ортодоксальными советскими идеологами. Для меня человек, которому близка философия, скажем, Константина Черненко, был не очень интересен. Сейчас, наверное, он мог бы быть более любопытен как пример культурного реликта.

 

То есть при общении с одноклассниками Вы видели, что никакой приверженности идеям социализма у них уже нет, что они внутренне были готовы к светлому капиталистическому будущему? 

 

– Они были внутренне абсолютно свободными людьми. И даже можно сказать, во многом и внешне. Конечно, следует помнить о том, что это были элитные мальчики и девочки, и статус их родителей давал им протекцию, а не все молодые люди того времени и того поколения имели возможность жить если и не по своим убеждениям, то, во всяком случае, по своим музыкальным вкусам, вкусам в одежде, в стиле жизни. При моих постоянных поездках из Оксфорда в Москву и обратно я имел возможность сравнивать моих московских друзей с моими университетскими друзьями. И хотя они были очень разные по своему происхождению, имущественному статусу и другим критериям, – то, что их роднило, было чувство внутренней свободы. И мои оксфордские, и мои московские друзья и подруги были автономными, суверенными личностями, даже когда им было 16, 18, 20 лет. Я это ценил тогда и ценю теперь.

 

Воспринималось ли советское вторжение в Афганистан как признак неминуемой смерти советской империи? Возникали ли аналогии у англичан с собственной афганской неудачей конца XIX века? В СССР они возникали. В январе 1980-го из магазинов срочно изымали книгу Киплинга, где были такие строки: «Поверни от стен Кабула... Половина утонула эскадрона, там, где брод.»

 

– Я не знал, что Киплинга изымали из магазинов. Это еще один маленький штрих к тому абсурду, который можно назвать Советским Союзом периода Брежнева, Андропова, Черненко.

В то время я был в Москве, писал диссертацию, и услышал о вторжении в Афганистан в самом конце декабря по ББС. Я не могу сказать, что моими московскими и британскими собеседниками эта операция воспринималось как признак приближения краха советской системы, но мы все смотрели на ввод советских войск как очень серьезный шаг, и безрассудный тоже, предпринятый кремлевскими геронтократами. Шаг, который привел к разным неприятным последствиям, уже не в рамках «холодной войны», а намного позже, и сейчас, в XXI веке мы видим рост исламизма, исламофашизма. Но уже тогда было ясно, как было ясно и Киплингу, что Афганистан нельзя назвать страной, что эта пространство – отдельный национально-религиозный космос, который не подлежит контролю со стороны чужой организованной силы, сколь бы тоталитарно идеологизированной или технологически экипированной она ни была. В конце концов, даже Александру Македонскому потребовалось семь лет, чтобы покорить племена, которые обитали в этом месте, а тогда ислама не было.

А что касается неминуемой смерти советской империи, то в тот же период я познакомился в Москве с сыном Никиты Хрущева, Сергеем Хрущевым. Это один из умнейших людей, которых я знаю. Он тогда мне предрёк, что Советский Союз перестанет существовать где-то через 5-7 лет. Я отнесся к этому скептически. Сергей Никитич обосновывал свое утверждение выкладками технократического порядка, он говорил о том, как застопорилось развитие советской промышленности, научных программ, внедрения технологий в производство, что Советский Союз все больше отстает от Америки. Он оказался прав. Я знал еще двух человек, которые в начале 70-х предрекали приближающийся конец Советского Союза, но тогда я мыслил достаточно традиционно и считал, что он просуществует еще лет 20.

 

Как Вы восприняли приход Горбачева? Верили ли в способность его команды вдохнуть в советский проект свежие силы, или у Вас не было таких иллюзий?

 

– К этому моменту я мыслил более концептуально и не считал, что он сумеет каким-то образом обновить, омолодить, реформировать Советский Союз. Для меня было очевидно, что он не был человеком твердой руки, что советский проект не может быть спасен Горбачевым.

 

Следующий вопрос актуален сегодня. Можно ли оставаться русофилом и, во всяком случае, ценителем русской культуры, при этом критически относясь не только к внешней политике современной России, но и к определенной части российских государственных, политических, исторических традиций?

 

– Культура, так же как и целый ряд других сторон жизни в России, то, что она предлагает и своим обитателям, и интересующимся культурой, историей, литературой иностранцам, – все это нужно воспринимать безотносительно того, кто является министром иностранных дел, президентом, генеральным секретарем, царем. В каждом отдельном случае Россия продолжает существовать и продолжает быть источником нарративов, источником красоты, которую порой дарят миру ее художники. Россия — один из великих центров мировой цивилизации и, кроме того, генератор художественной красоты.

 

Вы долго занимались творчеством Чаадаева. Чем он привлек Ваше внимание, что из его наследия сохраняет, по Вашему мнению, актуальность для русских в нынешней, во многом «николаевской» общественно-политической ситуации?

 

– Привлек внимание своей необыкновенной судьбой. Тем, что в 1836 году по приказу Николая I его объявили сумасшедшим. Его дружба с Пушкиным. В молодые годы его причастность, или ассоциация, с  декабристским движением. У него был отстраненный, в некоторой степени отчужденный взгляд на идентичность России, на ее историю и на ее взаимоотношения с западным миром. Он смотрел на Россию как на некий парадокс, как на великую державу, не совсем себя осуществившую и не совсем даже существующую. Он сформулировал эти парадоксы очень четко, и я помню, что был поражен яркостью его образов. Например, когда он писал, что обитатели русских городов выглядят, как кочевники, которые завтра могут сняться и перекочевать в другое место; что Россия и её пространства создают впечатление недолговечности, иллюзорности. Мои собственные впечатления подтверждали этот вывод много раз, что в этой стране присутствует элемент ирреальности, сюрреальности, что физические объекты, которые мы видим, — здания, заводы, армии, – все это можно воспринимать как некую театральную бутафорию. Хотя, конечно, люди, обладавшие властью во всех упомянутых мной системах, от царской и московской до Российской Федерации начала XXI века, могли и могут решать, и решают, судьбы людей. Вот этот концептуальный прорыв, который осуществил Чаадаев в своем восприятии России, – очень меня интриговал.

 

А что сегодня актуально в его наследии?

 

– Актуальны его размышления о взаимоотношениях России и Запада, о том, что представляет собой Россия для Запада. Он писал, что для того, чтобы Россия стать передовой, чтобы развить свой национальный потенциал, ей необходимо пройти через все стадии политического и культурного развития, через которые прошел Запад. Это идея радикальная и, возможно, утопическая, хотя возможно представить себе некую схему ускоренной цивилизационной эволюции в чаадаевском смысле. Это первое. Второе, это то, что он писал, полемизируя с уже тогда существовавшей государственной идеологией и с возникавшим славянофильским движением, о том, что России суждено преподать некий урок внешнему миру, но урок этот может оказаться не положительным, а отрицательным. Т.е. не то, как надо, а то, как не надо. И мне кажется, что весь русский XX век и был таким уроком отрицательного исторического регресса для нашей планеты, уроком о том, как не надо, который Россия преподала миру ценой десятков миллионов жизней обитавших там людей. В начале 1850-х годов Алексис де Токвиль писал о том, что Россия и Америка – две великие страны, два государства будущего. Но Америка свой потенциал осуществила, а Россия XX век проиграла, как говорил Солженицын. Но все же в интеллектуальном, культурном смысле она свой потенциал не растратила полностью, что позволяет смотреть на вещи с определенной долей оптимизма.

Что еще из наследия Чаадаева сохраняет актуальность, так это его умение находить язык, общаться с представителями разных политических и интеллектуальных течений. К примеру, он полемизировал со славянофилами, но они были членами одного круга. Его очень уважал Герцен, хотя и скептически о нем отзывался и в своих дневниках, и в книге «Былое и думы». Это старая проблема русской культурной жизни – неумение полемизировать, неумение даже услышать собеседника, если он не разделяет полноту ваших взглядов, и Чаадаев предлагает нам урок того, как человек может вызвать к себе уважение, к своему интеллектуальному статусу не только у своих сторонников – которых у него было очень мало – но и у своих оппонентов.

 

Следующий вопрос о Солженицыне. Солженицын стал Вашей второй многолетней темой. Возможно, Вы даже сумели дочитать до конца «Красное колесо». Как объяснить этот стилистический переход от изящных французских текстов русского католика к тяжеловесным конструкциям вермонтского «архаиста». В России многие ценят Солженицына как отважного публициста, но мало кто искренне признает его большим писателем. Каково Ваше мнение?

 

– Через пару месяцев выходит моя книга о литературных произведениях Солженицына Overwriting Chaos: Aleksandr Solzhenitsyn’s Fictive Worlds (Слово над хаосом. Художественные миры Александра Солженицына). В этом исследовании я как раз показываю, что Солженицын был очень большим писателем. Я прослеживаю его связь с русским и особенно западным модернизмом, показываю, как он под поверхностью текста вводит в свои произведения организующий игровой элемент, напоминающий интеллектуальное чувство юмора Борхеса и Набокова. Все это почти полностью прошло мимо внимания русских читателей. Солженицын как писатель, как автор романов и рассказов еще не прочитан. И я хочу помочь читателям, и англоязычным, и русским, еще раз обратить взгляд на его тексты.

В России существует распространенное мнение, что автор «Архипелага ГУЛАГ» в первую очередь публицист, что он человек, который использовал литературу в качестве инструмента политической борьбы. Я не отрицаю значение Солженицына как инакомыслящего, как лидера интеллектуальной духовной оппозиции к позднему советскому коммунизму, но для меня более интересны, более важны фактура и тонкость его художественных текстов. Я действительно прочитал «Красное колесо», и не один раз. У меня был период, когда я досконально прочитывал и изучал эти десять томов. Я могу поделиться одним своим соображением. «Красное колесо» — это произведение, которое в России не обладает той репутацией, на которую надеялся сам автор. Его читают как последовательность исторических романов о Первой мировой войне и русской революции. Но я предлагаю совершенно иную интерпретацию – на самом деле это историографическое произведение, научное произведение академического характера, в котором вымышленные персонажи присутствуют в качестве методологических единиц, позволяющих автору-историку более ярко и многосторонне концептуализировать те события, о которых он ведет речь. Этот прием использовался не только Солженицыным, но и Эдмундом Моррисом, автором известной биографии Рональда Рейгана, в котором присутствует в качестве вымышленного персонажа некий друг молодости Рейгана, от лица которого и повествуется о нескольких десятилетиях жизни будущего президента. У Солженицына этот прием идет по всему тексту, по всем четырем узлам, и, если вы будете «Красное колесо» воспринимать как методологически выверенное повествование с четко выраженной концепцией о нескольких годах русской истории, в котором, как было сказано выше, присутствует элемент художественной спекуляции, литературной стилистики, – то все встанет на свои места.

Кроме того, меня привлекает в Солженицыне этот элемент игры, который не всегда всеми оценивается, не всегда замечается. Вот пример. В его известном произведении «Один день Ивана Денисовича» присутствует лагерный фельдшер, Вдовушкин, молодой парень, который пишет стихи, пользуясь протекцией врача медпункта, спасшего его от общих работ. Мы видим этого персонажа глазами Ивана Денисовича, который не знает, что такое стихи, и остраненно замечает, как этот Вдовушкин пишет что-то на листе бумаге, очень аккуратно, колонкой — то есть выписывает набело стихотворный текст. И я тогда задумался, почему такая странная фамилия – Вдовушкин? Видимо, у него была жена или возлюбленная, которая умерла. А кто эта возлюбленная? Я решил, что это одна из муз и, скорее всего, муза эпической поэзии, Каллиопа. Или поэзии лирической — Эвтерпа. Т.е. Вдовушкина музы не вдохновляют, а он все пишет и пишет. Вдовушкин — графоман, и его статус фальшивого фельдшера и фальшивого поэта заставляет читателя задуматься.

Другой пример присутствует в том же «Красном колесе», где Солженицын вывел, среди прочих персонажей, членов своей семьи и своего отца. Его отец служит на фронте артиллеристом под командой подполковника Бойе. Этот старший командир выписан достаточно подробно, его своеобразная внешность, привычки, идиосинкразии. Так вот, я вывел, что этот подполковник Бойе – портрет майора красной армии Боева, под началом которого Солженицын служил в своем качестве начальника звуковой батареи в следующей мировой войне.

Можно перечислить сотни подобных примеров из солженицынских произведений, и для меня было большим эстетическим наслаждением их находить и потом интерпретировать.

Кроме этого, добавлю, что Солженицын это писатель, у которого очень узнаваемая дикция, авторский стиль, так же как у Толстого, Набокова, Джеймса Джойса, т.е. это писатели, которых можно узнать, прочитав только один абзац. Для многих читателей архаизмы, неологизмы, грамматические конструкции, эллипсисы, паратаксис, – все, что связано с очень своеобразной манерой солженицынского письма, — становятся нечто чрезмерным, и их это может оттолкнуть. Но другим читателям стиль этот импонирует. В конечно итоге, мы воспринимаем литературу через призму наших вкусов и предубеждений. Я не говорю здесь ничего нового. Впрочем, мне бы хотелось, в качестве интерпретатора, в качестве анализатора солженицынских текстов,  показать, что в них и под ними существуют системы смыслов, которые не всегда были вычитаны, замечены его читателями, и даже его почитателями, не говоря уже о его оппонентах.

 

Спасибо Вам за эту замечательную работу. Эта книга скоро выйдет на русском языке?

 

– Она выходит сейчас на английском, но я предлагаю сделать и русскоязычный вариант, потому что она могла бы быть интересна русскоязычному читателю. Особенно теперь.

 

Да, я думаю, что она будет интересна. Эта работа, конечно, заслуживает внимания читательской аудитории. Следующий наш вопрос традиционный. Каковы Ваши творческие планы? Кроме перевода книги о Солженицыне на русский язык, что Вы еще собираетесь делать?

 

– В 2004-м году в издательстве «НЛО» вышел мой роман. Это кампусный роман с элементами фантастики, эротики, игры, об американском профессоре, который приезжает из Иллинойса – там, кстати, где я живу – в Москву, где узнает, что он потомок Екатерины Великой, естественно, по внебрачной линии, и решает короноваться на царство; о его приключениях в Москве и других областях России. Я опубликовал его под псевдонимом «Роланд Харингтон», это же имя и главного героя. Сейчас я работаю над продолжением. Это снова будет кампусный роман, и там снова будет множество приключений моего героя на двух континентах.

Действие первого романа происходило в путинской России, ее первых лет, а также в отдельные годы царствования Ивана Грозного, Петра Великого, Екатерины Великой, и императоров XIX века от Павла до Николая II. Действие второго тоже будет развернуто в пространстве-времени, в том числе современной России, поэтому многие из тех перерывов постепенности и странностей, которые меня интригуют, как наблюдателя, как путешественника, будут представлены в этом произведении. Вот такой, написанный с юмором, с легким сердцем, получится культурологический комментарий.

Это литературный проект. А научный проект представляет собой курс лекций, который я сейчас читаю, о харизме. О харизме как о факторе политики, начиная с Французской революции, в XIX и XX веках, и о том, как харизматический стиль руководства проявляет себя в начале XXI века и в России, и в Штатах, и в ряде других стран. Я пытаюсь показать, что как общественное явление харизма не определяется политической или языковой культурой данной страны, даже ее государственными традициями, что харизма – сама по себе бессодержательна. Это некий фильтр, через который политический руководитель осуществляет эмоциональную связь со своей публикой, а та в свою очередь имеет возможность проецировать на личность и тело лидера свои чаянья, надежды, страхи. Я разработал, на мой взгляд, достаточно многостороннюю концепцию о харизме и сейчас об этом пишу, и одновременно публикуюсь по этой теме.

 

И это будет монография?

 

– Да, это будет научное исследование, в котором я буду рассматривать архетипных носителей харизмы, таких как Наполеона, и потом анализировать, предлагать интерпретацию ряда политических фигур уже современности, которые, на мой взгляд, в своей общественной, публичной деятельности выказывают признаки харизматического стиля лидерства.

Меня интересует следующий факт. Возьмите Адольфа Гитлера и Льва Троцкого, это абсолютно противоположные, в идеологическом и самых разных других смыслах, политики, но один и тот же тип харизмы – ораторский, богемный, очень интенсивный, зашкаливающий в плане риторики. Такого типа выкладки меня очень привлекают.

 

Спасибо за насыщенное информацией интервью! Мы будем рады опубликовать в нашем журнале перевод одной из рецензий на английское издание Вашей книги о Солженицыне.

 

 

 

185

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь