Джалилов Т.А. "Применение военной силы это, как правило, признак слабости".

      При цитировании ссылаться на печатную версию: «Применение военной силы это, как правило, признак слабости». Беседа Тимура Джалилова и Александра Стыкалина о проблемах изучения Пражской весны и августовской интервенции 1968 г. в Чехословакию // Историческая экспертиза. 2018. №4 (17). С. 71-95.

О проблемах изучения Пражской весны и августовской интервенции 1968 г. в Чехословакию беседуют зав. отделом Российского государственного архива новейшей истории Тимур Джалилов и ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН Александр Стыкалин

А.С. Давайте поговорим поподробнее об осуществленных РГАНИ проектах по публикации документов по истории чехословацких событий 1968 г. Я имею в виду прежде всего подготовленный совместно с австрийскими коллегами сборник «Пражская весна и международный кризис 1968 г. Документы», а также внушительный том, вышедший в издательстве РОССПЭН, «Чехословацкий кризис 1967 – 1969 гг. в документах ЦК КПСС». Насколько можно судить даже при довольно беглом ознакомлении с этими изданиями, в них вошел очень широкий круг источников – записи заседаний Политбюро ЦК КПСС и встреч представителей «братских партий», посвященных обсуждению чехословацкого вопроса (начиная с дрезденской встречи 23 марта), переписка с КПЧ и другими партиями, постановления ЦК, дипломатические донесения из Праги, отчеты наших функционеров о поездках в Чехословакию, информационные письма для местных парторганизаций и многое другое. А какие еще новые документы Вы собираетесь ввести в научный оборот, есть ли новые проекты, планы новых изданий? 

 

Т.Д. Стоит еще назвать сборники документов, в состав которых вошли многие материалы из фондов РГАНИ: «Чехословацкие события 1968 года глазами КГБ и МВД СССР: Сборник документов», «Mezinárodní souvislosti československé krize 1967-1970. Dokumenty ÚV KSSS 1966-1969». Не будем забывать и о многочисленных журнальных публикациях. Благодаря усилиям сотрудников РГАНИ за последнее десятилетие в научный оборот введен значительный объем ранее недоступных документов. Сравнивая ситуацию 2008 г. (сорокалетняя годовщина «Пражской весны») с тем, как дело обстоит ныне, мы увидим разительную перемену. Оглядываясь назад, удивляешься, как нам это удалось?! Вы упомянули «Чехословацкий кризис 1967 – 1969 гг. в документах ЦК КПСС». Работа над этим проектом началась в 1998 году, а в издана книга была лишь в 2010 г. Более десяти лет работы. Томительная процедура рассекречивания, мучительные поиски финансирования, что уж скрывать, споры с чешскими коллегами… Непростое было время… Но, «терпенье и труд все перетрут». Сегодня может создаться впечатление, что все уже издано. Это не более чем иллюзия. Каждый раз мы находим все новые и новые пласты документов. Большой интерес представляют материалы о советско-чехословацком экономическом сотрудничестве (на двухсторонней основе и в рамках СЭВ) как в период «Пражской весны», так и во время последовавшей нормализации. Мы работаем над серией «Наследники Коминтерна», в рамках которой публикуются материалы встреч и совещаний представителей коммунистических и рабочих партий – события 1968 г. серьезно отразились на международном коммунистическом движении. Уже опубликованы стенограммы переговоров на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946-1980 гг. – тема «Пражской весны» занимает в них немалое место. В следующем году начнем работу над изданием стенограмм переговоров на высшем уровне руководителей СССР и Венгрии. Читатели узнают много интересного о позиции, занятой Я. Кадаром в 1968 г. Одним словом, работы непочатый край…

 

А.С. Сборник «Чехословацкие события 1968 года глазами КГБ и МВД СССР» вызвал в свое время критические отзывы специалистов, вспоминаю, например, отклик Г.П. Мурашко, но это касалось прежде всего концепции составителей, рассматривавших те события сквозь призму своих стереотипов о «цветных революциях», специально организованных Западом в целях ослабления российского влияния в отдельных странах. Однако некоторые документы РГАНИ, представленные в этом сборнике, действительно весьма ценны. Обратимся к раннему этапу Пражской весны. Л.И. Брежнев, посетивший Прагу в декабре 1967 г., довольно спокойно отреагировал на планы смещения А. Новотного, которого не любил, считая (вероятно, не без оснований) ставленником Н.С. Хрущева. Не вызывала поначалу больших опасений и кандидатура А. Дубчека, хотя сильной и в полной мере подходящей фигурой в Москве его не считали. Когда, судя по записям заседаний Политбюро и другим документам, проявилась обеспокоенность ситуацией в стране? Это произошло в результате того, что из Праги стали приходить вести об отмене цензуры, освобождении от своих должностей множества функционеров, которых в Кремле привыкли считать своими надежными партнерами?

 

 

Т.Д. В научной литературе долго было распространено мнение о том, что советское руководство «проспало» зарождение чехословацкого кризиса и события «Пражской весны» стали для Кремля полной неожиданностью. По словам российского исследователя М. Латыша, Брежнев, появившийся в Праге 8 декабря 1967 г., «так и не усвоив существа разногласий “чехословацких товарищей”... усмотрел главную причину этих трудностей в том, что тов. Новотный не знает, что такое коллективное руководство и как общаться с людьми». Правда, возникает вопрос: как согласовать подобный постулат с общепризнанным представлением о тотальном контроле Москвы над общественно-политическими процессами, протекавшими в странах народной демократии. Документы РГАНИ расставляют все точки над «i». Начиная с 1965 г. словосочетание «кризисные явления» все чаще и чаще используется в материалах ЦК КПСС для описания ситуации в Чехословакии. В аппарате ЦК располагали исчерпывающей информацией и не могли не понимать, в каком направлении развиваются события.

К 1967 г. на Старой площади все больше и больше склонялись к мысли, что первый секретарь ЦК КПЧ «упустил идеологическую ситуацию». В политическом письме за второй квартал 1967 г. под названием «О некоторых проблемах проведения культурной политики коммунистической партией Чехословакии» Советское посольство информировало ЦК КПСС: «В сложной политической обстановке устранения последствий культа личности и преодоления экономических трудностей … партии не удалось успешно претворить в жизнь свои решения по идеологическим вопросам. У части партийных и государственных кадров стали наблюдаться проявления растерянности и либерализма. … Руководство ЦК КПЧ видело, что аппарат Центрального Комитета не обеспечивает организационного проведения идеологической линии…процессы, вызывающие беспокойство партии, развивались в идеологической жизни страны уже многие годы, а нездоровые явления приобретали хронический характер…». Виновный прямо в документе не назывался, однако вывод напрашивался. Речь шла о первом лице в КПЧ – Антонине Новотном.

Встает ключевой вопрос – как же товарищ Новотный «докатился до жизни такой». Конечно, первый секретарь ЦК КПЧ не был ни тайным либералом, ни завзятым сторонником реформ. Новотный был правоверным коммунистом и абсолютно лояльным Москве политиком, чье мировоззрение сформировалось в условиях сталинизма. Суть этого мировоззрения очень точно сформулировал в беседе с советским дипломатом первый секретарь компартии Словакии в 1953–1963 гг. Кароль Бацилек. «Что они от меня хотят [интеллигенты], я ведь всегда делал то, что мне говорили советские советники…».

И Новотный, и Бацилек были типичными восточноевропейскими деятелями, способными под присмотром советских советников четко реализовывать линию, выработанную в ЦК КПСС, но не способными проводить самостоятельный политический курс. Однако в 1956 г. система советских советников была ликвидирована, в сравнении со сталинскими временами структура подчинения становилась сложнее, а сигналы, поступавшие из Москвы, носили весьма неоднозначный характер. Именно этим и объясняются идеологические метания чехословацкого партийного руководства.

Советский фактор сыграл важнейшую роль. В аппарате ЦК КПСС накапливалась информация о, говоря цэковским языком, «негативных явлениях в Чехословакии». Документы свидетельствуют, что в отделах ЦК КПСС все прекрасно знали и не могли не понимать, в каком направлении развивается ситуация. Однако на большинстве документов мы находим характерную резолюцию: «материал информационный, использован в работе отдела ЦК». В некоторых случаях: «Ознакомить секретарей ЦК», и сведения о рассылке документа высшему партийному руководству. Однако если подняться на уровень выше в партийно-аппаратной иерархии – уровень Секретариата и Политбюро ЦК КПСС, то мы увидим совершенно иную картину. За рассматриваемый нами период было принято более двух сотен постановлений Политбюро и Секретариата ЦК КПСС о ЧССР, готовились материалы к встречам на высшем партийном уровне, велись стенограммы встреч первых лиц КПЧ и КПСС. Так вот во всех этих документах мы не найдем ни слова о «кризисных явлениях». Это очень красноречивое молчание….

Применительно к «чехословацким событиям» поведение Брежнева, как нам представляется, обуславливалось отнюдь не непониманием природы процессов, разворачивавшихся в Праге, а отсутствием внятной программы действий, которая могла бы быть позитивно принята входившими в постиндустриальную стадию развития обществами социалистических стран. Методы и практики сталинизма уже не соответствовали духу времени и были осуждены еще ХХ съездом КПСС. Несмотря на определенный «неосталинистский тренд», всерьез возможность полномасштабной реставрации никто не рассматривал. Однако полноценной альтернативы сталинизму не было создано. Взамен «брежневское руководство» лишь предложило эклектичный набор во многом противоречащих друг другу идеологем. В качестве «модели будущего» провозглашались малопонятная концепция построения развитого социализма и задача неуклонного роста благосостояния граждан. Проблема заключалась в том, что, идя по этому пути, социалистическая социально-экономическая модель мобилизационного типа была изначально обречена на поражение в конкуренции с развитым капиталистическим обществом потребления. Консюмеризм, хоть и отвечал общественному запросу, никак не сопрягался с коммунизмом.

Именно поэтому советский лидер попытался сменить способ интерпретации нараставшего чехословацкого кризиса. Говоря о том, что «Новотный не знает, что такое коллективное руководство и как общаться с людьми», Брежнев представлял события таким образом, будто речь идет исключительно о противоречиях внутри чехословацкой элиты, которые будут с легкостью преодолены путем замены одних «руководящих товарищей» на других. Нарождавшуюся «Пражскую весну» было решено рассматривать через призму Октябрьского пленума (1964 г.) ЦК КПСС, приведшего к отставке Хрущева, а Дубчеку отводилась роль «чехословацкого Брежнева». Подобный подход, как нам кажется, стал следствием попытки уклониться от разрешения назревших проблем путем замены реальной «повестки дня» «вымышленным» видением ситуации. Расплата пришла незамедлительно…

 

 

А.С. В начале апреля в Праге была обнародована Программа действий КПЧ, которую в Москве сочли ревизионистским документом. Советская партийная элита понимала, что осуществление подобного рода системных реформ в СССР лишило бы ее властных позиций. Программа действий была подвергнута жесткой критике на апрельском пленуме ЦК КПСС, где в центре внимания находились проблемы идеологии и мирового коммунистического движения. Насколько знаю, уже там была впервые озвучена готовность прийти на помощь чехословацкому народу, если «империалисты и контрреволюционеры» попытаются оторвать страну от советского блока. Из опубликованных еще в конце 1990-х годов мемуаров генерала армии А.М. Майорова, в то время командовавшего Прикарпатским военным округом и активно участвовавшего в августовской акции, и из других мемуарных свидетельств известно, что именно с конца марта – начала апреля активизировалась проработка в армейских штабах планов военной операции в Чехословакии. А что говорят на этот счет документы партийного архива? Какие установки давались генералам из Кремля и со Старой площади? Прослеживается ли по документам связь между принятием Программы действий и ужесточением советской политики на чехословацком направлении? В Москве именно в это время всерьез обеспокоились возможной утратой контроля над стратегически важным союзником по блоку и начали военные приготовления? Можно ли говорить о том, что, начиная примерно с апреля одновременно шла проработка двух вариантов действий – политического и силового (на случай менее благоприятного развития событий)?

 

 

Т.Д. Прежде всего, необходимо отметить, что основной массив документов, отражающих подготовку и проведение «силового варианта», до сих пор недоступен исследователям. Поэтому мы вынуждены базировать свои выводы на косвенных свидетельствах. Известные на данный момент материалы РГАНИ не подтверждают воспоминания Майорова. По моему мнению, учения войск стран-участников ОВД под названием «Шумава», состоявшиеся 20 — 30 июня 1968 г., а также последовавшие за ними учения «Неман» и «Небесный щит», были не столько подготовкой к вторжению (хотя генералы всегда держат в уме такой вариант и используют любую возможность для отработки возможного «силового сценария») - сколько, как это ни парадоксально, были призваны подкрепить линию на политическое решение кризиса. Начиная с марта советское руководство предпринимает целый ряд маневров с целю воздействовать на Президиум ЦК КПЧ (это и мартовская встреча в Дрездене, и июльское совещание в Варшаве, и переговоры в Чиерне-над-Тисой). Судя по всему, в представлении цэковских деятелей, демонстрация силы должна была стать еще одним аргументом, способным «вразумить» чехословацких товарищей, придать «убедительности» советским доводам. Что же касается «программы действий», то, по словам посольства СССР в Праге, «в этом документе каждый может найти подтверждение своим устремлениям». Точнее не скажешь. «Программа действий», действительно, получилась очень противоречивой. Характерно, что в дальнейшем на нее ссылались как чехословацкие консерваторы, так и реформаторское крыло КПЧ. Именно так ее и воспринимали в ЦК КПСС: с настороженностью, однако на первом этапе, без резкого неприятия. Критика «Программы действий» стала нарастать позже, когда этот документ превратился в «символ» Пражской весны.

 

 

А.С. Не так давно мы с Вами опубликовали уже упомянутый Вами том, куда вошли записи встреч и переговоров руководителей СССР и Югославии за весь «брежневский» период вплоть до кончины Тито в мае 1980 г. 28 апреля 1968 г. Л. Брежнев встретился в Кремле с И. Брозом Тито, посетившим Москву после своего многодневного азиатского турне. В центре внимания собеседников находился чехословацкий вопрос и советский лидер был весьма откровенен. «Нужны какие-то радикальные шаги с нашей стороны с тем, чтобы помочь Чехословакии устоять на позициях социализма. Не следует бояться слово “вмешательство”. Ведь мы пролетарские интернационалисты и нам небезразличны судьбы социализма в других странах. Есть вопросы, которые нельзя рассматривать как чисто советские или чисто югославские. У нас есть общие задачи и обязанности, вытекающие из принципов пролетарского интернационализма. Нас очень волнует и нам не безразлично, как идут дела у наших друзей, в том числе и в Югославии», где экономическая реформа, «по-товарищески говоря, как нам кажется, пока не дала положительных результатов». Не будем сейчас вдаваться в подробности, как отреагировал на это Тито, понятно, что крайне негативно. Речь о другом. В словах советского лидера уже тогда в сжатом виде сформулировано то, что, собственно говоря, и составляет суть так называемой «доктрины Брежнева», доктрины «ограниченного суверенитета» стран советского блока, предполагавшей право на вмешательство союзников во внутренние дела каждой из стран. Позже те же положения об интернациональном долге и т.д. нашли отражение в документах варшавской (середина июля, без участия КПЧ) и братиславской (начало августа) встреч компартий, в целом ряде статей «Правды», опубликованных начиная с 22 августа и призванных обосновать мотивы вторжения, наконец, в речи Брежнева на съезде ПОРП в ноябре. Чехословакия, собственно говоря, и не рассматривалась в этом дискурсе как в полной мере суверенное государство. В какой мере процесс выработки этой доктрины, ход работы над аргументацией нашел отражение в документах идеологических отделов ЦК КПСС?

 

Т.Д. Сначала несколько слов о двухтомном издании «Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946-1980 гг.» - результате совместной работы Росархива, РГАНИ, Архива Югославии и Института славяноведения РАН. Хочется поблагодарить всех причастных к осуществлению этого проекта. Мне кажется, перед нами пример успешной кооперации историков-архивистов и академических ученных. Подобное сотрудничество необходимо продолжить… Относительно выработки и реализации «доктрины Брежнева», применительно к чехословацким событиям, сошлюсь на статью М.В. Латыша «Доктрина Брежнева и Пражская весна 1968 года (реализация тоталитарных принципов через партийную дипломатию)». Эта работа, в значительной мере написанная на основе изучения архивных фондов РГАНИ, хотя и опубликована в 1995 г., но и по сей день не потеряла актуальности. С дугой стороны, для меня остается открытым вопрос – не слишком ли мы увлекаемся, когда говорим о «доктрине Брежнева» как о чем-то принципиально новом в советской политике? В первом томе сборника документов, который мы только что упоминали, опубликована стенограмма знаменитых переговоров Тито с Хрущевым в мае 1955 г. Уже из этой стенограммы хорошо видно, что советский лидер проводит различие между «обычными» межгосударственными отношениями и особыми нормами, существующими в «отношениях между братскими партиями». В докладе Н.С. Хрущева на июльском (1955 г.) Пленуме ЦК КПСС «Об итогах советско-югославских переговоров» говорилось: «огромное значение приобретает деятельность Центрального Комитета по линии связей с братскими коммунистическими и рабочими партиями и работа Отдела ЦК по связям с иностранными компартиями. Эта работа должна быть поднята на более высокий уровень, значительно расширена. Следует учитывать, что теперь, когда нет Коминтерна, работа нашей партии имеет особенно важное значение». Еще более определенно во время советско-югославских переговоров 1-22 июня 1956 г. высказался тогдашний премьер-министр Н.А.  Булганин: «Мы имеем контакты с англичанами, французами, норвежцами. Но есть контакты и контакты. Мы, например, не можем поставить на одну доску французских социалистов и румынских коммунистов. Значит, мы должны видеть разницу между нашими связями с французской социалистической партией и контактами с коммунистическими партиями. В одном случае - речь идет о контактах, в другом - о братском сотрудничестве на базе марксизма-ленинизма, о совместной борьбе за общее дело». Эти особые «братские отношения» подразумевали, по мнению ЦК КПСС, право на вмешательство в политику стран народной демократии. Собственно разногласия Тито и Хрущева, во многом, объяснялись их различными представлениями о допустимых границах «братского участия/вмешательства». Термин «ограниченный суверенитет» в рамках подобной концепции «братских отношений» хоть и не озвучивался, однако, в определенной мере являлся как бы само собой разумеющимся. С другой стороны, идеологические построения, призванные подкрепить «право» ЦК КПСС на вмешательство во внутренние дела социалистических стран, порой оборачивались самым неожиданным образом и уже руководители «братских партий» начинали заговаривать о своем праве на участие в обсуждении советской внутренней политики. Как известно, в октябре 1964 г. лидер венгерских коммунистов Я. Кадар занял «особую позицию» по вопросу об отставке Хрущева. Во время переговоров с Брежневым 9-10 ноября 1964 г. Кадар заявил: отставка Хрущева – «внутреннее дело КПСС. Но, тем не менее, мы не можем подходить к этому вопросу, как буржуазные адвокаты. Еще во времена Коминтерна наша партия рассматривалась как венгерская секция Коммунистического Интернационала, т.е. единой мировой партии. Коминтерна сейчас нет, но мы по-прежнему считаем себя частью единой мировой партии коммунистов. […] Мы исходим из того, что такова уж участь КПСС и советского народа. Любой их шаг находит отклик во всем мире. Об этом, как нам кажется, советские товарищи забывать не должны. По уставу это выглядит вроде бы как внутреннее дело КПСС. Но и политически и эмоционально вопрос касается и нас. […] Есть партии, которые ставят вопрос о том, почему с ними не проконсультировались ранее. Мы считаем такую постановку вопроса глупостью. Но речь идет, прежде всего, о резонансе, который получило ваше решение». Трудно не отметить противоречивости позиции Кадара: получалось, что хоть решения октябрьского Пленума ЦК КПСС и внутреннее дело КПСС, но рассуждать так могут только «буржуазные адвокаты» – этот вопрос, напрямую затрагивающий ВСРП, должен был быть обсужден с ее руководством (хоть такая постановка вопроса и является, по словам того же Кадара «глупостью»). Все эти видимые «нестыковки» могут быть объяснены, если допустить, что Кадар говорил не только и не столько о конкретном факте – отставке Хрущева – сколько об общем принципе: необходимости согласования решений ЦК КПСС с братскими партиями в той их части, которая может отразиться на странах мировой системы социализма.

Судя по всему Брежнев хорошо понял своего венгерского визави. Относительно отставки Хрущева он предельно четко заявил: «со всей откровенностью, которую, как нам представляется, вполне допускают братские отношения между нашими партиями, хотели бы сказать, что этот вопрос является внутренним делом КПСС […] что она, решая вопрос подобным образом, исходила из своих внутренних интересов». Обсуждение этой темы в дальнейшем он, очевидно, считал бессмысленным: поблагодарив Кадара «за откровенный характер высказываний, за подробное разъяснение обстоятельств», он в то же время предостерег: «мне также не хотелось бы превращать нашу беседу в дискуссию». В то же время вопрос о мере вовлеченности лидеров «братских партий» в процесс принятия решений, затрагивающих интересы стран народной демократии, Брежнев оставлял открытым. «Жизнь не стоит на месте, – философски заметил Генеральный секретарь ЦК КПСС, – поэтому возникает много вопросов. В качестве личного мнения я мог бы сказать, например, что обмен партийно-правительственными делегациями, происходящий один раз в 3-4 года, является, пожалуй, недостаточным. Полезно было бы поддерживать более регулярные, более систематические связи. Видимо, надо находить и другие формы связей, которые могли бы способствовать нашему общему делу. Я не предрешаю этих форм, следовало бы их внимательно продумать, причем на взаимной основе».

  

А.С. В конце мая Прагу посетил советский премьер А.Н. Косыгин. По итогам встреч с представителями партэлиты он пришел к выводу о том, что позиции тех, кого советское посольство называло «друзьями Москвы» и на кого предлагало делать ставку, очень слабы. В этих условиях решено было влиять на довольно популярных Дубчека и премьера О. Черника, которых в Москве в это время считали скорее заложниками враждебных элементов, требовать от них более твёрдой позиции в интересах сохранения монополии КПЧ на власть. Когда, судя по документам, в Москве окончательно разочаровались в Дубчеке? После того как в конце июня в пражском литературном еженедельнике были опубликованы «2000 слов», написанный писателем Л. Вацуликом программный документ интеллигентской некоммунистической оппозиции, в котором увидели прямой призыв к захвату власти? (Фактическая неподцензурность и бесконтрольность к этому времени чешской прессы, конечно, резко расходились с привычными для кремлевских верхов и советского посольства представлениями о дозволенном в социалистической стране). А может быть, главную роль сыграл отказ Дубчека приехать на варшавское совещание, где он не хотел оказаться жертвой очередной грубой проработки?

 

Т.Д. Судя по всему, не было какого-то одного события, после которого в ЦК КПСС «поставили крест» на Дубчеке. Раздражение накапливалось постепенно. Определенную роль в этом сыграла тактика, выбранная чехословацким лидером в отношениях с Москвой: он многое обещал, часто соглашался с оценкой советских политиков, но не предпринимал практически никаких реальных шагов, порой даже не ставя в известность членов Президиума ЦК КПЧ о достигнутых договоренностях (а это тут же становилось известно на Старой площади). Все это создавало у советского руководства впечатление: либо Дубчек не контролирует ситуацию, либо, что еще хуже, попросту «водит за нос». Уже 29 апреля 1968 г. Брежнев скажет Тито: «Дубчек пытается что-то предпринять, но у него уже ничего не получается. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что, несмотря на то, что он и Черник договорились добиваться того, чтобы Пражская партконференция отклонила требование о созыве внеочередного съезда партии – тем не менее такое решение все же было принято. Где же их власть? … Трудно это мотивировать, но итог налицо. Разве это авторитетный лидер, если с ним не считаются. Он без конца выступает, но эти выступления не имеют никакого значения». Видимо, уже в это время Брежнев не особенно верил в способность Дубчека «взять ситуацию под контроль».

 

А.С. Программные документы предполагаемого «нового правительства», призванного жесткой рукой «навести порядок», по сути были подготовлены, судя по Вашим публикациям, еще во второй половине июля, однако акция состоялась месяцем позже. Почему ее отложили? Чем это было вызвано? Колебаниями и нерешительностью Брежнева, который вопреки давлению Ульбрихта и некоторых собственных «ястребов» (в том числе Шелеста) решил все-таки дать Дубчеку «последний шанс» («все ли мы сделали до того, как принять крайние меры», вопрошал Брежнев на заседании Политбюро 19 июля)? А может быть на отсрочку повлияли также разногласия среди союзников? (в отличие, например, от Гомулки, очень боявшегося гипотетической германской угрозы западным границам Польши и к тому же переживавшего в 1968 г. острый кризис доверия в собственной стране, Кадар, как отчетливо видно и из записей варшавской встречи, занимал более умеренную позицию, фактически выступая до середины августа за политическое решение). Или желание отсрочить интервенцию объяснялось прежде всего неготовностью так называемых «здоровых сил» взять власть?

 

Т.Д. Безусловно, позиция союзников серьезно влияла на Москву. Сошлюсь в данном случае на статью М.Ю. Прозуменщикова «…”Вы поймете, что мы не имели другого выхода”. Проблемы разработки и принятия решений высшим советским руководством в ходе чехословацкого кризиса 1968 года» в сборнике «Пражская весна и международный кризис 1968 года». Еще в октябре 1964 г. Кадар сообщал в ЦК КПСС «о некоторых настроениях польских товарищей, в частности тов. Гомулки. В беседе со мной, сказал тов. Кадар, он высказал некоторое сожаление по поводу того, что ЦК КПСС не всегда консультируется с ЦК ПОРП по важнейшим внешнеполитическим акциям Советского Союза и вопросам отношений между социалистическими странами». Лидеры стран народной демократии упорно боролись за свое право принимать участие в обсуждении «важнейших внешнеполитических акций Советского Союза» и к 1968 г. далеко в этом продвинулись. Брежнев вынужден был учитывать и позицию Ульбрихта, и Гомулки, и Кадара. Между прочим, это вызывает соблазн, переложить часть ответственности за августовскую акцию на советских «сателлитов». И все же необходимо понимать: окончательное решение принималось в Москве… Это решение далось советскому руководству крайне не просто. И дело тут, конечно, не в «мягкотелости» Леонида Ильича. У Брежнева, как мы уже говорили, не было четкого представления о том, что он может предложить чехословацкому обществу. Так называемые «здоровые силы» были невероятно решительно настроены в разговорах с советским послом С.Червоненко, но теряли всякую способность к действию, как только покидали территорию советского посольства. Это очень хорошо видно по документам, которые поступали в ЦК КПСС из Праги. «Наши друзья», как именовали В. Биляка, А. Индру, Д. Кольдера и др., в основном рассчитывали на советские штыки. Однако в советском руководстве были не столь наивны, чтобы не понимать: одних штыков будет не достаточно. Негативные последствия «силового решения» легко просчитывались, так же как и то, что «расхлебывать кашу» придется именно советскому высшему партийному руководству. Именно поэтому, как представляется, Брежнев не торопился принять решение о вводе войск, мучительно «выискивая», на кого он сможет опереться в ЧССР.

 

А.С. Вы не МИДовский архив, однако документы партийного архива дают представление и о деятельности советского посольства. Выбор Москвой крайних мер в отношении Чехословакии напрямую был связан с тем, какими сведениями о ситуации в стране располагали те, кто принимал решения. Информационную базу для руководства КПСС формировало (наряду со спецслужбами) посольство СССР, дававшее, насколько можно судить по опубликованным дипломатическим донесениям, весьма одностороннюю информацию о происходившем в ЧССР, почерпнутую главным образом из бесед с представителями так называемых «здоровых сил» – функционерами, опасавшимися остаться не у дел вследствие задуманной демократизации аппарата управления. Круг информаторов, так называемых «друзей Москвы», был крайне узок, что было в принципе характерно для деятельности советских посольств за рубежом (вспомним и публиковавшиеся нами документы по Венгрии 1956 г.). Участившаяся критика в чехословацкой прессе отдельных сторон жизни в СССР, насмешки над не слишком качественной советской продукцией и т.д. могут быть поняты лишь в контексте безудержного восхваления всего советского, которое имело место в Чехословакии в предшествующие, особенно в 1950-е годы, когда даже на фасаде всемирно известной карандашной фирмы «Кох-и-Нор» висел плакат «советский карандаш – наш образец». Как заметил в своих мемуарах журналист В.М. Кривошеев, в 1960-е годы работавший корреспондентом «Известий» в Праге и отозванный в августе 1968 г. за «неправильную» оценку происходящего, «жертвы оголтелой необдуманной пропаганды советского образа жизни восстали против многолетней лжи. Они ничего против нас не имели, они действительно восстанавливали правду о себе». Однако в посольских донесениях и это, и многое другое преподносилось как злостная контрреволюция, требовавшая скорейшего советского вмешательства. При этом (что самое важное) посольство формировало в корне искаженные представления о социальной базе и общественной поддержке реформ, о соотношении сил в КПЧ, общественных настроениях, переоценивало так называемые «здоровые силы», способные «навести порядок» в стране. Ставка Кремля на «здоровые силы», как известно, полностью провалилась уже в ночь на 21 августа, превратив всё последующее в позорный фарс: в возникшей тупиковой ситуации Дубчек и ряд других политиков были освобождены из-под ареста и усажены, привезенные в Москву под конвоем, за стол переговоров. Вопрос: насколько велика ответственность посольства СССР за плохую политическую подготовку задуманной акции по смене власти в Чехословакии?

 

Т.Д. Советское посольство в Праге, вне всякого сомнения, сыграло далеко не лучшую роль в событиях 1968 г. И советский посол в ЧССР С. В. Червоненко, и игравший очень значительную роль в работе посольства советник-посланник И.И. Удальцов, мягко говоря, не симпатизировали чехословацким реформаторам. К тому же, как справедливо заметил Ч. Цисарж, сами деятели Пражской весны совершили ошибку, избегая общения с советскими дипломатами (походы в советское посольство в среде чехословацких либералов считались чуть ли не постыдными). В результате они оставили этот важнейший способ воздействия на политику ЦК КПСС в руках консерваторов, которые, напротив, «дневали и ночевали» в посольстве. Сработал и классический принцип советских бюрократов «говорить то, что хочет начальство», не «тревожа слух вышестоящих» «неприятной» информацией. А уж настроения, царящие в «инстанции» (как называли ЦК КПСС), тот же Удальцов, долгие годы проработавший в аппарате ЦК, знал превосходно. С другой стороны, нельзя изображать картину работы советского посольства исключительно в черно-белых красках. Ситуация была намного сложнее. Так, например, советский генконсул в Братиславе И.С. Кузнецов, в свое время «сделавший ставку» на Дубчека, направлял в Москву гораздо более взвешенную информацию. Да и сама по себе точка зрения, что Москва слышала исключительно голос "консерваторов-сталинистов" и формировала свою позицию только под воздействием их взглядов,  не верна. «Визави ЦК КПСС» были очень разные люди, в том числе реформаторы: А. Дубчек, Й. Смрковский, Ч. Цисарж, О. Шик, Э. Гольдштюкер и многие другие. Кроме того, в аппарат ЦК КПСС стекались сведения, собираемые советскими людьми, занимавшими разные посты при представительствах советских учреждений, центральных газет и журналов, международных организаций и учреждений (т.е. это был очень широкий круг источников, который можно дополнить упоминанием о советских деятелях науки и культуры, писавших отчеты о пребывании за границей, о чехословацких общественных и политических деятелях, напрямую обращавшихся в ЦК КПСС, дипломатах соцстран, регулярно информировавших сотрудников Отдела ЦК по тем или иным вопросам, и т.д.). При этом речь идет не только о документах, направлявшихся в ЦК в силу служебных обязанностей. Многие, как советские, так и чехословацкие, граждане считали своим долгом «в неофициальном порядке» проинформировать Старую площадь по тем или иным вопросам, поделиться своими соображениями. Так что, несмотря на определенный «крен» в работе советского посольства, аппарат ЦК КПСС от недостатка информации о происходящем в ЧССР не страдал. Проблема заключалась в том, каким образом «препарировалась» поступавшая информация.

 

А.С. 50-летие подавления Пражской весны дает нам повод поговорить лишний раз о Л.И. Брежневе, человеке, с именем которого был связан довольно длительный период в нашей отечественной новейшей истории. Ваш архив принимал участие в подготовке выставки, посвященной Брежневу, как и в издании его записных книжек – это издание, очевидно, вышедшее очень маленьким тиражом, давно уже стало не просто бестселлером, но библиографической редкостью. Этот недальновидный в стратегическом плане, но очень сильный в подковерной аппаратно-кулуарной борьбе политик прекрасно понимал, что утрата Чехословакии как союзника СССР будет стоить ему по меньшей мере занимаемого поста, и это в решающей степени определяло его позицию. Вместе с тем для Брежнева были характерны не только консерватизм, аллергия на все новое, органическое неприятие системных реформ, но и осторожность, нерешительность, которые, порождая застойные явления, в то же время предохраняли иногда от скоропалительных ошибочных шагов (таких, как например, размещение ракет на Кубе, предпринятое в 1962 г. Хрущевым и едва не приведшее к войне). В сравнении со своим предшественником Хрущевым Брежнев отличался значительно большим политическим реализмом, в нем было куда меньше склонности к политическим авантюрам (мне могут возразить, напомнив об Афганистане, но создается впечатление, что решение о вмешательстве в Афганистане было принято в условиях, когда больной Брежнев все меньше влиял на внешнеполитический курс). Кроме того, в отличие от Сталина или Мао Брежнев, по справедливому замечанию его многолетнего советника академика Г.А. Арбатова, явно не был любителем «острых политических блюд» (показательных судебных процессов и т.д.), стремился решать внутрипартийные конфликты тихо и по возможности бескровно. Его умеренность и осторожность заставляли его на протяжении нескольких месяцев искать компромисс с Дубчеком вопреки сильному давлению как лидеров ряда братских партий (особенно В.Ульбрихта), так и некоторых более жестких соратников по Политбюро ЦК КПСС. Можно ли говорить о том, что эти не самые худшие качества Брежнева позволяли в ряде случаев смягчать силовое давление, что предотвращало дополнительные неприятности, которые легко могли произойти, учитывая невысокий интеллектуальный уровень и определенные политические настроения тогдашних лидеров? Здесь вспоминается зафиксированное в записи одного из заседаний высказывание Брежнева о целесообразности открыть западные границы Чехословакии – пусть, дескать, все «контрреволюционеры» убегают, иначе окажемся в затруднительном положении: интернируем людей и не будем знать, что с ними делать – проблема, кстати говоря, никогда не существовавшая для Сталина. Журналист Л. Шинкарев, написавший неплохую книгу на основании бесед с участниками тех событий, приводит свидетельство тогдашнего члена Политбюро К.Т. Мазурова, командированного в Прагу, о напутствии Брежнева: туда должен выехать один из нас, «а то военные натворят такое!». Вопрос ребром: можно ли говорить о том, что решение по Чехословакии продиктовала отнюдь не склонность к авантюрам, а, напротив, не в последнюю очередь именно чувство политического реализма, подсказывавшее Брежневу, что Запад по большому счету не вмешается в ход событий в советской сфере влияния и что военного конфликта с НАТО не будет? Ведь советский лидер резонно исходил из своих вполне реалистических представлений о сохранявшейся прочности ялтинско-потсдамской системы. З. Млынарж вспоминает, как на известной встрече советских и чехословацких лидеров в конце августа, завершившейся подписанием так называемых «московских протоколов», «Брежнев давал нам, коммунистам-реформаторам, поистине полезный урок: мы, фантазеры, рассуждаем о какой-то модели социализма, которая подошла бы для Европы, в том числе и Западной. Он, реалист, знает, что это вот уже 50 лет не имеет никакого смысла. Почему? Да потому, что граница социализма, т.е. граница СССР пока проходит по Эльбе».

 

Т.Д. Кстати говоря, книга Млынаржа – прекрасный образчик того, сколь осторожно надо относиться к воспоминаниям современников. Млынарж достаточно подробно описывает ход московских переговоров, однако опубликованная РГАНИ стенограмма рисует совершенно иную картину… Возвращаясь к фигуре советского лидера, надо сказать, что знакомство с «фондом Брежнева», хранящимся в нашем архиве, оставляет впечатление о Генеральном секретаре, как о крайне прагматичном, жестком политике, великолепном тактике, который «не любил острые блюда» именно в силу того, что умел добиваться своих целей, не прибегая к крайним мерам (а это дорогого стоит). В этом смысле акция 21 августа 1968 г. – одно из самых серьезных поражений Брежнева-политика. Думаю, обусловлено оно было тем, что советский лидер оказался в гораздо большей степени именно тактиком, а не стратегом. Мы уже говорили об этом в начале нашей беседы. Было ли у Брежнева понимание того, что в ответ на «силовую акцию» условный Запад ограничится лишь пропагандистским шумом? Вне всякого сомнения - да. На основании документов, поступавших в ЦК КПСС, у советского политического руководства сложилось убеждение – НАТО не предпримет никаких действий, военной эскалации не последует.   Справедливости ради надо сказать, что ожидать от стран Запада военного вмешательства было в высшей степени наивно – это стало бы самоубийственным решением. Именно ощущение своего могущества, во многом, сыграло с советским руководством злую шутку. Судя по всему, стало складываться впечатление, что мы настолько сильны, что можем позволить себе «простые» решения, не заботясь о побочных последствиях.

 

А.С. Понятно, что при принятии решения о силовом подавлении Пражской весны сыграли свою роль как идеологические мотивы (опасения, что советское общество, особенно интеллигенция, будет инфицировано реформаторскими идеями), так и геостратегические соображения. Л.И. Брежнев, как и другие советские лидеры, судя по всему, довольно остро воспринимал определенную оголенность «общих границ соцлагеря» на чехословацком участке, рядом с Баварией, где было дислоцировано немалое количество западногерманских и американских войск (зафиксированы его высказывания о том, что если бы на границе с ФРГ в ЧССР стояло 10 советских дивизий, разговор с нами был бы «совершенно другой»). Маневры объединенных войск стран ОВД, состоявшиеся на чехословацкой территории в первой половине лета, лишний раз убедили советское командование в невысокой боеготовности чехословацкой армии, что также, насколько можно судить по воспоминаниям советских генералов, было аргументом в пользу размещения в Чехословакии советских войск на постоянной основе. В более общем плане неготовность Москвы защищать свою сферу влияния могла создать во всем мире впечатление слабости ее позиций, особенно на фоне недавнего полного провала фактических союзников СССР на Ближнем Востоке в «шестидневной войне». «Если упустим Чехословакию, соблазн великий для других», заметил А. Громыко на одном из заседаний партийного руководства. Что стало все-таки «последней каплей» для Москвы и прежде всего для Брежнева, в силу своего характера предпочитавшего, чтобы веские обстоятельства подталкивали его к окончательному решению – может быть, вести о подготовке чрезвычайного съезда КПЧ, на котором со всей неминуемостью было бы обновлено руководство партии? И почему в 1968 г. Москва сделала выбор в пользу именно коллективной акции, предпочла разделить с союзниками ответственность за принятое решение? Что изменилось за 12 лет, прошедших после Венгрии-56, когда Советский Союз, как известно, предпочел действовать собственными силами?

 

Т.Д. Судя по всему, переломными стали переговоры 29 июля – 1 августа 1968 г.  в Чьерне-над-Тисоу и особенно 3 августа в Братиславе. К этому моменту у советского руководства сформировалось убеждение – если не будут приняты решительные меры, логика развития политического процесса неминуемо приведет к краху социализма в Чехословакии, что, в свою очередь, нанесет непоправимый урон всей мировой системе социализма. Для советских лидеров речь шла о выживании. Насколько верна была подобная точка зрения, сказать трудно: с одной стороны, опыт горбачевской перестройки в СССР говорит нам о вероятности подобного сценария, с другой, подобное сравнение не вполне корректно. Информация, поступавшая в это время из Праги в Москву, носила однозначно негативный характер: чехословацкому руководству ставили «всяко лыко в строку». И опубликованный 27 июня манифест «Две тысячи слов», и кадровые перестановки, и даже религиозный вопрос – отношения между греко-католиками и православными в Восточной Словакии, где, по информации советского посольства, при попустительстве национальных комитетов и органов милиции «дошло до организованного преследования православных священников, граничащего с террористическими актами». Из таких вот донесений, часто весьма далеких от истины, складывалась общая картина. В ходе переговоров конца июля – начала августа советское руководство предприняло последнюю попытку добиться «исправления ситуации» политическим путем. Перед Дубчеком была поставлена альтернатива: либо он предпринимает решительные меры (список прилагался) либо… Что подразумевалось под «либо», напрямую не говорилось, но догадаться было не сложно. В Братиславе чехословацкое руководство взяло на себя достаточно серьезные обязательства, однако, вернувшись в Прагу, в свойственной ему манере, Дубчек не предпринял фактически никаких действий, видимо, в надежде на то, что ситуация разрешится как-то «сама собой». Для Брежнева это был «последний сигнал», после чего ввод войск стал фактически предрешен. То, что к участию в военной акции были привлечены союзники по ОВД – свидетельство неуверенности советской стороны в правильности принятого решения. Конечно, СССР располагал достаточным количеством пушек и танков, чтобы с лёгкостью справиться с не самой сильной армией ЧССР (если бы она вдруг начала сопротивляться). С военной точки зрения помощь советским войскам не требовалась, но политически было необходимо разделить груз ответственности. С другой стороны, участие ГДР, ВНР, ПНР и НРБ в акции 21 августа, как это ни странно прозвучит, – свидетельство определенной демократизации взаимоотношений стран народной демократии. Начиная с ХХ съезда лидеры «братских компартий» добивались права участвовать в обсуждении важнейших внешнеполитических шагов СССР, стремились из безгласных исполнителей воли Москвы превратиться в партнеров. В августе 1968 г. Брежнев предоставил им такую возможность, привлек к обсуждению «чехословацкого вопроса», однако взамен потребовал консолидированного участия в реализации принятых решений. С «аппаратной» точки зрения это был очень умелый тактический маневр. Однако в дальнейшем стало очевидно, что цена подобных «аппаратных игр» – потеря авторитета правящих партий в глазах обществ своих стран и, как следствие, усугубление кризиса социалистической системы.

 

 

А.С. Тогдашний посол СССР в Чехословакии Степан Червоненко в своем интервью «Парламентской газете», опубликованном в августе 1998 г., следующим образом описывает события вечера 20 августа: «Руководство КПЧ разделилось. Часть утверждала неприемлемые для нас перемены, а часть писала письма в Москву с просьбой оказать помощь. Когда мы с (советником-посланником) Иваном Удальцовым узнали о предстоящем вводе войск, то поняли, что нужно как-то отвлечь тех руководителей, кто мог поднять вакханалию против этого. Мы скрытно встретились в лесу с некоторыми из членов президиума (ЦК КПЧ), напомнили о их просьбах о помощи и сказали, что, возможно, ее окажут. В свою очередь, попросили как можно дольше затягивать заседание президиума КПЧ, которое должно состояться вечером 20 августа. Наши союзники постарались внести в повестку дня столько вопросов, что заседать – не перезаседать». Президент страны Л. Свобода обладал надпартийным статусом и участия в заседании Президиума не принимал. Ближе к полуночи С. Червоненко посетил его в резиденции, сообщил о начале через сорок минут операции по вводу войск в страну и попросил, связавшись с министром обороны М. Дзуром, дать приказ о несопротивлении во избежание многочисленных жертв. Заседание Президиума еще не закончилось, когда ворвавшиеся советские десантники увели под конвоем А. Дубчека и еще несколько членов руководства КПЧ. Насколько детально, судя по документам, был проработан весь этот план в наших партийных инстанциях? Какой простор для самостоятельных действий предоставлялся советскому послу? В какой момент в Москве выяснили, что затея с формированием альтернативного правительства сорвалась, и в документах, готовившихся к публикации, пришлось указывать, что ввод войск состоялся не по настоянию нового «революционного правительства», а по просьбе неких партийных и государственных деятелей ЧССР?

 

Т.Д. Видимо, детально проработанного плана вовсе не существовало. Казалось, военная акция окажет на членов Президиума ЦК КПЧ столь сильное впечатление, что дальше все пойдет по накатанной. Отказ руководства чехословацкой компартии проголосовать за «подсунутый» ему документ и последовавший за тем Высочанский съезд явились для советской стороны полной неожиданностью. По документам очень хорошо видно, в какой растерянности пребывали в ЦК КПСС. «Козырная карта» (военная сила) была предъявлена и оказалась битой. К концу 21 – началу 22 августа было совершенно не ясно, что еще возможно предпринять. Московские переговоры 24-27 августа, по результатам которых члены чехословацкой делегации (кроме Ф. Кригеля) поставили свои подписи под Московским протоколом, без преувеличения, стали для ЦК КПСС спасением.

 

А.С. Поговорим теперь о пропагандистском обеспечении акции и об общественных настроениях. В сравнении с осенью 1956 г. (кануном венгерского восстания) в 1968 г. руководством КПСС была избрана совсем иная тактика в деле информирования населения о происходящем в одной из стран советского блока. В 1956 г. граждан СССР долгое время держали в неведении относительно положения в Венгрии, что объяснялось прежде всего недооценкой остроты ситуации и сохранявшимся вплоть до дня начала восстания 23 октября расчетом на то, что венгерское партийное руководство сумеет собственными силами выйти из внутриполитического кризиса. В 1968 г. структуры агитпропа КПСС должны были считаться с резко усилившейся возможностью (особенно для жителей Москвы, Ленинграда, западных районов СССР) получения информации от западных радиостанций, и это коренным образом меняло тактику, заставляя заботиться о контрпропаганде. Население загодя, фактически начиная с апреля, подготавливалось к тому, что Советский Союз может прибегнуть к силовым методам решения «чехословацкого вопроса» в случае, если будет признано существование реальной угрозы «завоеваниям социализма» (выступления в центральной прессе, зачитка на местных партактивах информационных писем ЦК КПСС). Хотя Запад фактически не вмешивался в чехословацкие дела, события стали хорошим поводом для того, чтобы наполнить конкретным содержанием привычные пропагандистские штампы о перманентной империалистической угрозе. Какие аргументы приводились в пользу силового вмешательства? Говорилось о решающем участии советских войск в освобождении Чехословакии в 1945 г., о понесенных при этом жертвах, об общих интересах социалистического лагеря? О том, что СССР несет на себе главное бремя экономических забот в соцсодружестве, оказывая бескорыстную помощь другим странам, а потому любые попытки дистанцироваться от Советского Союза нельзя воспринимать иначе как проявления неблагодарности? Насколько эффективной была пропаганда? Из документов известно о неудобных вопросах на собраниях трудящихся, например, где был Дубчек в первые дни после ввода войск и почему о его приезде в СССР ничего не сообщалось. Официальная пропаганда не могла скрыть, что приглашение советских войск состоялось не от имени коллективного органа, а от имени неназванных партийных и государственных деятелей ЧССР, что сразу ставило под сомнение легитимность акции. Занимаясь советско-румынским конфликтом, вызванным острыми разногласиями двух стран в период августовского международного кризиса, я узнал, например, что в Советской Молдавии пропагандисты, не обладая необходимой информацией, иногда, чтобы дать публике ответы на все вопросы, черпали ее из сообщений румынского радио, не менее тенденциозных, но все же дававших некоторые подробности, замалчивавшиеся советской прессой.

         И тесно связанная с пропагандой проблема реальных общественных настроений. Источники личного происхождения (мемуары, дневники и т.д) свидетельствуют о довольно широкой палитре общественных настроений в СССР в связи с вводом войск в Чехословакию. Открытых протестных проявлений было мало, среди интеллигенции куда сильнее проявилось пассивное, молчаливое неприятие. Иногда оно неожиданно вылезало на поверхность. Так, письмо руководства Союза писателей в поддержку акции от 21 августа вышло в начале сентября в «Литературной газете» без подписей А. Твардовского, К. Симонова, Л. Леонова, и многие читатели, привыкшие добывать информацию между строк и обращать внимание не только на то, кто подписал письмо, но и на то, чьи подписи отсутствовали, не могли этого не заметить. С другой стороны, публиковавшиеся Вами отчеты о повсеместно организованных по определенной схеме собраниях дают картину почти всеобщего конформизма. Если и имелись отклонения от официальной точки зрения в выступлениях, то они далеко не всегда были в пользу чехословацких реформ, часто в речах ораторов, напротив, содержались призывы к своему правительству не либеральничать, расправляться с «контрреволюцией» «по-ленински», решить заодно с чехословацкой проблемой и «проблему Румынии» и т.д., а у себя дома выявить и наказать всех, кто симпатизирует чехословацкому «ревизионизму». Сформированная тоталитарной системой модель сознания, отдававшая предпочтение фактору силы, оставалась, судя по всему, доминирующей. Вместе с тем, мы прекрасно понимаем, что как митинги, так и коллективные письма в поддержку власти были не выражением общественного мнения, а продуктом политической технологии, по которому нельзя судить обо всей гамме имевшихся в обществе настроений. Всеобщее одобрение проводимой политики, полное единение общества и власти были в сущности «фантомом», целенаправленно создававшимся идеологическими органами. Партийные функционеры стремились отнюдь не дать объективную картину состояния умов, а прежде всего отрапортовать центру о благополучии положения дел в подведомственных им регионах, о том, что всё находится под контролем и не следует ждать никаких эксцессов. В первую очередь этим были озабочены главы пограничных или проблемных регионов, где в силу тех иных причин было больше оснований для обеспокоенности неприемлемыми для властей внешними влияниями, был выше градус оппозиционных настроений либо имелась более благоприятная почва для их активизации. Это касается, в частности, Западной Украины, Прибалтики.

Попробуем также подойти к общественным настроениям и с несколько иной стороны. В 1968 г. не только старшие, но и средние поколения помнили тяготы Великой Отечественной войны. Большой войны, разумеется, никто не хотел. В какой мере в августе 1968 г. в условиях дефицита информации существовали опасения развала системы социализма, большой войны и ее неминуемых последствий (массовых мобилизаций, голода, перебоев со снабжением)? Сформировавшаяся у многих людей в силу жизненного опыта склонность всегда готовиться к худшему заставляла ли запасаться провизией и предметами первой необходимости на «черный день»? И что говорят Ваши источники о настроениях многих тысяч солдат, участвовавших во вторжении? Судя по воспоминаниям, они явно не ожидали такой реакции населения Чехословакии на свою акцию по «защите завоеваний социализма». В какой мере они вообще понимали смысл происходившего? Ведь, каковы бы ни были усилия политработников, у солдат, вошедших в Чехословакию в 1968 г., явно не было выстраданных, осознанных стимулов, какие были у людей поколения их отцов, освобождавшего Европу в 1945 г. (ведь тогда у многих в буквальном смысле «враги сожгли родную хату», а что ужасного, возбуждающего ненависть к врагу сделали призывнику из российской глубинки чешские и словацкие «ревизионисты» 1968 года?).

 

Т.Д. Вы затронули целый комплекс проблем, тесно связанных между собой. По большому счету речь идет о реакции советских граждан на ввод войск в Чехословакию. Увы, несмотря на обилие документов на эту тему, трудно дать какой-либо однозначный ответ. В свое время Ю. Андропов произнес сакраментальную фразу о том, что мы не знаем общества, в котором живем. Чем больше знакомишься с цековскими документами, тем лучше понимаешь искушенного партийного деятеля. В аппарат ЦК КПСС ежедневно поступали сводки Министерства обороны о положении в ЧССР; горкомы, обкомы, ЦК компартий союзных республик направляли информации о реакции населения… Шаблонные документы, написанные словно под копирку. Если верить этим материалам, в августе-сентябре была проведена «большая разъяснительная работа», по всей стране прошли партсобрания, собрания трудовых коллективов, на которых, согласно поступившим директивам из ЦК, гражданам была объяснена суть произошедших событий: оказана братская помощь, предотвратившая попытку уничтожить социалистический строй в ЧССР. Советский народ повсеместно одобрял политику партии и правительства, «каверзных вопросов» практически не задавали. Но так ли это? Судить по документам о подлинном настроении советского общества крайне трудно. Мы не знаем о фактах массового дезертирства или отказе выполнять приказы в рядах войск, задействованных в операции «Дунай». Даже в среде интеллигенции, явно не принявшей акцию 21 августа, нашлось лишь восемь человек, 25 августа 1968 г. открыто выразивших на Красной площади протест. Остальные промолчали. Никаких панических настроений, никаких акций, которые можно было бы считать выражением протеста наши документы не фиксируют. Было ли это тем, что Пушкин назвал «безмолвствием народа» или выражением простого равнодушия к судьбе Пражской весны? Сказать однозначно сложно.

 

А.С. Есть ли в архивах свидетельства того, как видели в Москве оптимальное решение проблемы чехо-словацкого федерализма в рамках единого государственного проекта и какое значение придавали этой проблеме? Надо при этом иметь в виду, что в качестве защитников словацких национальных интересов позиционировали себя люди совершенно разные – и реформатор А. Дубчек, и В. Биляк (главный из тех, кто обращался с просьбой о вторжении), и Г. Гусак, с именем которого связан период 20-летней «нормализации». В 20-х числах августа на заседании руководителей двух стран, где обсуждались условия компромисса, выступление Гусака, откровенно сказавшего кремлевским лидерам об очень плохом восприятии населением страны военного вторжения, было расценено ими как «нехорошее». Тем не менее довольно быстро ставка была сделана именно на Гусака. Когда и почему выбрали именно его? И в какой мере выбор фигуры Гусака объяснялся стремлением Кремля разыграть против пражских реформаторов карту словацкого национализма?

 

Т.Д. Тема «федерализации» появилась в документах ЦК КПСС во второй половине 1968 г. и, хотя это не говорилось прямо, была прочно увязана с темой «нормализации». По данным, поступавшим в ЦК КПСС, в Братиславе на ввод войск отреагировали значительно сдержаннее, нежели в Праге. Советские политики явно рассчитывали за счет предоставления больших национальных прав привлечь словацкое общество на свою сторону. До некоторой степени эта «ставка» сработала. Думаю, все же розыгрыш «словацкой карты» не связан с фигурой Гусака. «Словацкий проект» был во многом делом аппарата ЦК КПСС, Гусак – креатурой лично Брежнева. Судя по всему, выбор Гусака был обусловлен тем, что он не был связан со «здоровыми силами», скорее мог считаться умеренным реформатором. В то же время, даже находясь в тюрьме во времена Новотного, Гусак оставался убежденным коммунистом, человеком просоветской ориентации. Он был в глазах людей в гораздо большей степени, чем трусоватые «Капеки и Индры», реальным политиком, «несгибаемым борцом», готовым жертвовать собой ради достижения цели. Превращение Гусака в «главного нормализатора» – почти шекспировский сюжет. Видимо, какие-то договоренности были достигнуты уже в ходе московских переговоров, в августе 1968 г. Связь Гусака с Брежневым осуществлялась не через посольство, а по линии КГБ, посредством личного эмиссара Брежнева в Праге. В этой истории до сих пор не все ясно, хотя благодаря исследованию чешского историка Михала Махачека многие вещи встают на свои места.

 

 

А.С. Мы планируем опубликовать в ИЭ рецензию на эту книгу. Как видно из записей обсуждения на Политбюро ЦК КПСС «чехословацкого вопроса», разногласия касались лишь частных моментов. Можно предполагать, что в ходе дискуссий выходили также на поверхность личностные трения между отдельными членами руководства, а также ведомственные интересы, представленные людьми, лоббировавшими точку зрения силовых ведомств, ВПК и т.д., и Вы можете привести тому конкретные примеры. Однако никакого «кризиса власти» в Кремле, очевидно, не было, все без исключения члены советского руководства хотели положить конец реформаторским процессам в соседней стране, и конечное решение о применении силы было принято без дискуссий. Вместе с тем во многих источниках личного происхождения (прежде всего мемуарах) говорится о том, что и в аппарате ЦК, и в МИДе, и среди сотрудников центральных газет на более «низких этажах» в те месяцы звучали мнения о неоправданности или преждевременности силовой акции. Известны прецеденты перевода на другую работу функционеров, выразивших особую позицию. Подтверждается ли архивными документами эта разноголосица мнений?        

 

 

Т.Д. В свое время Иржи Валента написал целую книгу, стремясь найти в Политбюро ЦК КПСС «ястребов» и «голубей», она вышла и в русском переводе. Сегодня это исследование ничего, кроме улыбки, не вызывает. В воспоминаниях бывших сотрудников аппарата ЦК КПСС, «либералов со Старой площади» – А.Е. Бовина, А.С. Черняева, Г.А. Арбатова – можно прочитать о том, как они противились вводу войск. Никакого документального подтверждения этому пока не найдено. Зато «зубодробительных» материалов, разработанных «аппаратными либералами», известно немало. Так же не удается выявить какой-то особой позиции по чехословацкому вопросу, занимаемой представителями «силового блока». Вообще подходы, выработанные западноевропейской политологией, оказываются малоприменимы для анализа политических процессов в высших эшелонах власти Советского Союза. Несмотря на все аппаратные игры, кухонное диссидентство, в принципиальных вопросах советская элита брежневской поры была удивительно монолитна. Никакой деятельности «системной оппозиции» по документам проследить не удается.

 

А.С. До сих пор в литературе нет ясности относительно реального участия в акции войск ГДР. Известно, что Ульбрихт был самым решительным сторонником силового варианта и что формально ГДР была среди участников акции. Некоторые наши свидетели тех событий пишут и говорят о том, что видели восточногерманских солдат на улицах чешских городов, иногда даже противопоставляя жесткости немцев миролюбие советских солдат. Согласно другим свидетельствам, в Москве все-таки вовремя осознали, что новый приход немецких войск в Судеты вызовет слишком явные реминисценции с 1938 годом и спровоцирует в чешском обществе взрыв негодования. А потому войска ГДР были лишь пододвинуты к границе на случай обострения конфликта, но не переступили ее, не считая представителей структур, ответственных за коммуникации с союзническими армиями. А что говорят об этом Ваши документы?

 

Т.Д. Рассекреченные и введение в научный оборот Сводки Министерства обороны СССР о положении в Чехословакии, ежедневно направлявшиеся в ЦК КПСС с 21 августа 1968 г. не оставляют сомнения: восточногерманская армия находилась на территории ЧССР. Точная численность, места дислокации, распределение зон ответственности, боевые задачи – это уравнение со многими неизвестными не только по отношению к армии ГДР, но и ко всем задействованным силам в операции «Дунай».

 

А.С. Из записей заседаний партийного руководства вырисовывается очень жесткая позиция Ю.В. Андропова, который при этом часто апеллировал к своему опыту работы в Венгрии в качестве посла во время драматических событий осени 1956 г. А поскольку он имел за плечами такой опыт, к его мнению всерьез прислушивались, при том, что он пока еще был лишь кандидатом в члены Политбюро. В литературе мне встретилась версия о том, что он якобы призывал чехов инициировать судебный процесс (по образцу суда по делу Имре Надя 1958 г.) над Франтишеком Кригелем, членом Президиума ЦК КПЧ, в 1968 г. председателем Национального фронта ЧССР, единственным участником переговоров конца августа, отказавшимся поставить подпись под так называемыми «московскими протоколами». Кригель был человеком с легендарной биографией, участвовал в качестве врача в гражданских войнах в Испании и Китае, в начале 1960-х годов три года был советником Фиделя Кастро по вопросам организации здравоохранения на Кубе и находился рядом с руководством страны в период боев на Плайя-Хирон и Карибского кризиса. Западное коммунистическое движение (особенно наиболее крупные и самостоятельные компартии) и так весьма негативно отреагировали, как известно, на вторжение в Чехословакию, а суд над ветераном мирового коммунистического движения, известным за пределами Чехословакии, вызвал бы новую волну негодований, а потому от затеи отказались. Отказались прежде всего в самой Москве. Прослеживается ли что-нибудь подобное в документах? И более широкий вопрос: какие, судя по документам, у советского руководства были запасные варианты на случай, если бы не только Кригель, но и другие члены чехословацкой делегации не подписали «московские протоколы»?

 

Т.Д. К сожалению, полноценная научная биография Ф. Кригеля еще не написана и, судя по «доступности» источников, будет написана еще не скоро. Стенограмма московских переговоров показывает: Кригель был единственным в составе чехословацкой делегации, кто занимал последовательно жёсткую позицию неприятия военной акции. Если бы за столом переговоров находился только Кригель, советская сторона оказалась бы в практически безвыходном положении, так как никакого «запасного плана “Б”» в тот момент не существовало. В то же время ситуация зашла столь далеко, что и «сыграть на попятную» уже было невозможно. Видимо, в таком случае ЧССР ждала бы ничем не прикрытая оккупация – сценарий из разряда «страшных снов» членов Политбюро ЦК КПСС.

 

А.С. Судя по записям, на заседаниях Политбюро ЦК КПСС и совещаниях лидеров «братских партий» не так уж много внимания уделялось планам экономических реформ в ЧССР, всё зацикливалось на комплексе оборонных и политических проблем. Не совершил ли тактической ошибки Дубчек, не перенеся вовремя центр тяжести в своей программе с политики на экономику? Может быть, в этом случае его команде, пойдя на далеко идущие компромиссы с Москвой, вместе с тем удалось бы сохранить власть?

 

Т.Д. Тема чехословацкой экономической реформы и то, как она воспринималась Москвой на различных этапах – крайне интересна. Эта история началась задолго до Пражской весны, став в некотором роде ее предвозвестником. Если мы обратимся к периоду, предшествовавшему Пражской весне, к 1964-67 гг., то увидим, что из общего числа постановлений Политбюро, в той или иной степени касающихся Чехословакии, более двух третей посвящено оказанию экономической помощи (причем из года в год количество подобных решений возрастало). В некоторых случаях взаимосвязь «политики и экономики» просто вопиюща. Так было, например, в 1964 г., когда Новотный проявил колебания в оценке октябрьского Пленума ЦК КПСС. 16 октября 1964 г. советский посол в Праге проинформировал первого секретаря ЦК КПЧ об отставке Н.С. Хрущева, а спустя несколько дней, 21 октября, Новотный получил письмо от Брежнева и Косыгина: Президиум ЦК КПСС и Правительство СССР удовлетворило просьбу чехословацких друзей, согласившись увеличить поставку зерна в ЧССР в 1965 г. на 350 тыс. тонн. Очевидно, что щедрость новых советских лидеров должна была помочь чехословацким товарищам «правильно» воспринять произошедшие в СССР перемены. Практически за каждым постановлением Политбюро об оказании экономической помощи Чехословакии, принятым в рассматриваемый период, можно увидеть «политическую мотивацию», что не удивительно: вопросы дальнейшего экономического развития становились важнейшим фактором, определявшим и развитие политического процесса в ЧССР.

Советское руководство все чаще и чаще получало сигналы из Праги о нарастающих трудностях в экономике, преодолеть которые, по словам «чехословацких друзей», без помощи Советского Союза было невозможно. 13 января 1964 г. первый секретарь посольства СССР в ЧССР Ф. М. Метельский сообщал о состоявшейся у него беседе с заместителем председателя Госплана ЧССР тов. Винклареком. «В ходе беседы, - докладывал Метельский, - тов. Винкларек заявил, что положение в экономике ЧССР остается очень сложным. Поверьте мне, - заявил он, - я уже около 15 лет работаю в Госплане и хорошо разбираюсь в этих вопросах, и я пока не вижу возможности оздоровления экономики. … Единственная возможность нормализации в развитии чехословацкой экономики – это помощь СССР. … В период заключительных бесед по плану и содержанию памятной записки по результатам переговоров Госпланов ЧССР и СССР 15 января советский представитель тов. Бачурин попросил, чтобы работники Госплана ЧССР более реально проанализировали свои потребности и, может быть, снизили некоторые свои просьбы к СССР, так как в ходе переговоров выяснилось, что их удовлетворение в первоначальном объеме или очень трудно, или невозможно для советской стороны. Иными словами, нужно сузить концы ножниц между вашими просьбами и нашими предложениями, - сказал он. На это Винкларек в шутку заметил: где сузить? Здесь? И показал на свое горло».

Значительные надежды чехословацкие политики возлагали не только на поставки из СССР, но и на объявленную январским Пленумом ЦК КПЧ (проходил с 27 по 29 января 1965 г.) экономическую реформу. Суть ее состояла в предоставлении большей самостоятельности предприятиям, стимулировании экономической заинтересованности хозяйствующих субъектов, создании реалистичной системы ценообразования и т.п. Трудно не заметить определенного сходства чехословацкой экономической реформы со стартовавшими в сентябре-октябре 1965 г. в СССР косыгинскими реформами. Возможно, именно в силу этого обстоятельства советское руководство встретило начинания чехословацких товарищей вполне благосклонно. Посольство СССР в Праге, хорошо умевшее улавливать «настроение Москвы», в «Информации об итогах январского пленума ЦК КПЧ» от 16 февраля 1965 г. сообщало: «Решения январского Пленума ЦК КПЧ кладут начало важным, принципиальным изменениям в системе руководства экономикой страны. Чехословацкие друзья рассматривают осуществление намеченных мероприятий как введение, в сущности, по определению тов. Новотного, новой системы управления экономикой. В решениях январского Пленума ЦК КПЧ определены лишь главные направления этой перестройки. Она представляет значительный интерес. В связи с этим посольство полагает целесообразным … внимательно изучать его». Посольство предлагало направить в ЧССР специалистов, как по партийной, так и по хозяйственной линии, для изучения чехословацкого опыта.

Проблема заключалась в том, что в самом руководстве ЧССР вовсе не было единства в отношении дальнейших перспектив, начатой реформы. Реформаторское крыло теоретиков-экономистов (которое персонально олицетворял, в первую очередь, О. Шик – на тот момент директор Института экономики ЧАН, член ЦК КПЧ с 1962 г.) в решениях январского Пленума видело лишь первый шаг, за которым в ближайшее время должны были последовать новые меры, усиливающие рыночные механизмы и, в конечном счете, всесторонняя либерализация не только народного хозяйства, но всей социально-политической системы. Политикам этого толка ЧССР, в конечном счете, виделась частью мировой глобальной экономики, СССР же отводилась «всего лишь» роль, хоть и значимого, но далеко не единственного партнера.

Иной точки зрения придерживались не только консерваторы (будущие «столпы нормализации», такие как В. Биляк, Й. Ленарт), но и центристы – экономисты-практики, группировавшиеся в значительной мере вокруг Госплана ЧССР (председатель – О. Черник) и экономического отдела ЦК КПЧ. Позицию этой части политической элиты изложил 7 февраля 1966 г. в беседе с первым секретарем посольства СССР в ЧССР Ф.М. Метельским заведующий Экономическим отделом ЦК КПЧ Богумил Шимон: «При определении мер преодоления имеющихся трудностей ряд экономистов, - высказывался чехословацкий политик, - предлагали более широкий выход на капиталистический рынок с целью включения в международное капиталистическое разделение труда и преодоление на этой основе автократичности производства и нехватки многих видов сырья и продовольствия. ЦК КПЧ не может согласиться с этими предложениями прежде всего по политическим соображениям. … С другой стороны, мы имеем неограниченный мировой социалистический рынок. Здесь у нас общие цели и идеология и неисчерпаемые источники развития. Правда, в СЭВе не все идет гладко. Многие вопросы экономического сотрудничества не решаются. Мы еще далеки от свободного движения товаров и рабочей силы на социалистическом рынке, чего уже добились в европейском экономическом сообществе». «Нас пугает и не удовлетворяет тот факт, - говорил Ф.М. Метельскому 27 апреля 1965 г. начальник отдела перспективной координации планов со странами СЭВ А. Сук, - что советские друзья не дают нам ответа о перспективах развития, и ваши пожелания мы улавливаем в общих чертах. Требования вашей стороны очень расплывчаты, непонятны, что затрудняет нашу работу». Характерно, что запись беседы с Суком Метельский дополнил справкой: «На основании беседы можно полагать, что т. Сук выражал в некоторых случаях свое личное мнение, а в других случаях – точку зрения определенной группы работников Госплана ЧССР. Однако неоднократное упоминание о том, что эти вопросы обсуждались на коллегии Госплана и изложены в записке ЦК КПЧ, свидетельствует о том, что друзья придают большое значение поднятым в беседе вопросам».

Судя по всему, члены этой политической группы опасались, что слишком быстрое движение по пути экономических реформ приведет к нежелательным политическим изменениям, с одной стороны, и лишь усилит диспропорции в народном хозяйстве ЧССР, с другой. Улучшение ситуации они видели в дальнейшем развитии кооперации и разделении труда в рамках СЭВ и, конечно, поставках из СССР. При этом не стеснялись прибегать к завуалированной форме шантажа - ЦК КПСС ставился перед дилеммой: либо советское руководство усилит помощь ЧССР, создаст полноценно функционирующую экономическую систему в рамках СЭВа, либо Прага будет вынуждена искать способы решения своих проблем, «интегрируясь в международное капиталистическое разделение труда», тем самым выходя из сферы влияния Москвы…

Советское руководство хорошо понимало опасность сложившейся ситуации. 5 февраля 1966 г. на стол секретаря ЦК КПСС, «курировавшего соц. лагерь», Ю.В. Андропова легла Записка партийного комитета советской части Секретариата СЭВ «О некоторых вопросах деятельности Совета Экономической взаимопомощи». Авторы документа констатируют, что «в процессе сотрудничества выявились трудности, недостатки и нерешенные вопросы. В связи с этим представителями стран в СЭВ выражается неудовлетворённость результатами коллективного сотрудничества…». Изложив недостатки в работе СЭВ, авторы записки просят «рассмотреть в Центральном Комитете … меры по дальнейшему улучшению экономического и научно-технического сотрудничества наших дружественных стран…». Напротив этой фразы рукой Андропова написано: «И где эти меры? Кто нас представляет? Разве это не задача парткомитета?». Документ явно привёл в негодование Секретаря ЦК КПСС. Поля испещрены пометами: «Конкретно что нужно делать?! Эти общие посылки всем известны», «Липа!» и т.п. Однако, несмотря на то, что авторы записки были вызваны на беседу в ЦК, конкретных предложений Андропов так и не получил и уж тем более не удалось ему вывести работу СЭВ на новый уровень. Ответ на вопрос, почему практически всесильный Андропов оказался в данном случае бессилен, до некоторой степени можно найти в докладе Института экономики мировой социалистической системы АН СССР под названием «О развитии и укреплении экономического сотрудничества социалистических стран и совершенствовании форм этого сотрудничества». Как указывалось в сопроводительной записке, «при подготовке доклада были использованы материалы и консультации работников отдела ЦК КПСС». Судя по многим косвенным признакам документ, отражал позицию советского «экономического блока». Пересказывать 92-хстраничный материал в данном случае нет возможности, однако применительно к нашей теме важно отметить: авторы документа достаточно откровенно дают понять – дальнейшая интеграция в рамках СЭВ может негативно сказаться на советской экономике. По мнению составителей доклада, открытие внутреннего рынка СССР для стран народной демократии может подорвать целый ряд секторов советского народного хозяйства и снизить темпы его развития. С этой точки зрения оказывалось «выгодней» оказывать экономическую помощь нуждающимся в ней партнерам, нежели углублять разделение труда в рамках СЭВ.

Судя по всему, руководствуясь именно этими соображениями, советское руководство не торопилось пойти навстречу чехословацким товарищам, призывавшим наладить работу СЭВ. Вплоть до августа 1968 г. вопрос оставался в подвешенном состоянии. Ввод войск в ЧССР и последовавшая за этим нормализация, с одной стороны, сняли с повестки дня тему чехословацкой экономической реформы в трактовке Шика, а с другой, потребовали от Москвы решительных действий по оздоровлению экономики ЧССР. В мае 1969 г. в Праге побывал председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков. 15 октября 1969 г. он внес в ЦК КПСС предложения по вопросам экономического сотрудничества между СССР и ЧССР, которые были одобрены постановлением Политбюро ЦК КПСС. С подачи Байбокова советское руководство одобрило оказание помощи Чехословакии: «в развёртывании прогрессивных видов производства», «развитии атомной энергетики», «развитии производства вычислительной техники», «налаживании передач цветного телевидения», «поставки некоторых валютных товаров», «ссуды в свободно конвертируемой валюте или золоте», «поставке зерновых», «поставках энергетического угля», «поставках чугуна», «поставках картофеля и мяса», и т.д. СССР вкладывал в чехословацкую экономику миллионы инвалютных рублей, однако ни одной фразы о развитии интеграционных процессов в рамках СЭВ в записке Байбакова не содержится. Подход Байбакова полностью игнорирует системные подходы в рамках концепции плановой социалистической экономики. Вместо этого предлагался набор командно-административных мер и «заливание пожара» в наиболее проблемных точках мощным потоком советских вложений. Имея в распоряжении колоссальные ресурсы советской экономики, «главный советский плановик», столкнувшись с кризисом, делает ставку не на настройку «планового инструментария» (в который, видимо, он уже не особенно верит), а на разовые интервенции, на базе которых должно было начаться восстановление экономики. Жизнь показала эффективность предложенных мер в краткосрочной перспективе, но обернулась полным провалом в долгосрочном плане.

 

 

А.С. Как мы уже отмечали, политика уходящей американской администрации Л. Джонсона в чехословацком вопросе была подчинена задаче сохранения диалога с СССР на основе поддержания межблокового равновесия (Показательно, что до 21 августа в Вашингтоне не хотели неосторожными действиями провоцировать СССР, а после 21 августа, осуждая акцию, не хотели вместе с тем сжигать мостов к Москве). Однако многолетний посол СССР в США А.Ф. Добрынин пишет в мемуарах о предпринятом на него в ходе встреч с Джонсоном и госсекретарем Д. Раском давлении с тем, чтобы Советский Союз отказался от гипотетических планов нападения на диссидентскую национал-коммунистическую Румынию. Таких планов, согласно известным документам, собственно говоря, и не было. Румыния не граничила со странами НАТО и там не существовало угрозы коммунистической диктатуре. А Ваши документы что-нибудь говорят о подобного рода давлении Вашингтона на Москву?

 

Т.Д. Честно говоря, я не встречал подобного рода документов. В Румынии «раскручивался маховик» «ожидания советского вторжения», но, мне кажется, даже сами румынские партийные деятели мало в это верили. В ЦК КПСС проявляли немалое удивление (думаю искренне), когда слышали о советской угрозе Румынии. Нет никакого подтверждения тому, что подобные планы существовали. Да и сам по себе опыт «силового решения» в Чехословакии отнюдь не представлялся советским политикам «образцом», который следует тиражировать.

 

 

 

А.С. Можно ли говорить о том, что безнаказанность действий официальной Москвы в Чехословакии повлияла на последующую советскую внешнюю политику: в дальнейшем было проще поддаваться новым соблазнам решать сложные международные проблемы силовым путем и в этом смысле без Чехословакии-1968 могло бы не быть Афганистана-1979? Мы помним, правда, что советским лидерам все-таки (скорее всего с учетом и чехословацкого опыта 1968 г.) хватило здравого смысла воздержаться от применения войск в Польше в 1980-1981 гг., они предоставили В. Ярузельскому возможность «навести порядок» собственными силами. Тот же Ю.В. Андропов, если верить свидетельству В.Л. Мусатова, долгое время работавшего в аппарате ЦК КПСС, в новых условиях говорил уже о том, что «лимит военных решений» в европейских социалистических странах исчерпан: необходимо искать политические средства разрешения польского кризиса. Война в Афганистане уже шла, не предвещая скорого и успешного исхода. Развязанный одновременно вооруженный конфликт в Польше, учитывая численность и боеспособность Войска Польского и общественные настроения в этой стране, мог иметь самые роковые (скорее в плане внутренней политики) последствия для СССР, и в Москве это поняли. А когда в Москве окончательно пришли к мнению о том, что политическое решение по Чехословакии в 1968 г. было бы предпочтительнее, ибо слишком велики издержки? Только осенью 1989 г.?  

 

 

Т.Д. Применение военной силы это, как правило, признак слабости. То, что Гусаку не дали возможности стать «чехословацким Кадаром», а определенные предпосылки для этого были, стало дурным знаком для социалистического лагеря. Советское руководство хотело бы найти политический выход из чехословацкого кризиса, не прибегать «к последнему доводу королей», но не смогло. Была утрачена способность «генерировать смыслы». Оставалось только «держать и непущать». Тот же Андропов, при всей одиозности его репутации, судя по всему, сознавал опасность сложившейся ситуации, пытался найти какой-то выход. Однако все разговоры о теории конвергенции, приписываемые шефу Лубянки, все попытки собрать дееспособную прогрессивную команду, придать динамику советской системе оборачивались ничем. Зато по поводу ввода войск в Афганистан Политбюро снова проявило поразительное единодушие. Признавать же допущенные ошибки осенью 1989 г. было уже поздновато, хотя, с моральной точки зрения, и необходимо.

 

 

1007

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь