Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Поливцев В.Н. Воспоминания о профессоре Миркинде

Беседовал Марк Ткачук (доктор истории, Кишинев, Молдова)

 

Мы встретились с Владимиром Николаевичем Поливцевым, чтобы освежить в памяти всё, что касается судьбы и последних лет жизни преподавателя исторического факультета Кишинёвского государственного университета Анатолия Морицевича Миркинда.

Владимир Николаевич, каким вы помните Анатолия Морицевича? Какие самые яркие впечатления?

– Если позволите, я сначала дам общую характеристику, а потом вы, если сочтёте нужным, зададите уточняющие вопросы. Студентам нашей третьей русской студенческой группы истфака Кишинёвского государственного университета, которые проходили обучение с 1975 по 1980 год (куратор – Елена Мартыновна Подградская), считаю, очень повезло с вузовскими преподавателями исторических дисциплин. Самыми выдающимися преподавателями тогдашнего истфака были Рудольф Юльевич Энгельгардт, Анатолий Михайлович Лисецкий, Эмиль Давидович Вербицкий, Сергей Кузьмич Брысякин, Зинаида Алексеевна Федько – можно припомнить ещё. Среди них особое место занимал Анатолий Морицевич Миркинд. Он преподавал нам базовый курс новой истории стран Европы и Америки на третьем курсе, то есть в 1977-1978 учебном году. Сначала из-за отсутствия в Кишинёве Миркинда (он находился в командировке или на стажировке) этот курс читал другой очень опытный, эрудированный преподаватель, Драхенберг. Но когда Анатолий Морицевич Миркинд вернулся к исполнению своих обязанностей, мы смогли увидеть, что у него более высокий уровень преподавания. В его лекциях была научность, рассудительность, последовательность в изложении, доказательность. При этом у него сочетались очень глубокое знание предмета и увлекательность повествования. Помню, как он появился в первый раз: он вошёл, представился. Мы познакомились с ним, он сел за преподавательский стол. На стол он положил небольшой портфель, в котором, очевидно, были конспекты лекций – так же было и в последующем. Но я не помню, чтобы он когда-то в них заглядывал. Он приходил, садился и начинал читать лекцию. Иногда он повышал тональность, если что-то было важно. Но читал он очень рассудительно, увлекательно, и текст записывался легко. Было очень интересно его слушать.

Через некоторое время мы узнали, что Анатолий Морицевич, оказывается, был переводчиком на Нюрнбергском процессе над нацистскими преступниками. То есть, он в совершенстве владел немецким и французским языками, а, возможно, и ещё какими-то. Ещё мы узнали, что для студентов иняза, то есть факультета иностранных языков, он читал историю Франции на французском языке и историю германских земель на немецком языке. Характерной особенностью лекций Анатолия Морицевича Миркинда было то, что о каждой стране он рассказывал и общее, и особенное. Ненавязчиво, но очень интересно он раскрывал национальный колорит – без какого-то выпячивания или абсолютизации. Например, мы узнавали, что с конца XVIII века самым революционным народом в европейской истории являлись французы. Он приводил нам известную цитату Энгельса, что французы поднимаются на революционное восстание так же легко, как заглядывают в кабачок на соседней улице. Мы узнавали, что марксизм уверенно и успешно завоёвывал свои позиции в Германии и Австро-Венгрии, романоязычных Франции, Италии и отчасти Испании, но обнаружил некоторое буксование в англо-саксонских Великобритании и США. Миркинд разъяснил нам причины такой своеобразной ситуации. Он показал, что решение аграрного вопроса в демократическом ключе (во время Великой французской буржуазной революции) впоследствии обернулось нарождением во Франции большого слоя мелкой буржуазии, мелких крестьянских хозяйств. А это имело своим последствием то, что с 1840-х годов начался демографический кризис, который длился почти сто лет. Ведущие политики Франции, правительства, сменявшие друг друга призывали: «Француженки, рожайте сыновей для армии! Встает прусская, германская угроза! У них население растёт быстро, а у нас стоит на месте». Но ничего не получалось. Миркинд объяснил нам социально-экономические и психологические причины этой ситуации. Впоследствии, когда судьба неожиданно для меня сложилась так, что я должен был уйти из Академии наук в Высшую антропологическую школу и мне сходу пришлось взяться за чтение курса новой и новейшей истории, те знания, которые вложил в меня и моих коллег по истфаку Анатолий Морицевич, мне очень и очень пригодились. Они помогают мне и сейчас, когда я в Тараклийском университете читаю новую и новейшую историю. Я сохранил конспекты лекций Миркинда и время от времени в них заглядываю.

По характеру Анатолий Морицевич был человеком очень сдержанным, скромным. Но ничто человеческое ему не было чуждо. Так, чтобы зайти на кафедру новой и новейшей истории (ей тогда руководил Шилинцев), нужно было пройти через аудиторию, в которой у нас проходили занятия. И вот как-то раз во время лекции через нашу аудиторию прошла преподавательница истории славян Валентина Ивановна Бырня со светловолосой красивой девушкой. Они зашли на кафедру, вышли и ушли в коридор. Анатолий Морицевич сделал небольшую паузу и сказал: «Вы знаете, эта красавица – дочь Валентины Ивановны». Мы ещё раз посмотрели вслед ушедшим в коридор. Другой маленький эпизод: на четвёртом курсе нас в очередной раз отправили собирать виноград. Как часто тогда бывало, из-за очень обильных урожаев мы ещё не всё успели собрать, а уже появились первые заморозки. Как-то ранним утром Анатолий Морицевич вышел (он ночевал в соседней комнате в нашем бараке) и остановился на входе, удивлённо глядя на ведро: «Смотрите, а вода в нём замерзла».

Это были традиционные выезды в колхоз, вместе с преподавателями?

– Да, самые обычные выезды. Просто интересно, что он, такой городской, книжный человек столкнулся с обстоятельством бытового обихода, с чем обычно не сталкивался.

Уже после того, как я закончил истфак Кишинёвского госуниверситета, до меня дошла информация, что Анатолия Морицевича постигли большие неприятности. Не берусь отвечать за точность информации, там мог быть «испорченный телефон». Но, судя по всему, его по-человечески подвёл его бывший коллега по кафедре новой и новейшей истории, Володарский. Мы застали его, на первом курсе он читал нам историю стран Азии и Африки. Это был яркий и амбициозный преподаватель-лектор…

Простите, но разве историю стран Азии и Африки преподавали на первом курсе? Вроде бы, сначала был Древний Восток?

– По-моему, преподавали. Но может быть, я ошибаюсь. Факт в том, что мы застали Володарского и он читал до Миркинда. Может быть, он читал на втором курсе. Так вот, когда он нам читал, мы с интересом его слушали, но когда пришло время сдавать экзамен, оказалось, что принимать его будет Караджа, преподаватель этого предмета в молдавских группах. Володарский как-то загадочно сказал: «Вот как бывает: вознесёшься очень высоко, а оттуда, с большой высоты, больно падать». Ещё позднее мы узнали, что Володарский за несколько лет до этого написал несколько писем с протестом против ввода советских войск в Чехословакию и против ещё чего-то – писем на адрес ЦК КПСС и Советского правительства. Эти письма он подписал другой фамилией и опустил их в почтовый ящик далеко от Молдавии – в Ростове-на-Дону и в каком-то другом городе. У сотрудников госбезопасности ушло немало времени на то, чтобы отыскать настоящего автора. Но после того, как он был найден, ему было предложено оставить место преподавателя Кишиневского государственного университета. Он ушёл, через какое-то время эмигрировал за границу, но ещё до этого он попросил Анатолия Морицевича – перевести какие-то его бумаги, где-то их хранить, содержать – я точно не знаю. На этом Анатолий Морицевич и погорел. Ему пришлось тоже оставить место преподавателя истфака КГУ и мыкаться по каким-то непрестижным местам работы. Вот такие ассоциации у меня с ним связаны.

Скажите, когда до вас дошла информация о гибели Анатолия Морицевича?

– Я уже был в стенах Академии, был аспирантом, а может быть, даже младшим научным сотрудником. Там просто спустя некоторое время была еще одна диссидентская история, но она имела другую подкладку…

Вы имеете в виду дело Андриевского, Хействера, Князькина и Бабилунги?

– Да. Просто кое-кто хотел избавиться от талантливых конкурентов…

Я эту историю очень хорошо помню, в них участвовали какие-то личности типа Павла Фёдоровича Параски… Когда я был студентом, эта история докатилась до меня – в том смысле, что я отказался, будучи студентом, подписывать одно подмётное письмо против Андриевского. Его собирались уволить с исторического факультета. Других же увольняли из Академии наук. Но мы отвлеклись. Возвращаясь к Анатолию Морицевичу, скажите, пожалуйста, когда дошла до вас информация о его смерти, то какие были интерпретации того, что стало с человеком и почему? Казалось ли это закономерным итогом? Люди возмущались, перешёптывались? Как всё это оценивалось?

– Я могу точно вспомнить, что на эту тему беседовал с тоже уже покойным Володей Ивановым. Я после окончания истфака ушёл в аспирантуру Академии наук, а Володя Иванов за высокие показатели в учёбе был оставлен преподавателем на самом истфаке. Мы находились в дружеских отношениях, время от времени я заходил к нему в гости, иногда – реже – заходил он ко мне. Мы обменивались мнением о происходящем, о том, как идут дела. Как правило, он мне что-то рассказывал. Основное, что было (в связи с гибелью Миркинда) – большое сочувствие. Мы испытывали к нему огромное уважение. Да, мы очень уважали, любили, но и где-то боялись Рудольфа Юрьевича Энгельгардта, Анатолия Михайловича Лисецкого, Сергея Кузьмича Брысякина – они были очень хорошие преподаватели, но одновременно и очень требовательные. Отличники побаивались, что у них может не быть «пятёрки», а ленивые студенты думали, как бы проскочить на «тройку». К Анатолию Морицевичу было немного другое чувство. Прежде всего, человеческое уважение. Мы знали, что он не будет топить на экзамене, что только очень тупой и ленивый студент не сдаст у него экзамен. Знали, что и высокую оценку зря он тоже не поставит. Он был и профессионал-эрудит, и очень приятный в общении человек. Не могу сказать «добрый», но – отзывчивый человек. В нашей группе Анатолия Морицевича любовно-уважительно называли «Миркиндулей».

Некоторые говорят, что он был несколько странноват. Условно говоря, он заходил в овощной магазин, покупал морковку – и потом хвостик морковки мог торчать у него из кармана во время лекции. Образ такого неприбранного интеллигента с развязанными шнурками…

– Вы знаете, он мог быть поглощён обдумыванием, обмысливанием какой-либо проблемы и проявлять творческую рассеянность. Мне рассказывали такой эпизод: сотрудники Института истории партии имели дополнительные пайки, какие-то продукты и так далее. И вот когда в очередной раз уважаемый мной, но неосмотрительно поведший себя Афанасий Васильевич Репида (в то время директор Института истории партии) сходил с высокой лестницы с сеткой, из которой торчали лапки курочки, а навстречу ему поднимался Иван Иванович Бодюл (первый секретарь ЦК Компартии Молдавии), то очень быстро произошла ротация: Репида ушёл возглавлять истфак, а замдекана Михаил Кондратьевич Сытник занял его место директора Института истории партии. Проявил оплошность. Так бывает.

Я помню яркие, невероятно персонализированные, исполненные актёрского мастерства лекции Энгельгардта. С другой стороны, у Лисецкого в лекциях, помимо мастерства и очень фундированной подготовки, были элементы очевидной фронды, входившей в противоречие с мировоззренческим штилем, который доминировал в то время. В 1983 году Лисецкий мог сказать на лекции первокурсникам, что у нас загнивающий социализм, а не развитой. Мы сидели с открытыми ртами. Некоторые потом навек в него влюблялись, потому что это был такой хороший глоток свежего воздуха, хотя и приправленный левой, марксисткой социал-демократической парадигмой. Каким в этом смысле был Миркинд? Он был фрондёром, или фронда вытекала просто из его невероятной эрудиции и самой природы этого человека?

– Я думаю, отличие было вот в чём: очень глубокая эрудированность Миркинда выводила его из догматизма. Он говорил то, что в базовых советских учебниках не было прописано. Фрондёрства в нём я не замечал. Просто он был самостоятельно мыслящим человеком. Да, он знал «параметры» марксисткой трактовки, был в её рамках, но при этом выдвигал собственные самостоятельные мысли.

Что касается Анатолия Михайловича Лисецкого, то у меня есть несколько воспоминаний. Когда он объяснял нам природу сталинизма (в советское время это, конечно, было не так, как потом), то перед этим произнёс такую фразу: «Так, всем положить ручки на стол». То есть, то, что он будет говорить – можно запоминать, можно использовать во время ответа на экзамене, но не записывать. Записывал один я, потому что я всегда всё записывал. Все в группе брали мои конспекты, они были самыми лучшими. Но ко мне Лисецкий относился с безусловным доверием, потому что мне приходилось бывать на кафедре истории СССР, руководителем моих курсовых работ и диплома был Эмиль Давидович Вербицкий. А с его семьёй наша семья дружила. Поэтому доверие Вербицкого ко мне было очень высоким. Я много раз был у него дома, он передавал приветы моим родителям. И они с Лисецким часто обменивались мнениями, но я не всегда понимал, о ком именно, но это было в связи с какими-то… не скажу «репрессиями», но неприятностями по идеологической линии. Так вот, они оба, Вербицкий и Лисецкий, солидаризировались между собой в том смысле, что «этого делать нельзя», то есть, выражали своё резкое несогласие. Я понимал, что идёт обсуждение какой-то идеологической темы. Они не называли имён, но говорили об этом при мне, совершенно не стесняясь. Тут были немножко особые отношения.

Скажите, пожалуйста, как Миркинд вёл семинар? Не лекцию, а именно семинар – как человек «проверяющий» знания ?

– Я всегда всё старался записывать слово в слово, старался найти что-то дополнительное, поэтому никогда не испытывал волнение, что я что-то не отвечу и, наоборот, стремился ответить. Возможно, он был удовлетворён тем, что я в совершенстве знаю тексты его лекций, но открыто он этого не проявлял, не говорил. Наверное, любого преподавателя радует, когда воспроизводят его мысли, те факты, которые он привёл, но…

Но вот смотрите, у нас был такой преподаватель философии, Валентин Дмитриевич Цуркан. Так вот, будучи студентами, мы на его семинары бежали с радостью, потому что это был своего рода дискуссионный клуб, там всегда были интересные споры, которые вроде бы часто уходили от формальной повестки дня семинаров, но касались самых актуальных вещей. Каким был семинар у Миркинда? Как он проходил? «А сейчас нам ответит Поливцев Владимир. Вы подготовились? Вы сделали конспект, записали текст “Франкфуртской программы”?» Или как-то иначе?

– Давался план семинара, вопросы. Спрашивались или желающие, или по списку. Я обычно всегда поднимал руку, мне хотелось ответить.

А те, кто не хотел? Что с ними происходило?

– Ну… Миркинд был всё-таки… «Добрым» не скажу, но…

Либералом в советском смысле этого слова?

– Да! Он не наказывал…

Был не мстительным, не злопамятным…

– Да! Совершенно верно!

Не было фраз типа знаменитого «встретимся на экзамене»?

– Нет!

А каким был научным руководителем Миркинд? Как он руководил курсовыми, дипломными?

– Тут мне трудно сказать, потому что я специализировался по отечественной истории. Конечно, кто-то из нашей группы мог у него писать курсовые. Но я не могу об этом ничего сказать. Первая курсовая у меня была по теме… Я выбрал тему, которую мне дала жена Шемякова. Я тогда понятия не имел, чья она жена и прочее… Просто мне понравилась тема – нашествие Тохтамыша. Потом, со второго курса и до диплома я имел дело с Эмилем Давидовичем Вербицким. У Миркинда я никаких работ не писал.

Но всё-таки на истфаке была специфическая ситуация. Некоторые преподаватели были просто лекторами, при этом они зазубривали собственные конспекты, из которых вываливались жёлтые листики. И сколько бы лет они ни преподавали – если листик оторвался, то лекция сорвана. А были замечательные лекторы, но именно лекторы. Наконец, были те, кто являлся, несомненно, исследователем, у кого выходили книги, монографии – толстые книги, толстые монографии. К какой категории относился Миркинд?

– Если можно назвать его так, он был лектор-исследователь. Он размышлял над содержанием курса. Осмысливание, переосмысливание органически входило у него в учебный процесс.

Рассказчик-исследователь…

– Да. Его лекции не были чем-то раз и навсегда данным и повторяющимся.

То есть, лекции на одну и ту же тему из года в год могли быть совершенно по-разному прочитаны?

– И переосмыслены! Понимаете, его стиль был такой – он повествует и размышляет.

В каком году вы закончили Университет?

– В 1980-м.

И в это время «дело Миркинда» уже отгремело?

– Вот этого, Марк Евгеньевич, я точно не помню.

Но студенты не вовлекались в это?

– Те, кто был членом партии, наверное, обсуждали это на каких-то партсобраниях. У нас же на повестку дня это не выносилось и, соответственно, не обсуждалось. Может быть, кто-то что-то знал, но Елена Мартыновна, куратор, не вносила этот вопрос, соответственно, мы его не обсуждали. Может быть, новость о деле Миркинда дошла до меня до окончания Университета, я могу ошибаться здесь. Я думал, что узнал об этом после окончания Университета, но, возможно, это было на последних курсах. Как уже говорил, я могу здесь быть не точен.

С точки зрения студентов была видна какая-то конкуренция среди преподавателей, условно, «кто круче» Миркинд, Энгельгардт, Лисецкий? Или они не конкурировали друг с другом? Или конкуренция шла по другим основаниям?

– Они были, безусловно, выдающимися преподавателями с глубокими знаниями, но какого-то особого духа соперничества – обогнать, перейти в лидеры популярности – я не видел. Каждый был замечателен по-своему.

Но у каждого получилась своя драматическая история: Энгельгардт перестал быть заведующим кафедрой в определенный момент; было известное дело против Лисецкого, попытка обвинения его в том, что он присвоил себе боевую награду; наконец, было трагическое дело Миркинда… Три звезды, и каждая из них подверглась определённого рода гонениям и репрессиям.

– Я так вам скажу: в случае с Миркиндом это была, на мой взгляд, судьбоносная случайность. Если бы Володарский не вовлёк его в свои дела, я думаю, он продолжал бы читать до пенсии или до того, как начались этнические чистки во второй половине 1980-х годов. Сам бы он себя не подставил. Он был достаточно осмотрительным, хотя и творческим, и его заносило за пределы догмы. Что касается Анатолия Михайловича…, когда пошли накаты на Лисецкого – в отношении присвоения им медали – то это было, по-моему, в связи с политической позицией Лисецкого по поводу событий второй половины 1980-х годов.

Нет, это было значительно раньше. Мы поступили в Университет в 1983 году, и эта история уже закончилась. Анатолия Михайловича обвинили в том, что награда – кажется, медаль «За отвагу» – была им присвоена, поскольку он не мог де по возрастным обстоятельствам являться участником Великой Отечественной войны. В 1945 году ему было всего четырнадцать лет. Потом выяснилось, что да, ему было всего 14 лет, но он был юнгой на Тихоокеанском флоте, принимал участие в боевых действиях во время войны с Японией и именно в это время был награжден боевой наградой.

– Это мне рассказывали. Кто – сейчас трудно вспомнить. Но у нас была и другая история, когда я уже окончил истфак. Возник скандал по поводу того, что нашелся человек, который заявил в компетентные органы (или ещё куда-то), что видел преподавателя Сторожука в румынской офицерской форме во время румынской оккупации Кишинёва. Потом стали разбираться. Но эта история кончилась тихим переводом Сторожука на преподавательскую работу из Кишинёва в Черновцы. Можно сделать вывод, что компетентные органы знали, что делал Сторожук в румынской форме в оккупированном Кишинёве. Такую интерпретацию я слышал. Иначе был бы скандал, увольнение – но ничего такого не случилось, его просто ротировали.

То есть, он был этаким «Штирлицем»?

– Не знаю. Это лишь версия. Но скандала, как в случае с Лисецким, не было. По поводу Лисецкого было доказано, что он принимал участие в войне с японцами на закате Второй мировой войны. Про Энгельгардта не могу вспомнить.

Ну, он, как я понимаю, в связи с отъездом его дочери в эмиграцию во Францию перестал быть заведующим кафедрой.

– Может быть.

У меня вопрос – наверное, последний. Откуда вы знаете, что Миркинд участвовал в качестве переводчика во время работы Нюрнбергского процесса?

– Ну, мы в группе все это знали. Кто нам рассказал? Не знаю. Знаете, при Шилинцеве на кафедре вообще царили демократические нравы. Была свобода обсуждения. На Миркинда никто бы на кафедре не стучал. Об этой атмосфере, об этих нравах мне говорили три человека, один из них – Володя Иванов. Потом, когда на кафедру попал Толя Петренко, он говорил то же самое: «Ты знаешь, о таких вещах там говорят – и не боятся!» И примерно то же мне говорил Володя Солонарь. Он учился на год после меня.

Владимир, большое вам спасибо! Если у нас появятся вопросы, мы с удовольствием продолжим этот диалог!

 

294