Джеффри К. Олик: "Память – это не вещь и не предмет. Память – это непрерывный процесс"

При цитировании ссылаться на печатную версию: «Память — это не вещь и не предмет. Память — это непрерывный процесс». Интервью с Дж.К. Оликом // Историческая экспертиза. 2018. №4 (17). С. 11-21.

 

Джеффри К. Олик, профессор социологии и истории и заведующий кафедрой социологии в университете Виргинии, сопредседатель Ассоциации исследований памяти. Автор книг:

States of Memory: Continuities, Conflicts, and Transformations in National Retrospection (ed.). (Durham, NC: Duke University Press, 2003).

In the House of the Hangman: The Agonies of German Defeat, 1943-1949. (Chicago: University of Chicago Press, 2005).

The Politics of Regret: On Collective Memory and Historical Responsibility. (New York: Routledge, 2007).

The Collective Memory Reader (ed.). (New York: Oxford University Press, 2011), with Vered Vinitzky-Seroussi and Daniel Levy.

The Sins of the Fathers: Germany, Memory, Method (Chicago: University of Chicago Press, 2016).

Резюме: В интервью Джеффри Олик рассказывает о своей семейной памяти, о том, что его побудило заняться исследованиями памяти, о различии подходов к памяти социологов и историков, о своем концепте «фигурация памяти», почему Германия не является образцом «проработки прошлого», почему современном мире развивается «политика сожаления», почему США не входят в число лидеров «политики сожаления», о планах Ассоциации исследований памяти, о своих творческих планах.   

Ключевые слова: Джеффри К. Олик, семейная память, фигурация памяти, политика сожалений, «сложное прошлое» США, Ассоциация исследований памяти.

Беседовал С.Е. Эрлих

 

- Америка – нация иммигрантов. Разнообразие культур является одним из источников успешного развития вашей страны. Могли бы вы немного рассказать о вашей семейной истории? Кто были ваши предки? Когда они приехали в США?

 

О моей семейной истории я знаю очень мало. Моя мать была удочерена и мы ничего не знаем о ее предках. Мой дед по отцовской линии умер до моего рождения, а бабушка с этой стороны рассказывала очень мало. Конечно, мне было любопытно узнать о моих семейных корнях. Известно только, что одна часть нашей семьи приехала из Киева, а другая – из Литвы. Все они перебрались в США на рубеже XIX - XX веков. Но в семье об этом говорили очень мало. В этом смысле моя семья во многом является образцовой американской семьей, которая смотрит вперед, не оглядываясь назад.

 

- Марианн Хирш в интервью нашему журналу (https://

istorex.ru/page/hirsh_m_ya_deystvitelno_schitayu_chto_lichniy_opit_mozhet_sluzhit_laboratoriey_dlya_issledovaniy_i_teoreticheskikh_rassuzhdeniy) заявила, что семейная память и травматический опыт Второй мировой войны, испытанный ее родственниками, в значительной мере повлияли на ее интерес к исследованиям памяти и разработку концепта «постпамяти». Каковы были причины вашего обращения к исследованиям памяти?

 

Я думаю, что мы все тем или иным образом исследуем прежде всего себя. Иногда это происходит напрямую, как в случае Марианн Хирш. В моем случае надо скорее прибегнуть к психоанализу. Мой путь к исследованиям памяти связан прежде всего с научной деятельностью. Мой интерес к памяти во многом был порожден состоянием американской социологии в те годы, когда я находился в аспирантуре. В конце 1980-х – начале 1990-х американская социология, по моему мнению, стала очень «стерильной».  Она носила выраженный «количественный» характер и в основном занималась вопросами социальной стратификации и социальной организации. В то же время развивалась другая социология, которая интересовалась тем, что происходит в философии и исследованиях литературы. Например, тогда происходили поворот к философии обыденного языка и так называемый нарративный поворот в историографии, а также развивалась культурная история. Прослушав курсы истории и другие курсы в аспирантуре, я заинтересовался нарративом. Как ни странно, нарратив меня заинтересовал раньше памяти. Когда я обсуждал проблему нарратива с одним из моих наставников, он посоветовал прочесть книгу долгое время забытого французского социолога Мориса Хальбвакса, ученика Эмиля Дюркгейма. Чтение Хальбвакса стало одним из величайших моментов моей биографии, потому что он предложил те понятия, которые позволили мне узаконить мои исследования внутри американской социологии, дали возможность заявить: «Я не хочу заниматься математическими моделями, я не хочу исследовать неравенство. Я хочу исследовать нарративы и их воспроизведение в памяти». Коллеги могли возразить: «Это не имеет прямого отношения к социологии». Я мог ответить: «Подождите! Есть выдающийся социолог, ученик самого Дюркгейма, и он говорит, что это имеет непосредственное отношение к социологии». Таким образом Хальбвакс предоставил мне основания, чтобы заявить, что то, чем я занимаюсь, и что мне действительно интересно в полной мере является социологией. Есть и персональные причины моего вовлечения в исследования памяти. Я происхожу из еврейской семьи, а моя жена – немка. Когда мы вместе учились в аспирантуре, мы много спорили о памяти. Мы спорили по поводу обязанностей молодого поколения в отношении национального прошлого, являются ли обиды поколения моих дедушек и бабушек моими обидами и должны ли они вызывать чувства вины и стыда у дедушек и бабушек моей жены? Этот сплав психологии и семейных отношений объясняет мой интерес к Германии и немецкой памяти.

 

- Исследования памяти носят междисциплинарный характер. Вы являетесь одним из ведущих социологов, который специализируется на «коллективной памяти» или, как вы предпочитаете называть это поле, «социальной памяти». Подходы социологов и историков к памяти заметно различаются. Могли бы вы указать специфику социологического подхода и как этот подход может помочь историкам лучше понять природу коллективной (социальной) памяти?

Здесь я должен опять вернуться к Морису Хальбваксу и напомнить, что память, даже если она кажется наиболее приватной и индивидуальной вещью, в действительности всегда носит социальный характер. Мы как индивиды не можем вспоминать без социальных рамок памяти, поскольку вспоминаем социальные объекты как социальные существа, живущие в социальном контексте. Поэтому я считаю, что для обоснования исследований памяти мы скорее должны признать социальную, культурную или коллективную перспективы памяти, чем подходить к ней с точки зрения обыденного языка как приватному и индивидуальному феномену, который существует только в мозгах или в головах людей. Память существует во внешнем мире в социальном контексте и это социальный феномен. Историки часто понимают память самым обыденным способом как индивидуальное припоминание. Например, я способен вспомнить свой номер телефона, день рождения моей матери и то что Трамп является президентом США. На самом деле большинство наших действий как «вспоминателей» (rememberers) представляют собой социальный акт. Признание этого чрезвычайно важно для меня. Исследования памяти основаны на признании ее социального характера. Поэтому я часто пишу в своих работах, что исследования памяти и социология памяти, о чем ранее писал Хальбвакс, противостоят двум оппонентам. Первый оппонент – это психология, которая исходит из редукционистских и индивидуальных предпосылок памяти и других феноменов. Я бы также сказал, что историки часто используют слишком простой подход к памяти и рассматривают ее как индивидуальное воспоминание, в то время как коллективная память в большей мере имеет отношение к историческому наследию, культуре и широкому ряду символов. Вторая проблема, на мой взгляд, более свойственная историкам, чем социологам, – это идея, что между памятью и историей существует глубокий эпистемологический разрыв. Что история – это истина о прошлом, что она объективна, в то время как память субъективна, ошибочна и частична. Я склонен принять подход Патрика Хаттона (Patrick Hutton), который в своей знаковой книге «История как искусство памяти» утверждает, что история – это только один из путей постижения прошлого и что существует широкий набор подходов, включая те, что мы относим к концепту памяти. В своих работах я стараюсь показать, что концепт «коллективной памяти» слишком широк, что он стирает очень важные различия и что нам необходим другой, пусть и такой неуклюжий термин как «множество мнемонических практик», который использую я, чтобы различать, как мы взаимодействуем с прошлым. Вспоминаем ли мы номер телефона, какую-нибудь дату, что-либо, испытанное нами индивидуально, обсуждаем с друзьями опыт прошлого, ставим памятник для публичных церемоний, пишем книгу об истории, либо создаем музей – все это разные виды мнемонических практик. Нам необходимо исследовать, как их взаимные различия, так и то, что их связывает друг с другом.

 

- Один из рецензентов вашей «Политики сожаления» (Akiko Hashimoto. Social Forces, Volume 87, Issue 1, 2008, pp. 603–604) отмечает вашу оригинальную концепцию, которая представляет структуру коллективной памяти как «совокупность четырех компонентов: поле, посредник (medium), жанр и профиль». Это звучит интригующе. Не могли бы вы сказать несколько слов об этой концепции?

 

В «Политике сожаления» особенно в главе пятой я представил модель, которую назвал «фигурациями памяти». Термин «фигурации» я заимствовал у социолога Норберта Элиаса. Под «фигурациями» я понимаю наше обращение с памятью как с вещью или местом. То есть у меня есть память, если я помню, как в детстве продал свой велосипед, или, если речь идет о свойствах памяти, у меня хорошая память, если я помню много номеров телефонов. Память – это не вещь и не предмет. Память – это непрерывный процесс. Поэтому, нам следует перестать говорить о памяти, необходимо относиться к ней как процессу «памятования» (rememberate). Я пытаюсь «схватить» эту идею с помощью элиасовского понятия «фигурации», как непрерывного процесса, как деятельности. Так как деятельность представляет собой сеть с разветвленной структурой, то под понятиями «поле», «посредник», «жанр» и «профиль» я подразумеваю различные стороны этой сети, образующие структуру, внутри которой протекают эти виды деятельности.

 

- Вы один из главных экспертов национальной памяти Германии. Существует общепринятое мнение, что Германия является образцом преодоления травматической памяти, так называемой «проработки прошлого». Но ваши исследования показывают, что реальная ситуация намного сложнее, что официальная память о Холокосте и других преступлениях нацистов сформировалась под сильным американским давлением. Рядовые граждане не перечат правительству открыто, но, как пишет в одной из своих недавних работ Алейда Ассманн, в узком кругу немцы вместо Холокоста предпочитают обсуждать «ковровые бомбардировки», насилия солдат армий Союзников, принудительные депортации из стран Восточной Европы и другие страдания своих предков. Как вы объясните причины, по которым официальная немецкая политика памяти оказывает ограниченное влияние на массовое сознание. Не находите ли вы, что она непредусмотренным образом провоцирует национальный ресентимент?

 

Я думаю, что один из величайших вызовов для нас как людей состоит в понимании того, как незначительны наши страдания и боли в сравнении со страданиями и болями всего человечества. Это естественно, что испытания, выпавшие на нашу долю, представляются нам более важными, чем страдания далеких людей. Я могу узнать об ужасных страданиях какой-либо группы людей, но если у меня сегодня болит голова, то моя головная боль будет для меня гораздо важнее. Один из величайших моральных вызовов нашего мира состоит в способности суметь оказаться в «чужой шкуре». Неудивительно, что для всех нас сложно это делать. Поэтому легко представить почему рядовые немецкие граждане сосредоточены на том, что произошло с ними и их предками. Они потеряли свои дома, членов своих семей, подвергались изнасилованиям, на их долю выпали всевозможные бедствия какие только можно представить. В этой ситуации сложно заявлять: «В самом деле мои страдания и страдания моего покойного мужа или отца не имеют значения в сравнении со страданиями других людей». Мы должны проявлять осторожность и не ожидать слишком многого от людей, так как мы все смотрим с нашей эгоистической точки зрения. Я признателен, за ваше указание на то, что мои исследования оспаривают широко распространенное убеждение, что Германия является положительным примером проработки прошлого, в результате которого была учреждена правильная «хорошая» память. Случай Германии гораздо сложнее, так как существует разрыв между официальными нарративами и тем, чем озабочены простые граждане. Я считаю, что это естественно, при этом я полагаю, что германские власти поступают правильно, когда публично говорят правильные вещи, поскольку таким способом они задают верный тон для национальной идентичности. Следовательно, расхождение между официальным и приватным поведением является неизбежным. Проблемы возникают, когда люди не понимают или не соглашаются с различием между их собственным опытом и общественной ситуацией в целом. В социологии это противоречие между собственным жизненным опытом и широким фоном социальных изменений рассматривается как серьезная проблема. Например, я могу считать: «Я не могу найти работу, поскольку я недостаточно сообразительный, или я обязательно найду работу, поскольку я смышленый и усердно работаю». Но реальными причинами того, сможете ли вы найти работу, в значительной мере являются уровень безработицы и экономическая ситуация в целом, находится ли она в стадии роста или переживает рецессию. Человеку очень сложно сопоставить свою ситуацию с широкими социальными изменениями: «Если мне хорошо, то хорошо должно быть всем. Если мне плохо, значит ситуация в целом плохая». Поэтому я считаю, что один из основных вызовов для исследователей памяти и, также, политических лидеров состоит в саособности ненавязчиво побуждать и помогать людям мыслить, выходя за пределы личной ситуации. Я думаю, что это очень хорошо, когда политические лидеры способны напоминать населению о прошлом и отвечать на возникающее при этом чувство обиды. Мы должны понимать откуда возникают эти обиды и не считать их исключительным злом. Это правда, что иногда эти обиды распространяются гораздо шире, чем следовало. Я имею в виду ситуацию, когда личные обиды выплескиваются в политическую сферу. Эти ситуации требуют энергичного отпора.

 

- Ваш термин «политика сожаления» (politics of regret) удачно описывает современную ситуацию растущего числа внутренних и внешних политических извинений. Существует любопытный «Хронологический список политических извинений», составленный профессором Грахэмом Доддсом (http://www.humanrightscolumbia.org/ahda/political-apologies?page=33). Согласно этому списку до начала XX века было всего 13 извинений, с 1901 и до конца Второй мировой войны (1945) еще 14, с 1946 и до падения Берлинской стены (1989) – 64, и с 1990 до 2016 – 546 извинений. Профессор Доддс уточняет, что список не полон. Тем не мене тенденция очевидна. Как бы вы объяснили этот тренд?

 

Не существует единого объяснения извинений, поскольку извинения бывают разных видов. Вы можете вспомнить, как дрались в школе и ненавидели того, с кем деретесь, тем не менее учитель требовал от вас сказать «извини» и пожать руку вашему противнику. Поэтому есть фальшивые извинения и неискреннее раскаяние. Я обратил внимание на интересный феномен: часто извиняются не преступники перед жертвами, а представители второго или третьего поколения. Мы видели это в Германии конца 1960-х, когда молодое поколение, пребывающее в студенческом возрасте, взяло на себя груз долга и вины за преступления нацистов. Разумеется, что они сами не несли ответственности за это. Когда вам двадцать лет в 1968 году, легче извиняться за то, что делала ваша страна в 1940-е годы, поскольку вас тогда и на свете не было. Поэтому извинения имеют сложную геометрию и различаются между собой, так как подразделяются на несколько видов. В этом смысле я считаю, что есть причины для существования нормы извинений и сожалений, которые действительно получили широкое распространение. Действительно, это один из великих моральных вопросов нашего времени. В этой связи я часто противопоставляю две цитаты. Американский философ Джордж Сантаяна утверждает: «Те, кто забыл уроки прошлого, будут вынуждены их повторить». А Фридрих Ницше считает: «Прошлое должно быть забыто, с тем чтобы не стать могильщиком настоящего». Поэтому вопрос формулируется следующим образом: «Как много памяти нам необходимо и что нам следует с ней делать?» Одни считают, что мы слишком много извиняемся. Другие полагают, что мы извиняемся недостаточно. Я бы привел пример из обыденной жизни. Если вы извиняетесь и делаете это искренне, то риск от чрезмерных извинений гораздо меньше, чем недостаточные извинения. По моему мнению, если в личных отношениях вы готовы признать: «Может я поступил неправильно и может я должен что-то сделать, чтобы исправить положение», ваш партнер будет счастливее, чем в ситуации, когда вы неправы и отказываетесь это признать. В таких случаях отношения рушатся. Поэтому не надо бояться чрезмерных извинений.

 

 - Следующий вопрос представляет собой «русское вмешательство» в американскую политику памяти. По всему миру растет количество политических извинений, но США, которые считают себя «градом на холме», маяком демократии, свободы и прав человека, не входят в число лидеров «политики сожаления». Достаточно напомнить лишь несколько случаев, настоятельно требующих извинений со стороны американского правительства. Количество музеев Холокоста в США превышает число музеев рабства афро-американцев и геноцида индейцев. Ряд экспертов объясняют это несоответствие тем, что американское правительство не несет ответственности за Холокост, в отличие от рабства и истребления индейцев, и, следовательно, тем, что легче обвинять в жестокости других. В действительности американское правительство несет ответственность за жесткие ограничения на въезд еврейских иммигрантов накануне и в годы Второй мировой войны. Как вы знаете семья Анны Франк не получила от Государственного департамента разрешения на въезд в США из Нидерландов, оккупированных нацистами. В 1939 США, Канада и Куба отказались принять корабль с 907 еврейскими беженцами на борту. Вынужденные вернуться в Европу многие из них погибли во время Холокоста. В этом году канадский премьер министр Джастин Трюдо принес извинение за судьбу этих еврейских беженцев (http://www.cbc.ca/news/politics/trudeau-apology-st-louis-1.4654516). Как вы считает, вдохновит ли поступок канадского премьера американских официальных представителей на извинение за безразличие к судьбам еврейских беженцев накануне и в годы Второй мировой войны? Как долго следует ждать американских извинений за такие очевидные преступления против человечности, как ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки и ковровые бомбардировки Дрездена и других германских городов, не имевших значительной военной инфраструктуры?

 

Предполагаю, что простой ответ - еще долго или никогда. На самом деле, говорить так - это большой риск для меня, так как люди верят, что извинения подрывают наши идентичность и мощь. Я согласен с приведенным вами списком сложного прошлого США и считаю, что должно быть больше извинений за это. Единственным значительным исключением в американской политике сожаления является признание ответственности за интернирование американских граждан японского происхождения во время Второй мировой войны. В этом случае американское правительство признало свои правонарушения и выплатило компенсации. Недавно я выступил с лекцией: «Шарлоттсвилл и конец американской исключительности: перспективы исследований памяти» (https://player.fm/series/ucd-humanities-institute-podcast/jeffrey-olick-charlottesville-and-the-end-of-american-exceptionalism-memory-studies-perspectives). Я сказал, когда закончится наша исключительность, тогда наступит политика сожаления. Сейчас мы стараемся меньше извиняться, меньше сожалеть и меньше критиковать наше прошлое. Тем не менее в последние годы политика сожаления получила большее развитие в США. Я имею в виду памятники деятелям Конфедерации на Юге. Весь мир видел настоящий бунт, который разгорелся в моем родном городе Шарлоттсвилле, где располагается мой университет, после того, как городской совет решил переместить статую генерала Конфедерации Роберта Ли с одной из центральных площадей в один из парков. Протестующие заявляли, что это попытка разрушить и скрыть нашу историю. Их критики утверждали, что Роберт Ли является символом несправедливого, незаконного и высшей степени ужасного дела, которое невозможно прославлять. Важно, что этот памятник стоял в течении десятилетий и никто не обращал на него внимания. Сейчас стали обращать внимание. Есть множество подобных случаев. Джорджтаунский университет обнаружил, что его финансовое благополучие было обеспечено продажей рабов, которыми этот университет владел. В Йельском университете были дебаты, по поводу одного из колледжей, названного в честь Джона Кэлхуна (John C. Calhoun), который был вице-президентом США и занимался работорговлей. Первая реакция была: «Изменить название, значит изменить историю этой институции». Потом, все-таки, решили переименовать колледж. В моем университете одно из зданий медицинской школы было названо в честь Харви Джордана (Harvey E. Jordan) бывшего сторонником евгеники. В результате прошлым летом здание решили переименовать. Поэтому, возможно, что в США наступит время большего признания ответственности за «темное прошлое» и американская исключительность исчезнет из политики памяти. По крайней мере я надеюсь на это.

 

- Мы уже публиковали интервью вашей коллеги по Ассоциации исследований памяти (MSA) Алин Зирп (Aline Sierp) (https://istorex.ru/page/alin_zirp_assotsiatsiya_issledovaniy_pamyati_nadeetsya_stat_po-nastoyaschemu_vsemirnim_obedineniem_sposobstvuyuschim_vidayuschimsya_issledovaniyam_i_nauchnomu_obmenu). Я уверен, что русским историкам будет интересно узнать ваше мнение, как сопредседателя MSA

 

Ассоциация исследований памяти – это очень интересное начинание. На наш взгляд, множество ученых по всему миру занимаются изобретением колеса. Поэтому возникла идея собрать вместе разных исследователей, представляющих разные дисциплины из разных стран мира, чтобы они могли поговорить друг с другом. Это вовсе не попытка установить одну единственную модель исследований памяти или стремление контролировать дискурс. Это намерение начать общение, приобрести новых друзей, познакомиться с новыми идеями, узнать друг друга. Мне знакома такая вещь, присущая небольшим конференциям, где все говорят: «Да, знаю я, что такое исследования памяти, но здесь говорят о какой-то другой памяти». MSA - это возможность для понимания как уникальности ситуации с изучением памяти в различных местах, так и того, что для них является общим. MSA, по моему мнению, является исключительно успешным проектом. Сейчас мы готовим третью конференцию, которая состоится в Мадриде в июне 2019 года. Мы ожидаем большого числа участников замечательных пленарных заседаний и панелей. Мы надеемся, что MSA - проект, который будет успешно развиваться в течении многих лет.

 

- На сайте вашего Института сообщается, что вы сейчас работаете над шеститомной «Культурной историей памяти». Могли бы вы сказать несколько слов об этом проекте и других ваших творческих планах?

 

Проект «Культурная история памяти» возник по инициативе лондонского издательства Блумсбери (Bloomsbury). Идея принадлежит моему немецкому коллеге Штефану Бергеру (Stefan Berger) из Рурского университета в Бохуме, на основе которой мы вместе разрабатывали этот проект. Одно из ограничений состояло в том, что структуру издания определяло издательство. Всего будет шесть томов, каждый из которых посвящен отдельной эпохе:

 

  1. Культурная история памяти в период Античности (800 год до РХ – 500 год по РХ). Редактор Сьюзен Олкок (Susan Alcock), университет Браун, США;
  2. Культурная история памяти в Средние века (500-1450). Редактор Джеральд Шведлер (Gerald Schwedler), Цюрихский университет, Швейцария;
  3. Культурная история памяти в раннее Новое время (1450-1700). Редакторы Марек Тамм (Marek Tamm), Таллиннский университет и Алессандро Арканджели (Alessandro Arcangeli), Веронский университет, Италия;
  4. Культурная история памяти в восемнадцатом веке (1700-1800). Редактор Джон Саттон (John Sutton), университет Маккуори, Австралия;
  5. Культурная история памяти в девятнадцатом веке (1800-1900). Редактор Сьюзен Крэйн (Susan Crane), университет Аризоны, США;
  6. Культурная история памяти в долгом двадцатом веке (1900-2000+). Редакторы Штефан Бергер, Рурский университет в Бохуме, Германия и Билл Найвен (Bill Niven), университет Ноттингем Трент, Великобритания.

 

Каждый том разбит на восемь глав с общей структурой: 1) Политика; 2) Время и пространство; 3) Медиа и технологии; 4) Наука и образование; 5) Философия, религия и история; 6) Высокая и народная культуры; 7) Общество; 8) Воспоминание и забывание. Это позволяет читателю либо следить за развитием одной темы на протяжении всей истории, либо тщательно обозреть все темы одного периода. В электронных ридерах предусмотрена возможность, позволяющая в зависимости от целей читателя, расположить 48 глав либо вертикально, либо горизонтально. Это очень сложный проект, который порождает множество организационных проблем. Это был серьезный вызов, сейчас поступают последние главы, надеюсь, что через год он станет доступен для читателей.

 

Другой большой проект, в котором я сейчас участвую – это новое английское издание перевода работ Мориса Хальбвакса, посвященных памяти. Хальбвакс только частично переведен на английский. Так его знаменитая работа 1925 года «Социальные рамки памяти» переведена Льюисом Козером (Lewis Coser) в издании 1992 года в объеме примерно 40%. Из «Легендарной евангельской топографии Святой земли» (1941) переведено только «Заключение», которое опубликовано в том же издании 1992 года, в переводе Козера. Недавно Жерар Намер (Gérard Namer) подготовил критическое переиздание сборника статей Хальбвакса «Коллективная память», впервые изданного в 1951 году. На английском языке этого сборника, который серьезно отличается от первого издания, нет. Издательство Оксфордского университета собирается подготовить новый перевод этих трех работ Хальбвакса. Мой австралийский коллега Джон Саттон отвечает за «Социальные рамки памяти», а моя коллега Сэйра Дэйнс (Sara Danes) и я за «Легендарную евангельскую топографию Святой земли» и «Коллективную память». Я считаю, что это издание изменит представления о Хальбваксе и о происхождении исследований памяти. Но это долгая и сложная работа. Надо не только перевести непростые тексты, но также необходимо подготовить критическое Введение, помещающее вклад Хальбвакса в исследования памяти в более широкий контекст французской социологии 1920-х – 1930-х годов. Тем не менее, я, как оптимист, надеюсь, что мы закончим эту работу в ближайшие полгода и через год книга выйдет в свет.

 

Большое спасибо за интервью.

 

 

1638

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь