Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Обсуждение книги "Критический словарь русской революции"

При цитировании ссылаться на печатную версию: Обсуждение книги «Критический словарь русской революции». Критический словарь русской революции / составители Э. Актон, У. Розенберг, В.Ю. Черняев. СПб.: Нестор-История, 2014 // Историческая экспертиза. 2017. № 4. С. 203-222.

Критический словарь русской революции / составители Э. Актон, У. Розенберг, В. Ю. Черняев. СПб.: Нестор­История, 2014

19 апреля 2017 г. кафедра истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института организовала круглый стол, участники которого высказали свои соображения, связанные с содержанием недавно вышедшей книги, которая является своеобразным историографическим итогом изучения российской революции.

Публикация подготовлена В. В. Ведерниковым

А. Б. Гуркин

В этом году исполнилось[1] 100 лет с начала русской революции 1917 г. Крушение монархии, а затем приход к власти большевиков серьезно повлияли на ход мировой истории XX в. Поэтому проблемы революции стали предметом не только для научной дискуссии, но и идеологической борьбы, особенно резко усилившейся в период холодной войны. Определенное влияние на становление западной историографии оказали русские эмигранты «первой волны», которые писали не только воспоминания, но и научные труды, появлявшиеся буквально по горячим следам событий. Например, «История второй русской революции» П. Н. Милюкова вышла в 1919 г., в разгар Гражданской войны. Историки и публицисты русской эмиграции противопоставляли «демократический» Февраль «тоталитарному» Октябрю, который в целом имел, по их мнению, случайный характер. В работе Г. Каткова (Катков 2006) Февральская революция представлена как целенаправленный заговор, подготовленный масонами и радикальными революционерами, которые воспользовались помощью Германии. Эта концепция оказала серьезное влияние на автора «Красного колеса» А. И. Солженицына. С другой стороны, советская историография, сложившаяся под влиянием «Краткого курса», тоже противопоставляла «буржуазный» Февраль и «социалистический» Октябрь, игнорируя иные политические партии, кроме большевиков. Сама революция изображалась как осуществление гениального плана двух вождей — В. И. Ленина и И. В. Сталина, а Гражданская война объяснялась желанием мирового империализма покончить с первым пролетарским государством. Модернизированный вариант этой версии представлен в известном трехтомнике академика И. И. Минца (Минц 1967–1973). Как видим, эти концепции были зеркальным ­отражением друг друга, отличаясь только оценками анализируемых явлений. Но в годы оттепели как в СССР, так и на Западе намечается отход от идеологических клише. Можно вспомнить труды Э. Н. Бурджалова, П. В. Волобуева, В. С. Дякина, а с другой стороны — У. Розенберга, А. Рабиновича, Д. Орловского. Теперь исторические школы делятся не по государственной принадлежности, а по темам и методам исследования. И дискуссии связаны не столько с идеологией, сколько с различными методологическими подходами. При этом, несмотря на то, что в научный оборот введен значительный комплекс источников, а число исследований резко возросло, спорных вопросов меньше не стало. Совсем недавно наши коллеги из Электротехнического университета реализовали оригинальный проект, предложив ведущим отечественным и зарубежным историкам ответить на десять вопросов по наиболее дискуссионным проблемам Февраля (Февральская революция 2017). Это и проблемы оценки социально­экономического развития страны в начале XX в., и вопрос о влиянии войны на развитие внутриполитической ситуации, и проблема модернизации государственного строя России после революции 1905 г. Как мне кажется, «Словарь» дает качественный материал если не для решения, то для понимания всех этих проблем.

Именно этот труд нам сегодня и предстоит обсудить. Хочу обратить внимание участников круглого стола, что среди нас находится один из авторов и редакторов издания — В. Ю. Черняев, и это, несомненно, будет способствовать повышению предметности обсуждения, оно, надеюсь, получится интересным и плодотворным.

Как отмечается в предисловии к русскому изданию данного труда, «это систематизированный свод аналитических статей, взаимосвязанных и дополняющих друг друга. Он рассчитан как на сквозное прочтение, так и на использование как научно­справочное издание» (с. 17). Словарь был написан весьма представительным интернациональным коллективом. В его создании приняли участие как российские ученые, так и авторы из США, Канады, Италии, Израиля. Очень интересно и полезно было узнать, как представляют события русской революции зарубежные историки.

«Критический словарь» выходит вторым изданием. Впервые он был выпущен летом 1997 г. в США, а в 2001 г. переиздан в Лондоне. Появление сборника не осталось незамеченным в научной среде, и, как пишут его составители, он «вызвал в целом положительную оценку в ведущих западных исторических журналах и раздражение у некоторых западных оппонентов» (с. 19).

Значительно позже, только в 2014 г., русская версия издания стала доступна отечественному читателю. К сожалению, выход русской версии, как говорится, по причинам, не зависящим от редакции, сильно затянулся, и том вышел буквально в преддверии столетнего юбилея революции. Работа к этому времени была исправлена и дополнена. Авторами были внесены дополнения и уточнения в свои статьи, они снабжены дополненной пристатейной библиографией, а том — именным указателем упоминаемых участников событий. Этот указатель, который содержит краткие биографические справки, представляет своеобразную энциклопедию в энциклопедии и будет, думаю, востребован как специалистами, так и всеми, кто интересуется проблемами отечественной истории.

«Критический словарь» вызвал и критические отклики. Среди них выделяется обширная статья профессора кафедры истории Нового и Новейшего времени Санкт­Петербургского университета А. В. Смолина (Смолин 2015). Наличие различных оценок данного сборника вполне объяснимо — все серьезные труды, а к таковым, без сомнения, относится «Критический словарь русской революции», всегда вызывают неоднозначную реакцию научного сообщества.

Начиная по праву ведущего дискуссию, я хотел бы указать на ряд спорных моментов.

Прежде всего, это касается хронологических рамок исследования. Они охватывают период с 1914 по 1921 г., но событиям до февраля 1917 г. в работе уделяется совсем мало внимания. Не совсем понятен и конечный временной рубеж — 1921 г., поскольку общепринятая дата окончания Гражданской войны в России — 1922 г.

Понятно, что, несмотря на весьма солидный объем издания (почти 800 страниц), осветить все вопросы русской революции в нем практически невозможно, поэтому многие темы не получили развернутого рассмотрения, а были лишь обозначены. Это, в частности, относится к статье Доминика Ливена о Николае II (с. 161–166). В статье дается довольно поверхностный анализ характера последнего русского императора и многих его поступков, роковым образом повлиявших на развитие революционных событий в России. Не преувеличивая значение субъективного фактора в революции, следует в то же время признать, что в стране, имеющей многовековые монархические традиции, очень многое зависело именно от императора. И, следовательно, его личность заслуживает более пристального внимания.

К. А. Тарасов

Я хотел бы сказать пару слов о контексте, в котором появился «Критический словарь». Как мне кажется, это поможет понять в целом его значение для историографии революции 1917 г. [2]

Начиная с первой четверти XX в., после образования Советского Союза, параллельно развивались два направления изучения событий 1917 г. в России. Первое из них в самом СССР характеризовалось доминированием марксистко­ленинской интерпретации революционного процесса и выделением особой роли партии большевиков в нем. Представители второго направления под влиянием особой политической ситуации противостояния двух систем и эмигрантской историографии исходили из антикоммунистических предпосылок в интерпретации событий. Они зачастую сводили события Октября 1917 г. к заговору небольшой группы большевиков, которая не имела широкой поддержки в стране. Прежде всего, данное направление было связано с послевоенными работами Р. Пайпса. Оба эти направления находились в постоянной конфронтации точек зрения. Полемика, однако, задавалась скорее вопросами политики, чем серьезного научного спора.

В 60–70­е гг. XX в. ситуация несколько изменилась. В американской историографии появилось течение «ревизионистов», которые предлагали пересмотреть устоявшийся взгляд на революцию 1917 г. исходя из объективных социально­экономических предпосылок революционного движения. Они предлагали изучение революции «снизу», изучая массовые организации, социальные требования различных классов. Стала ясна более сложная картина, показавшая сдвиг в общественных настроениях, приведший к поддержке лозунгов большевиков.

В этот же период и в Советском Союзе на некоторое время изменилась ситуация. Окончание сталинского периода сделало возможным пересмотреть ряд наиболее тенденциозных выводов «Краткого курса», влиявших на историографию. В период оттепели появилось определенное количество молодых авторов, создавших более свободные в трактовках работы о революции 1917 г.

Однако окончательно конфронтация «западной» и «отечественной» историографии была преодолена лишь в конце 80­х гг. XX в. Период перестройки сделал возможным продуктивный диалог между советскими историками и «ревизионистами». Итогом этого многолетнего сотрудничества стало проведение международных коллоквиумов, которые продолжаются и по сей день каждые два­три года. Материалы одного из первых были опубликованы в сборнике «Анатомия революции», ставшем историографической классикой. Ученые из разных стран мира смогли ознакомиться с основными выводами различных научных школ, прийти к общему мнению по ряду спорных вопросов истории революции 1917 г.

После распада Советского Союза многие достижения советской историографии были отброшены как устаревшие. Концепция Р. Пайпса, отвергавшая серьезные предпосылки прихода к власти большевиков, утверждение о случайности этого события, становится популярной в исторической и «околоисторической» литературе. В этой связи появление в 1997 г. «Критического словаря» на английском языке, в написании статей которого участвовали прежде всего специалисты из России, США и Великобритании, имело больше значение. Взвешенный и разносторонний взгляд профессиональных историков на различные события революции 1917 г. позволил вернуться к научным оценкам. «Критический словарь» стал своеобразным «замковым камнем», завершившим сближение двух параллельных направлений историографии, слившихся в общее течение, итогом длившегося более десятилетия диалога.

К сожалению, несвязанные с наукой обстоятельства не позволили опубликовать одновременно и русское издание. Оно вышло в свет лишь несколько лет назад. Тем не менее «Критический словарь» не утратил своей ценности. До сих пор о революции 1917 г. встречаются конспирологические и тенденциозные высказывания, игнорирующие социальный, экономический, иногда и в целом исторический контекст.

«Критический словарь» является необходимой базой знания о революции 1917 г. Он отличается наиболее взвешенными оценками событий от авторитетных специалистов по конкретным сюжетам. Этот труд может быть использован в качестве универсального учебного пособия, дающего не только общее представление о важных проблемах революции, но и основную научную литературу для более подробного ознакомления. Однако он нужен и уже профессиональным исследователям, зачастую замкнутым в пределах своей узкой специализации.

В конечном итоге «Критический словарь» является лучшим доказательством устранения границ научного знания, пролегавшим долгое время между «западными» и «отечественными» исследователями. Без этого важного вывода развитие современной науки просто невозможно.

К. Н. Скворцов: Скажите, Константин Андреевич, насколько активно развивается сотрудничество с западными историками, специализирующимися на русской революции 1917 г., в настоящий момент? По сравнению с 90­ми гг. прошлого века оно шагнуло вперед или испытывает дополнительные трудности?

К. Н. Тарасов: В настоящий момент научное сотрудничество не исчезло, постоянный обмен мнениями происходит, например, в рамках международных конференций. Традиция международного коллоквиума в Санкт­Петербурге не прерывалась все это время. В прошлом году его темой вновь стала история ­революции 1917 г. Он назывался «Эпоха войн и революций». Материалы этого коллоквиума увидят свет уже в этом году. Нужно сказать, что появилось новое поколение «западных» историков, специализирующихся на этой проблематике. Они ставят интересные вопросы к истории революции, рассматривают ее в различных неожиданных контекстах. Для них уже нет преграды в доступе к архивным материалам, какой существовал ранее в Советском Союзе. Кроме того, выходят совместные исследования и сборники статей. Мне кажется, это хорошее свидетельство того, что все­таки наука не имеет границ, несмотря на те политические проблемы, которые зачастую разделяют страны. 

О. Н. Кузнецова, Ю. А. Рачковский

Представленное издание — это по сути один из первых, отражающих реальное (а не фиктивное) сотрудничество, совместный труд российских и зарубежных ученых на протяжении двух десятилетий, поскольку работа над словарем началась еще в 1990­е гг. Словарь был издан в 2014 г. и представлен в 2015 г. в Санкт­Петербургском институте истории РАН учеными — создателями «Критического словаря русской революции».[3]

Идея создания «Критического словаря» заключалась в ряде независимых суждений авторов по своей проблематике, но в целом объединенных темой революции 1917 г., поэтому единообразия и быть не могло. Смысл издания состоял в том, чтобы задействовать американских, английских, русских и ученых из других стран, объединив их по одному критерию — это владение темой. Так, например, В. Ю. Черняев — один из ведущих специалистов по 1917 г., автор ряда статей, предметного и именного указателей «Критического словаря». У. Г. Розенберг — известный американский специалист по истории России и Советского Союза начала ХХ в. и периода революции. Так получился своеобразный «экстракт» знаний ведущих мировых специалистов по своей проблематике, объединенных темой революции 1917 г. в России.

При этом нужно сказать, что, к сожалению, многие известные ученые не были представлены в издании словаря (например, Г. Л. Соболев и Р. Ш. Ганелин). На наш взгляд, особенностью на момент издания было то, что многие русские историки были молоды (С. В. Яров, Б. И. Колоницкий и др.), а западные уже имели определенный вес. Заслугой авторов «Критического словаря» можно считать создание общего поля историографии, поскольку не существует разделения между советской и западной историографией внутри данного издания.

Отдельно хотелось бы затронуть раздел «Экономика и проблемы повседневной жизни», в частности, статью канадского историка Ларса Т. Ли (Lars Thomas Lih) «Хлебная монополия и трансформация сельского хозяйства» (с. 605–615). Следует согласиться с автором в оценке частных реквизиций как меры «несправедливой» и приводящей к злоупотреблениям (Кузнецова 2014: 89–91). Вместе с тем основное внимание автора сосредоточено на политике разверстки и достижении идеала хлебной монополии. Следует заметить, что в отечественной историографии доминирует точка зрения о том, что хлебная монополия, введенная Временным правительством — это вынужденная мера. В частности, ее разделял П. В. Волобуев, автор одной из лучших монографий по экономической политике Временного правительства, который, к сожалению, не назван в статье.

Канадский историк лишь упоминает о создании Министерства продовольствия Временного правительства, анализ которого, возможно, не входил в задачи автора. Однако хлебная монополия была официально введена постановлением Временного правительства о передаче хлеба в распоряжение государства и о местных продовольственных органах от 25 марта 1917 г.

Представляет интерес точка зрения ученого о расхождении между идеалами структурной трансформации и насущными политическими и экономическими нуждами, где Ларс Ли затрагивает проблему интерпретации и критики большевистской политики. Заметим, что данная точка зрения существенно отличалась от традиционной, представленной в российской историографии, поскольку отражала взгляд иностранного исследователя на проблемы революции 1917 г. в России.

Еще одной отличительной особенностью «Критического словаря русской революции» является значительный объем издания (768 страниц), поэтому порой возникает ощущение недостаточного места для изложения всех фактов. Также можно отметить отсутствие сносок, что вызывает определенные вопросы. Несмотря на обоснование хронологических рамок (1914–1921), они представляются оригинальными. Как пишут авторы: «Внимание сосредоточено на событиях, деятелях и реалиях времен с начала Первой мировой войны до окончания Гражданской войны и введения НЭПа. Русская революция стала главной осью событий ХХ века и эпизодом Первой мировой войны, как и революции 1918 года в Германии и Австро­Венгрии. Гражданская война порвала пуповину, соединявшую Россию с прошлым, и изначально была войной Октября с Февралем и поэтому частью революции» (с. 17). На наш взгляд, авторы ставят проблему расширения хронологических рамок изучения революции, как известно, революции созревают долго, а происходят внезапно Данный подход, отличающийся от хрестоматийного изложения событийного ряда революции 1917 г., представляется не только интересным, но и основополагающим при изучении проблем революции сегодня.

Несомненно, что «Критический словарь русской революции» является библиографической и историографической вехой в истории 1917 г. И еще, важным уравновешивающим моментом является русский язык, на котором был опубликован словарь, поэтому издание доступно многим не свободно владеющим английским языком.

К. Н. Скворцов

Во введении словаря Эдвард Актон замечает: «Сфера революции столь обширна, что никакие претензии на полный ее охват невозможны» (с. 22). Тем самым он не только констатирует очевидный факт, но и снимает с авторов статей ответственность за неполноту изложения. Однако в ряде случаев все же нельзя не поставить в укор составителям возникающую в словаре выборочность. Это в значительной мере касается раздела о национальных движениях.[4]

Прежде всего бросается в глаза, что в разделе полноценно не рассматриваются финский и польский вопросы. Учитывая значимость этих проблем в жизни Российской империи, не приходится сомневаться, что каждая из них заслуживает развернутой статьи. Однако финны получили всего около страницы текста в обзорном очерке Рональда Суни «Национальная политика». Поляки — пару предложений там же. В других фрагментах они разве что перечисляются через запятую с иными народами империи, а в разделах о Гражданской войне и украинских делах фигурируют исключительно как внешняя сила. Возможно, составители решили не разбирать эти моменты национальной темы потому, что Финляндия и Польша, добившись независимости, более не возвращались в состав нашего государства. Но в период революции и Гражданской войны эта безвозвратность не была очевидной, к тому же и финны, и поляки остались в числе значительных национальных меньшинств уже в рамках страны Советов.

Как представляется, в этом разделе были бы также уместны и собранные воедино сведения о «Великом переселении народов», захлестнувшем Россию в годы Первой мировой и Гражданской войн, т. е. обо всем том, что связано с пленными чехословаками, югославами, венграми, мобилизованными большевиками китайцами и прочими нацформированиями, а также беженцами с национальных окраин (в целом тема беженцев рассматривается, но в главе «Социальные группы»).

Во­вторых, национальный вопрос разбирается авторами преимущественно во внутриполитической плоскости, как взаимодействие того или иного правительства России и определенных национальных движений. Очень мало приводится сведений о том, как в условиях революции с инонациональными элементами взаимодействовала титульная нация — не партии и вожди, а простые русские люди (более­менее эта сторона проблемы раскрыта только у Марты Олкотт в статье о Средней Азии). Также для полноты картины часто не хватает упоминания позиции великих держав по национальной проблематике.

В­третьих, нужно отметить непоследовательность в рассмотрении этапов истории национального вопроса, которая особенно вредит статье «Национальная политика» Р. Суни. Принимая во внимание хронологические рамки словаря, читатель вправе ожидать, что ему предложат обзор, включающий, во­первых, национальную политику царского правительства накануне и в период Первой мировой, во­вторых, взаимоотношения национальных движений и центра при Временном правительстве, в­третьих, национальную политику большевиков от Октября до окончания Гражданской войны. Вместо этого Р. Суни дает малоинформативный экскурс о характере русской имперской государственности и месте инородцев в ней (начиная ни много ни мало от Ивана Грозного), вкратце упоминает русификацию конца XIX — начала XX в., а затем сразу переходит к завоеваниям Февральской революции. Национальная политика между Февралем и Октябрем освещена автором неплохо. Но ни сам Октябрь, ни последующие годы американский исследователь почему­то не рассматривает. Программу большевиков по национальному вопросу он успевает упомянуть, однако реализации этой программы на практике не посвящено ни строчки. Как результат, статья заявленную тему не раскрывает.

В­четвертых, составители сочли нужным поместить в данный раздел, рядом с национальными движениями, «сибирское областничество». Решение это более чем спорное — здесь можно в полной мере согласиться с критическими замечаниями А. В. Смолина (Смолин 2015: 289). И, если уж авторы посчитали уместным рассматривать подобную специфику российских регионов именно в этой главе, почему рядом с «областничеством» не помещены, например, сепаратистские настроения казаков юга России (они описаны в разделе «Социальные группы»).

Наконец, хотелось бы отметить, что раздел о национальном вопросе в России много бы выиграл, если бы его писали не только англо­американские авторы, но и российские ученые, и соответствующие национальные исследователи. Потому что взгляд со стороны и издалека бывает полезным, а бывает, приводит к тому, что важные детали упускаются из виду. Как бы то ни было, предложенный в «Критическом словаре» обзор национальной проблематики — это, безусловно, очень неплохая база для тех, кто обращается к теме впервые. 

П. А. Гостенков

«Критический словарь», безусловно, необходим как специалистам, так и широкому кругу интересующихся российской историей. В этой связи хочется выразить благодарность его авторам и составителям, которые привлекли к работе над изданием как признанных ученых, так и молодых авторов, еще только начинающих свой путь в науке.[5]

Среди авторов издания преобладают исследователи из Великобритании и США, Канады, в гораздо меньшем количестве представлены их российские коллеги и совершенно отсутствуют ученые Франции и ФРГ. Возможно, это объясняется более интенсивными научными контактами отечественных специалистов по истории русской революции прежде всего с англосаксонскими коллегами.

Соглашусь с моими коллегами, участниками сегодняшнего круглого стола, в том, что статьи, помещенные в «Словарь», отличаются друг от друга как по качеству, так и по фактическому наполнению. Я считаю, что особенно удачными получились статьи американских ученых Ц. Хасегава «Февральская революция», А. Рабиновича «Октябрьская революция» и петербургского историка В. Ю. Черняева «Белые генералы». Этих авторов объединяют взвешенный, лишенный явных пристрастий подход, обоснованность выводов. С другой стороны, далеко не все авторы «Словаря» избавились от стереотипов времен холодной войны. В частности, британский исследователь Р. Пирсон в статье о П. Н. Милюкове утверждает, что «варварский большевизм вел в культурное небытие только что созданный СССР» (с. 158). И это лишь один из примеров.

Теперь о том, что мне показалось наиболее значимым. В «Словаре» неоправданно мало уделено внимания Первой мировой войне. Можно долго спорить, явилась ли Великая русская революция следствием неудачной для России войны или, наоборот, отсрочила ее, однако вполне можно согласиться с утверждением, что если бы не было Первой мировой войны, не было бы большевизма; не было бы ответа на него — нацизма; не было бы нацизма, не было бы Второй мировой войны, последующего раздела мира и Германии.

В «Словаре» вопросам внешней политики посвящена лишь статья «Россия, Европа и Первая мировая война» британского исследователя Д. Ливена, с симпатией относящегося к нашей стране. Трудно полностью согласиться с утверждением петербургского историка А. В. Смолина, сравнившего эту статью с разделом школьного учебника. Безусловно, небольшая по объему, она не предлагает принципиально новых взглядов на внешнюю политику последних десятилетий существования Российской империи и все же достаточно интересна, оставляя возможность для дискуссии. В частности, уже в самом начале Ливен утверждает: «В начале ХХ века Российская империя была менее могущественна и чувствовала себя не так, как столетием ранее, безопасно в сравнении с соперничавшими великими державами». С этим можно поспорить. Во­первых, так можно сказать о любой великой державе в эпоху начала «Мировой политики» (начала эпохи империализма). Во­вторых, Россия, несмотря на свою относительную экономическую отсталость, была в военном отношении первоклассной державой, и даже чувствительные поражения в Крымской и Русско­Японских войнах не сильно поколебали это положение.

Тем не менее Д. Ливен справедливо полагает, что в России одной из угроз своей безопасности усматривали усиление влияния империи Гогенцоллернов на пограничные русские территории — Прибалтики и Украины. Однако мимо внимания исследователя прошел тот факт, что на рубеже XIX–XX вв. куда большую опасность соседние державы, включая Россию и Германию, видели в возможном (и куда более вероятном, чем присоединение прибалтийских земель к Германии) распаде Австро­Венгрии. Д. Ливен, разумеется, не мог обойти стороной проблему заключения русско­французского союза в 90­е гг. XIX в. И все же несколько странным является его мысль о том, что этот союз был заключен двумя второстепенными странами Европы. Россию, по крайней мере в военном отношении, к второстепенным державам трудно отнести. Д. Ливен традиционно полагает, что русско­французский союз был направлен против центрально­европейских держав, но упускает из виду антибританское строение. Анализируя Первую мировую войну и ее влияние на русскую революцию, он справедливо утверждает, что «вероятность победы России была весьма велика, пока мог держаться тыл» (с. 56).

Весьма любопытно и сравнение внешнеполитической ситуации нашей страны в преддверии двух мировых войн. Как полагает британский исследователь, в конце 1930­х гг. И. В. Сталин оказался перед лицом альтернативы, близкой той, с которой столкнулись царские государственные деятели в начале ХХ в.: попытаться сдержать и, если необходимо, разгромить германский экспансионизм в союзе с Великобританией и Францией или пойти на сделку с Берлином, допуская или даже поощряя конфликт с Лондоном и Парижем за гегемонию в Западной Европе и на морях. В 1939­м советские вожди сделали выбор, противоположный принятому в 1900–1914 гг., но в обоих случаях последствия для русского народа были разрушительны. И все же следует отметить, что Первая мировая война привела к краху традиционной русской государственности, а Вторая (несмотря на неисчислимые жертвы) — привела к созданию мировой сверхдержавы.

П. И. Федотова

В отличие от коллег, у меня сложился более критический взгляд на издание. Правда, я ограничусь замечаниями относительно только одного раздела «Словаря», посвященного историческим деятелям периода русской революции.[6]

Если исходить их тех программных установок, которые сформулированы во введении Эдвардом Актоном, издание задумано как критическое, призванное преодолеть односторонность как советской, так и антисоветской историографии. Следовательно, оно претендует на критический пересмотр чуть ли не столетней историографической традиции. Задача, надо сказать, давно назревшая, задача актуальная и, на мой взгляд, абсолютно правильная. Но раздел об исторических деятелях этой задаче не отвечает.

Безусловно, такое издание, как «Словарь», не может заменить монографические исследования. Тогда что оно может дать? Сориентировать в историографических подходах, сориентировать в имеющейся литературе, обозначить проблемное поле и наметить новые подходы к решению проблем. Поэтому мы вправе ожидать от критических очерков о ключевых фигурах русской революции краткого обзора историографических позиций в оценке данных персонажей. В действительности это сделано в двух­трех очерках, где эти позиции хотя бы обозначены. Второе, что может быть сделано, — это указание на «белые пятна»: что выпадало из поля зрения предшествующих исследователей и почему. Ну и должна присутствовать какая­то новизна, раз заявлен разрыв с предшествующей традицией.

На самом деле никакого разрыва нет. Большая часть биографических очерков не несет в себе никакой научной новизны — ни в плане фактографии, ни в плане подходов и интерпретаций. Статьи о Керенском, Ленине, Николае II, Милюкове, Спиридоновой, Троцком построены на давно известном материале, а в методологическом плане выдержаны в духе «Жизнеописаний» Плутарха, где психологические характеристики героев доминируют над анализом их политической и теоретической деятельности.

Особенно неблагоприятное впечатление производят две статьи: о Ленине Роберта Сервиса и о Николае II Доменика Ливена.

Очерк о Ленине — это собрание банальных биографических сведений, изложенных упрощенным языком, местами переходящим в публицистические скабрезности, подобно следующему пассажу: «Мумия Ленина до сих пор в Мавзолее». Автор утверждает: «Подобно своему ментору Плеханову и своим кумирам Марксу и Энгельсу, Ленин считал, что не следует присоединяться к революционному движению, если не доказана научная справедливость его диагноза текущей политической и экономической ситуацией» (с. 140). Позволю возразить. Ленин вообще­то был в напряженных отношениях со своим «ментором», а «кумиров» он ревизовал по весьма существенным теоретическим и практическим вопросам. Хотя, действительно, ревизуя классический марксизм, субъективно Ленин считал себя верным последователем Маркса. Сам этот факт мог бы послужить поводом для каких­то размышлений, но не послужил.

Царапнула и такая фраза: «Ленин пришел к власти в результате чрезвычайной обстановки», сложившейся «в Российской империи». Чрезвычайная обстановка в Российской империи сложилась еще в Феврале, когда пришло к власти Временное правительство. 1 сентября 1917 г. Россия была объявлена республикой. И на момент взятия власти большевиками никакой Российской империи уже не существовало — ни юридически, ни фактически.

Бросается в глаза стилистический и содержательный архаизм очерка Доменика Ливена о Николае II. Ливен выгораживает и оправдывает Николая тем, что, дескать, бремя самодержавной власти было не по плечу одному человеку и его не выдержал бы ни один западный политик. Но, как ехидно заметил один из рецензентов — А. В. Смолин, «для западного политика находиться на высших государственных [постах] свыше десяти лет — это предел, но не для русского царя» (Смолин 2015: 25). Предшественники Николая всю жизнь несли это бремя, и оно оказывалось им по плечу. К тому же достаточно заглянуть в дневники Николая, чтобы убедиться, что последний Романов не слишком утруждал себя государственными делами. Прогулки, байдарки, охота, чаи, обеды, смотры войск, парады, встречи с народом, хождение в церковь, в кино, редкие доклады и беседы с министрами. Вот и все «бремя». Буквально накануне великих потрясений император и главнокомандующий русской армией писал жене из Ставки: «Мой мозг отдыхает здесь — ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания. Я считаю, что мне это полезно…» (Переписка Николая Романова 1923: 207). Даже удивительно, что при таком отношении к государственным делам ему удалось так долго продержаться на троне.

Очерк о Мартове Израиля Гертцеля производит впечатление вырванной из монографии главы, где главным героем оказывается не сам Юлий Мартов, а внутрипартийные разборки меньшевиков, большевиков и эсеров. Для такого резонансного издания, как «Словарь», можно было бы найти и более подходящую публикацию. Благо кадры историков у нас еще есть, и отличные статьи о Мартове выходили в российских исторических журналах. Если же издатели ставили целью познакомить русскоязычную аудиторию прежде всего с западными исследованиями, то странно отсутствие среди авторов «Словаря» Теодора Шанина. Ему принадлежит ряд новаторских работ по русской революции, которые представляют собой классический образец реализации тех принципов, которые сформулированы во введении Э. Актоном.

И последнее. Почти все лидеры русской революции — не только практики, но и теоретики. Поэтому в посвященных им научных очерках невозможно обойти молчанием их теоретические взгляды и политические идеи. Тем не менее вопрос этот в большинстве статей практически не затронут. Если и затронут — вскользь и походя. Приятное исключение составляет лишь очерк об Ираклии Церетели. Авторы Зива Галили и Альберт Ненароков грамотно выстроили биографический материал. Он изложен не протокольно, а подчинен определенной цели: объяснить становление политических взглядов и политической позиции Церетели. Как она формировалась, какая социально­политическая обстановка сделала ее востребованной и какие обстоятельства не позволили реализовать его политическую программу. Я полагаю, что это методологически грамотно. Потому что политик — фигура не автономная, он имеет определенную социально­политическую базу. И его успех или неуспех зависит не только от его личных качеств — психологических и интеллектуальных, но во многом определяется этой базой. Как писал В. Брюсов, «народные вожди, вы — вал, взметенный бурей». Остальные авторы об этом словно забывают, у них исторические деятели представлены традиционно — как некий набор психологических качеств, которыми объясняются их удачи и неудачи.

В. В. Ведерников

Нынешний год, год Великой российской[7] революции, поставил и власть, и общественность перед нелегкой задачей — дать оценку этому событию, которое повлияло как на отечественную, так и на мировую историю. И к этой оценке, кажется, никто не готов. Марсово поле — место, где по мысли организаторов траурного мероприятия в марте 1917 г. произошло рождение новой свободной России, — не было отмечено какими­то памятными церемониями ни властью, ни левыми партиями, а участники разного рода оппозиционных митингов и маршей, которые традиционно проходят на Марсовом поле, вряд ли задумывались, что рядом покоятся борцы за свободу. Традиционная риторика властных структур сводится к тому, что главный урок 1917 г. — это необходимость достижения консенсуса в обществе. Эти презентистские оценки, явно навеянные страхом не столько перед красным, сколько перед оранжевым цветом, явно не позволяют понять значение и масштаб грандиозных сдвигов, которые произошли в стране в 1917 г. Словом, память о революции вытесняется на периферию общественного сознания, а события Февраля, неполноценной «буржуазной» революции уже в 1930­е гг. померкли перед Великим Октябрем. Вот почему появление «Критического словаря», который ставит своей задачей не только дать фактический материал, но и подвести историографические итоги, связать события Великой войны и Великой революции, часть которой составляет Гражданская война, является, несмотря на сложный путь к читателю, как никогда актуальным.

«Словарь», на мой взгляд, продемонстрировал, что ушло в прошлое характерное для советского времени противопоставление отечественной и зарубежной историографии. Материалы издания, в котором принимают участие 40 зарубежных и 8 отечественных ученых, смотрятся вполне органично. Если и есть разделение, то оно проходит по научным школам, а не по географическому признаку. Все участники издания рассматривают события 1917–1921 гг. как единый взаимосвязанный процесс, толчок которому дала Первая мировая война. Отсюда и хронологические рамки — 1914–1921 гг.

Материалы книги разбиты по тематическим рубрикам, которые образуют жесткую структуру, позволяя без труда найти нужную справку. Навигацию облегчают указатели к тому: именной, предметный, указатель авторов. Кроме того, статьи снабжены указателем современной исследовательской литературы, который был значительно расширен по сравнению с зарубежным изданием книги стараниями редактора В. Ю. Черняева. Впрочем, группировка материала внутри рубрик не всегда бесспорна. Удивил раздел «История ведомств и культура учреждений», где очень неорганично выглядит статья «Семья, брак и отношения между полами». Да и старообрядцев и христианские секты, равно как и Православную российскую церковь, с большим трудом можно назвать «ведомствами» или «учреждениями». Думаю, что вопросы культуры, повседневной жизни, образования могли бы образовать отдельную рубрику.

Лично мне не хватало раздела о месте русской революции в контексте мирового революционного движения, о ее воздействии на подъем национально­освободительного движения на Востоке. Международный контекст присутствует в издании (примером тому — статья Д. Ливена «Россия, Европа и Первая мировая война»), а редактор издания В. Ю. Черняев справедливо отмечает, что «представление о Революции 1917 года и Гражданской войне неполно без рассмотрения внешней политики, в частности, роли бывших военных противников и союзников…», но все же эти аспекты учтены явно фрагментарно и неполно.

Авторы «Словаря» справедливо указывают, что центр тяжести при анализе событий революции следует переместить на социальный аспект, понять мотивы, которые двигали массами. Именно поэтому в издании уделяется большое внимание аграрно­крестьянскому вопросу, который в разных его аспектах нашел отражение почти во всех тематических рубриках. Тем обиднее, что в рубрике «Исторические деятели», где представлена привычная номенклатура персоналий: император, Керенский, Ленин, «белые» генералы, — не нашлось места для статьи об акторах, выдвинутых «низами». По моим представлениям, типичным крестьянским вождем, который последовательно боролся за автономию крестьянского «мира» против оккупантов, местных националистов, белых генералов и красных комиссаров, был Н. И. Махно. Но, к сожалению, очерк о нем отсутствует, хотя, конечно, его имя в издании неоднократно упоминается.

Не менее удивительно и то, что в рубрике «Национальные движения и областничество» отсутствует Финляндия, гарнизон которой сыграл важную роль в 1917 г., а кратковременную гражданскую войну в этой северной стране невозможно понять вне событий в России.

Наше представление о социальных группах, участвующих в революции, расширяет шестой раздел «Словаря». Помимо традиционных групп (крестьяне, солдаты, рабочие), сюда вошли статьи о казаках, беженцах, средних слоях. Думаю, что эта палитра могла бы быть богаче, если бы была включена и статья о военнопленных, а также о тыловых рабочих из Туркестана и Китая.

Статьи «Словаря» (сразу оговорюсь, что я прочел далеко не все) мне показались неравноценными по построению и содержанию. Несколько условно я разделил бы их на три типа. Справочная статья, которая систематизирует известный материал, а потому и лишена критического запала (примером может служить статья «Эмиграция» Р. Уильямса), статья­эссе, где содержится концептуальный взгляд на проблему, но вследствие ограниченности объема взгляд этот, тезисно сформулированный, не получает подтверждения. Так, автор статьи «Советское государство» Р. Сервис называет советский строй «экстраординарным» и утверждает, что он оставался неизменным с 1917 по конец 1980­х гг. (с. 416). В дальнейшем, однако, этот парадоксальный тезис не получил развития. Но значительная часть авторов умело сочетает фактический материал с концептуальной новизной. И тут прежде всего обращают на себя внимание статьи «Крестьянская община и сельское самоуправление» О. Файджеса, «Рабочие» С. В. Ярова, «Анархисты» В. Ю. Черняева.

В моем представлении любое справочное издание характеризуется общими для всех авторов принципами построения текста, но в данном случае статьи носят авторский характер и не подверстаны под единые требования. Это касается прежде всего хронологических рамок. Если В. Ю. Черняев сумел рассмотреть историю русского анархизма от его зарождения до начала 1990­х гг., то ряд авторов не переступают границ Октября 1917 г. Информативный очерк Б. И. Колоницкого о русской периодической печати обрывается концом 1917 г. Но ведь оппозиционная печать выходила на территории Советской России до июля 1918 г., а оппоненты большевиков из числа социалистов имели возможность выпускать свои издания и позже, кроме того, периодические издания выходили и на неподконтрольных большевикам территориях. И все это осталось за рамками статьи.

Содержательный очерк Д. Ливена написанный в сравнительно­историческом ключе, анализирует положение российского дворянства после реформы 1861 г. Автор указывает, что в Англии и Германии дворянская аристократия могла найти союзника в лице зажиточного крестьянства, в то время как в России такой союз был невозможен. Это утверждение можно было бы проиллюстрировать, изучив деятельность как Всероссийского, так и Всеукраинского союза земельных собственников, куда входили как зажиточные крестьяне, так и помещики. Эти организации сыграли заметную роль в событиях 1917–1918 гг. в России и на Украине. Но, к сожалению, в статье событиям 1917 г. посвящен лишь один последний абзац.

Сложная структура издания приводит к тому, что порой авторы вступают в противоречие друг с другом. Однако они едины в том, что революция вытекает из комплекса причин и одна из них — слабость бюрократического аппарата, отсутствие эффективного контроля за общиной. Слабым был и контроль за национальными окраинами, где местные элиты пользовались существенной автономией, а в Финляндии фактически создали государственный аппарат и превратили княжество в территорию, связанную с Россией только личной унией. Очевидно, что в условиях недоуправления, которое исследовано в недавно вышедшей работе Б. Н. Миронова (Миронов 2014–2015), связующим звеном между национальными элитами, крестьянскими общинами и государством выступала фигура самодержца. Крушение монархии, сопровождавшееся одновременно и демонтажем прежней управленческой системы, неизбежно вызвало кризис государственности. И после Февраля посредниками между центральной властью — Временным правительством и местным населением выступили советы. Они ограничивали власть правительства, формально обладавшего диктаторскими полномочиями, но и их упразднение лишило бы и без того слабую центральную власть всякого авторитета. Не менее интересен взгляд авторов на партию большевиков. Она представлена как относительно рыхлая политическая структура, которая скорее не столько направляла движение, сколько успешно манипулировала политическими лозунгами, завоевывая популярность. Как указывает автор вводной статьи У. Розенберг, «представление о партии большевиков как о дисциплинированной заговорщической группе, изначально настроенной на захват власти, было и остается грубой карикатурой» (с. 45). Авторы убедительно доказывают, что вплоть до Десятого съезда РКП(б) существовала внутрипартийная демократия, а оппозиционные партийные группы могли влиять на политику Центра.

По моему мнению, книга будет, несомненно, полезным и востребованным справочным изданием, а пожелания редакторы и составители, надеюсь, учтут при подготовке третьего, исправленного и расширенного варианта книги, которое так нужно заинтересованному читателю.

А. Б. Гуркин

Подводя итоги сегодняшнего круглого стола, можно сделать вывод, что обсуждение получилось интересным и плодотворным. Его результаты показали, что в целом «Словарь» у участников заседания получил положительную оценку, хотя не обошлось и без критических замечаний, что в данной ситуации вполне естественно.

Уважаемые коллеги, благодарю вас за участие. До новых встреч!

Библиографический список

Катков 2006 — Катков Г.М. Февральская революция. М., 2006.

Кузнецова 2014 — Кузнецова О. Н. Политика реквизиций в деятельности Временного правительства России в 1917 году // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 8–2 (46). С. 89–91.

Минц 1967–1973 — Минц И.И. История Великого Октября: в 3 т. М., 1967–1973.

Миронов 2014–2015 — Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну: в 3 т. СПб.: Дм. Буланин, 2014–2015.

Переписка Николая Романова 1923 — Переписка Николая Романова с Александрой Федоровной // Красный архив. 1923. Т. 4. С. 207.

Смолин 2015 — Смолин А.В. «Осетрина второй свежести». К выходу Критического словаря русской революции: 1914–1921 / составители Э. Актон, У. Г. Розенберг, В. Ю. Черняев. СПб.: Нестор­История, 2014. 768 с. // Труды кафедры истории Нового и Новейшего времени. 2015. № 15. С. 226–293.

Февральская революция 2017 — Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии: сборник докладов: международная научная конференция / Минобрнауки России; Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Санкт­Петербургский государственный электротехнический университет «ЛЭТИ» им. В. И. Ульянова (Ленина)». СПб., 2017.

Discussion of the book "Critical dictionary of the Russian revolution"

References

Fevral'skaia revoliutsiia 1917 goda: problemy istorii i istoriografii: sbornik dokladov: mezhdunarodnaia nauchnaia konferentsiia. Minobrnauki Rossii; Federal'noe gosudarstvennoe avtonomnoe obrazovatel'noe uchrezhdenie vysshego professional'nogo obrazovaniia "Sankt­Peterburgskii gosudarstvennyi elektrotekhnicheskii universitet "LETI' im. V. I. Ul'ianova (Lenina)'. St. Petersburg, 2017.

Katkov G. M. Fevral'skaia revoliutsiia. Moscow, 2006.

Kuznetsova O. N. Politika rekvizitsii v deiatel'nosti Vremennogo pravitel'stva Rossii v 1917 godu. Istoricheskie, filosofskie, politicheskie i iuridicheskie nauki, kul'turologiia i iskusstvovedenie. Voprosy teorii i praktiki, 2014, no. 8–2 (46), p. 89–91.

Mints I. I. Istoriia Velikogo Oktiabria: v 3 t. Moscow, 1967–1973.

Mironov B. N. Rossiiskaia imperiia: ot traditsii k modernu: v 3 t. St. Petersburg: Dm. Bulanin, 2014–2015.

Perepiska Nikolaia Romanova s Aleksandroi Fedorovnoi. Krasnyi arkhiv, 1923, vol. 4, p. 207.

Smolin A. V. "Osetrina vtoroi svezhesti'. K vykhodu Kriticheskogo slovaria russkoi revoliutsii: 1914–1921. Sostaviteli E. Akton, U. G. Rozenberg, V.Iu. Cherniaev. St. Petersburg: Nestor­Istoriia, 2014. 768 p. Trudy kafedry istorii Novogo i Noveishego vremeni, 2015, no. 15, p. 226–293.

 

[1]© Гуркин А. Б. , 2017

Гуркин Александр Борисович —кандидат исторических наук, доцент, зав. кафедрой истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института (Технологического университета)

[2]© Тарасов К. А., 2017

Тарасов Константин Андреевич — кандидат исторических наук, научный сотрудник Санкт­Петербургского института истории РАН (Санкт­Петербург)

[3]© Кузнецова О. Н., Рачковский Ю. А., 2017

Кузнецова Ольга Николаевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории для преподавания на естественных и гуманитарных факультетах Санкт­Петербургского государственного университета

Рачковский Юрий Александрович — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории для преподавания на естественных и гуманитарных факультетах Санкт­Петербургского государственного университета

[4]© Скворцов К. Н., 2017

Скворцов Константин Николаевич — старший преподаватель кафедры истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института (Технологического университета)

[5]© Гостенков П. А., 2017

Гостенков Петр Анатольевич — старший преподаватель кафедры истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института (Технологического университета)

[6]© Ведерников В. В. 2017

Федотова Полина Игоревна — кандидат философских наук, доцент кафедры истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института (Технологического университета)

[7]© Мацкевич М. Г., 2017

Ведерников Владимир Викторович — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Отечества, науки и культуры Санкт­Петербургского государственного технологического института (Технологического университета)

115