Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Немцев М.Ю. Из кухни на площадь. Рец.: Вессье, Сесиль. За нашу и вашу свободу. Диссидентское движение в России. Пер. с франц. Е. Баевской, Н. Кисловой, Н. Мавлевич. М.: НЛО, 2015

Ключевые слова: Диссиденты, диссидентское движение в СССР, советская интеллигенция, этика сопротивления, Александр Солженицын

 

Диссидентское движение в СССР давно уже стало обычной темой для исторических исследований, документальных фильмов и даже школьных занятий. Оно упоминается в школьных учебных курсах, а имена выдающихся диссидентов получили массовую известность. И в то же время, хотя «История советского диссидентства была издана в 1984 году», она «не написана до сих пор». С этих слов Глеб Морев (2017: 8) начал предисловие к сборнику интервью с важнейшими представителями движения. Довольно интересно было бы понять, почему эта история до сих пор не написана, но это вопрос отдельный.

Хотя книга Сесиль Вессье не может восполнить эту нехватку, она представляет собой хорошее популярное изложение части этой истории для тех, кто интересуется советским обществом. Вессье не скрывает свое взволнованное, романтическое отношение к тем, о ком она пишет. И это придаёт книге ощутимую личную интонацию.

Перед нами подробное целостное изложение всей истории диссидентского движения (ниже я буду писать просто «движения»), от его формирования в годы ранней «Оттепели» и до фактического завершения в годы высшего подъёма Перестройки. Книгу можно рекомендовать для чтения старшеклассникам и студентам. В рецензии речь пойдёт о некоторых особенностях избранного Сесиль Вессье подхода к изложению этой истории.

Уже само название книги чётко указывает: под каким углом, в какой тональности в ней будет представлено диссидентское движение. Лозунг польских патриотов, ставший главным лозунгом знаменитой «демонстрации семерых» в августе 1968 г., отсылает к образу диссидентского движения как движения освободительного (либерального, или в более широком смысле, эмансипаторного). Самим названием книги заявлен подход к советским диссидентам как продолжателям освободительной борьбы народов Европы и мира против собственных авторитарных правительств. Эти правительства не способны ни следовать собственным законам, ни даже достичь морального авторитета без применения насилия (причём всё более избыточного, всё менее эффективного). В итоге, они постепенно теряют влияние и авторитет, потому что под более или менее последовательным воздействием личного жертвенного примера участников этого движения граждане постепенно осознают ценность свободы. Когда с началом Перестройки ценности гласности и свободомыслия (плюрализма) получают всеобщее распространение и поддержку средств массовой информации, это фактически становится исторической победой диссидентского движения. Книга вполне последовательно раскрывает эту логику развития диссидентского движения как борьбы за вашу и нашу свободу, «одного из самых благородных человеческих деяний ХХ века» (с. 14). Активное политическое и духовное самоосвобождение в противостоянии государству – основной сюжет книги. Такой взгляд на советских диссидентов воспроизводит, пожалуй, восприятие многими из них своего жизненного пути. Жизнь прежде всего состоит из поступков, а не дискуссий. Однако если этот подход берётся за основу при написании истории, то ряд сложных тем остаётся как бы «за кадром». Особенно это касается дискуссий о целях борьбы, о предполагаемом общественном идеале и об альтернативах общественного развития, всего того, что нужно специально реконструировать через сравнение текстов и воссоздание контекста их написания.

В этой книге всё повествование выстраивается вокруг одной темы: диссиденты (как движение в целом) обладают моральной правотой и разоблачают неправоту власти (всей в целом). Заменить ложную, «мифологическую» и потому неадекватную картину происходящего в стране подлинной, адекватной и основанной на проверенной информации картиной — вот задача диссидентов; подать личный пример «жизни не по лжи» и самопожертвования – такова их тактика; разрушить тем самым монополию власти на умы и совесть подвластного ей населения – вот цель. Вокруг этого и строятся сюжеты.

           Введение озаглавлено «Из кухни на площадь». Оно начинается с драматической и фарсовой истории ареста и экстренной высылки (точнее сказать, транспортировки) академика Андрея Сахарова в Нижний Новгород в январе 1980 года. «История с депортацией Сахарова показывает, насколько несоразмерные, неадекватные меры принимались в СССР против инакомыслящих» (с. 8). Автор задается вопросом: чем эта немногочисленная группа (её немногочисленность неоднократно подчёркивается в книге) могла бы навредить «одной из двух мощнейших мировых держав», так что держава столь сурово на них реагировала? И «почему голоса этих немногих так живо интересуют общественность на Западе, что под их влиянием в корне меняются взгляды на Советский Союз»? (там же). Ответ в принципе ясен с самого начала книги: советская власть не могла выносить открытой борьбы за неотъемлемые права личности и прежде всего такой самой первичной формы общественной борьбы за них как отрытое публичное обсуждение этих нарушений. Принципы диссидентов – уважение к закону, отказ от насилия, прозрачность (с. 11). Они – как бы на сцене, за их противостоянием государству наблюдает, с одной стороны, Запад, а с другой – молчаливое большинство русского народа (точнее было бы говорить о «советском»). В конце концов, диссиденты приближают Перестройку. Во всяком случае, имеют возможность ретроспективно считать себя приближавшими Перестройку.

Первая глава озаглавлена «Вашим голосом заговорила сама немота». В ней рассказывается, как в период после смерти Сталина разные люди самостоятельно приходили к необходимости не только использовать все возможности пользоваться правом на свободу мысли и её публичное выражение, но и отстаивать эту свободу. В это время даже публичное чтение стихов было политическим выступлением, и поэтому «важным явлением стали публичные выступления поэтов на площади Маяковского» (с.28) после открытия на ней памятника в 1958 году. Тогда же начинаются первые аресты, но важен прецедент. В этот же период происходит публичное осмысление сталинизма. Публикуются первые художественные (Солженицын) и исторические (Рой Медведев, Александр Некрич) работы о нём.

Эта глава посвящена периоду становления диссидентского движения как такового. Поэтому она ожидаемо завершается описанием знаменитой манифестации на Красной площади 25 августа 1968 года. В этот период советское государство уже перешло к стратегии постепенного сворачивания «оттепельных» свобод. Но диссидентское движение уже сформировалось. Вессье отмечает, что его составили представители двух поколений. Первое – молодые люди, «кто ещё не нашёл свое место в жизни. Власти лишили их такой возможности, заперев в тюрьмы, лагеря и психушки...». К ним примкнули люди уже зрелые, которые пережили войну и успели побыть убеждёнными сторонниками коммунистической идеологии. Для них присоединение к движению стало результатом интенсивной переоценки своих убеждений и взглядов.

Характерно, что в этой главе не упомянута группа, сформированная историком Львом Краснопевцевым и его друзьями в 1956 г. в Москве (хотя она упоминается в «хронологии: 1956-1987» в приложении). А ведь уже в 1957 г. они не просто практиковали свободу дискуссий, но распространили листовки, прямо обращаясь к населению, и фактически предвосхитили деятельность активистов «движения». Конечно, эта группа, которая очень рано сформировалась именно как узнаваемо-диссидентская, занимает особое место в истории диссидентского движения в России (Сергеев 2012). Однако она не была совершенно уникальным явлением, и можно ожидать, что «ранние» группы, возникшие в период сразу же после ХХ съезда, будут хотя бы упомянуты в любой обобщающей работе по истории диссидентского движения в СССР. Само выделение «России» не вполне целесообразно, всё-таки актуальным для советских диссидентов пространством действия и масштабом был именно СССР, а не РСФСР). Так же должны быть упомянуты и «ранние» политические аресты и суды 1957-го года. Тот факт, что Вессье в своей книге проходит мимо них, указывает на важнейшее методическое ограничение используемого ею способа «рассказывать историю» диссидентского движения: это история преимущественно лишь части движения. И к тому же, локализованной почти исключительно в Москве. Речь идёт не обо всех диссидентах, но лишь о тех, кто субъективно и объективно представлял собой «интеллектуальную и нравственную элиту общества» (с.145). По понятным причинам, эта группа всегда на виду. И всё-таки, отождествить всё диссидентское движение с этой элитарной группой – значит заведомо сузить границы этого явления, сводя «диссидентство» к движению столичных интеллектуалов из среднего класса.

Можно вспомнить, что свое фактически единственное (до публикации этого перевода книги Вессье) опубликованное на русском языке обобщающее историческое исследование о диссидентском движении Людмила Алексеева начала с национальных движений как наиболее широких и возникших раньше других (2012:6). В книге Вессье национальным движениям фактически не находится места. Кроме еврейского движения (тоже почти исключительно столичного). Вероятно потому, что они мало в чём стыковались с «интеллектуальной и нравственной элитой общества», отстаивая прежде всего цели национального освобождения. Это было для них принципиально важнее, чем разоблачение лжи советской власти и ловля её на противоречиях самой себе, чему Вессье уделяет большое внимание. Может быть, дело ещё и в том, что основные события национальных и национально-освободительных движений происходили на окраинах, а не в Москве. Может быть, дело и в личном интересе автора, в первую очередь, к активизму некоторых ярких фигур, символизирующих всю «нравственную элиту».

Движение конца 1960-х, а особенно 1970-х, представляло собой совокупность разветвлённых социальных сетей. Её центр, несомненно, был в Москве. Но только событиями в Москве и её окрестностях историю диссидентского движения теперь уже ограничивать невозможно.

Тактика противостояния советской власти рассматривается во второй главе. Главный принцип – это гражданские права. Требование соблюдения прав, оспаривание их нарушения. Советский Союз имел свои законы и подписывал многочисленные международные соглашения; «Диссиденты вынуждают власть сбросить маску и обнаружить своё истинное отношение» (с. 93) ко всему этому. Другой важнейший принцип – ненасилие, отказ от кровопролития и вообще любого насилия. В этом сходятся такие политически почти противоположные люди, как Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Третий принцип– гласность (точнее было бы сказать, публичность). Эти три принципа представлены как стихийно сформировавшиеся стратегические условия самого движения.

Четвёртым важнейшим стратегическим условием стала борьба за право публичного распространения информации. Иметь своё частное мнение советским гражданам не запрещалось, но его публичное выражение (публикация) – совсем другое дело. Тем более если речь шла о протесте против действий власти. И чтобы реализовать своё формально гарантированное законами право на свободу слова, диссиденты потратили огромные усилия. Один из нескольких примеров этой борьбы, – история «Хроники текущих событий», созданной Натальей Горбаневской.

           Диссиденты настаивали на своём праве не только сообщать гражданам своей страны информацию о происходящем, но и обращаться к ним на своём языке. На языке живого человеческого общения, а не официальной казенщины. Вессье приводит интересные примеры иронии и юмора в общении диссидентов с властью. Конечно, они не ожидали, что на их шутливые обращения к власти кто-то станет всерьёз отвечать. Они демонстрировали, что так, на равных, с ней тоже вполне можно говорить. Это было важно для сохранения человеческого достоинства перед лицом жестокого государства – знать, что хотя бы кто-то может обращаться к нему вот так.

           Третья глава начинается с подглавки с тревожным названием «Становится ясно: лагеря по-прежнему существуют». Эта глава посвящена отношениям политических заключенных и тех, кто (временно?) оставался на свободе. В России почти всегда те, кто стремится рассказать о своих воззрениях на то, как идут дела в этом государстве, должны соотносить это свое желание со стремлением государства держать подобные разговоры в некоторых пределах, ограниченных в том числе и тюрьмой. И в истории диссидентского движения отношения воли и неволи – это, безусловно, важнейшая тема. В книге приводится много примеров солидарности и эффективной взаимопомощи диссидентов. Огромную роль сыграла «Хроника текущих событий». В работе Вессье, как в античных «параллельных жизнеописаниях», представлены истории политических антиподов, но – по ряду вопросов – стратегических союзников, Сахарова и Солженицына. Рассказывается об истории «Русского общественного фонда помощи политзаключенным и их семьям», более известного как «Фонд Солженицына». Особое внимание уделено истории борьбы за права политических заключенных, помещённых на принудительное психиатрическое лечение. Это один из самых позорных моментов в истории советского государства, и одновременно – одна из тех немногих областей, где действительно удалось организовать результативное внешнее давление на него. В 1977 г. на Всемирном психиатрическом конгрессе удалось распространить собранную в СССР подробную и доказанную информацию о злоупотреблениях психиатрией, о пытках пациентов и о существе применяемых тюремными психиатрами против политических заключенных методов. Советская делегация неожиданно для себя подверглась жёсткой критике (с. 220-221). В 1983 г. СССР пришлось самому выйти из Всемирной психиатрической ассоциации, чтобы избежать исключения. Подробное и чёткое описание этой борьбы внутри страны и вне её относится к лучшим страницам книги. Именно в описании борьбы за права заключенных и помощи им, где «диванные» идейные разногласия отходили на второй план, а важнейшую роль играли личные организаторские способности, избранный Вессье подход очень уместен.

Четвёртая глава посвящена идеям и ценностям диссидентского движения. Это, вероятно, сложнейшая для историографии диссидентского движения тема. Раскрытие внутренних противоречий внутри оппозиционных движений, с одной стороны, имеет ключевое значение для интеллектуальной истории всего движения. С другой стороны, предусматривает критическое отношение к нему – тогда как избранный автором подход, по существу, некритичен. При этом Вессье уделяет специальное внимание нескольким направлениям развития идеологии движения. Прежде всего, это русский национализм, деятельность таких интеллектуалов, как Владимир Осипов и Игорь Шафаревич. Возрождение православия «снизу» (Глеб Якунин и другие молодые священники). Возрождение еврейского национального сознания рассмотрено на примере истории журнала «Евреи в СССР». Говорится и о еврейском культурном возрождении в процессе борьбы за право выезда. Сказано и о попытках взаимодействия еврейских и русских националистов. Примером этого стал опыт Михаила Агурского (с. 271-272), от серьёзного диалога с которым отказался консервативно-националистический журнал «Вече». Этическая близость диссидентов и еврейских активистов осложнялась государственным антисемитизмом, который повлиял на, по крайней мере, некоторых диссидентов.

Отдельный сюжет — это борьба диссидентов за мир и разоружение. Главной её фигурой предстаёт Андрей Сахаров. Здесь Вессье характеризует формирование его взглядов и особое внимание уделяет полемике Сахарова и Солженицына. Расхождения между ними Вессье объясняет во многом психологическими различиями и тем, что важнейшими внутриполитическими изменениями для Сахарова стали бы демократизация и либерализация, тогда как для Солженицына – отказ от государственной поддержки идеологии марксизма-ленинизма.

В книге описано, как Сахаров в апреле 1974 г. вступает в полемику с Солженицыным, оспаривая ключевые положения солженицынской мысли, в первую очередь – суждение о том, что «Россия якобы не дозрела до демократии» (с. 289). Он также отрицает характеристику марксизма как «западного учения»; для него, учёного, нет западных или не-западных идей, но лишь верные – либо неверные. На эту критическую статью Солженицын отвечает в ноябре 1974 г., уже после высылки из СССР. Он указывает на сближение их позиций, но обозначает и расхождения. На его взгляд, Сахаров преуменьшил роль марксистской идеологии в жизни советских людей. Кроме того, на самом деле, Солженицын не отбрасывал идею демократии, как его неверно понял Сахаров, но выражал сомнение в возможности её введения «в нынешнем СССР». Он также полностью отвергает обвинения в национализме. Эта полемика частично была продолжена и в сборнике «Из-под глыб» того же 1974 года, где Солженицын призывает к общенациональному покаянию, а для него «путь покаяния и защита гражданских прав... противостоят друг другу» (с. 292). Ту же полемику «косвенным образом» Сахаров продолжил в большом эссе «О стране и мире» 1975 г., где, уточнив, что «не видит поводов для продолжения дискуссии», он всё-таки подчёркивает, что спасение России из её бедственного состояния немыслимо вне спасения всего мира. Резюмируя, Вессье отмечает, что оба дискуссанта «выступают за свободу мысли и слова» (с. 294), но при этом серьёзно расходятся в представлениях о возможностях изменить ситуацию. В этой полемике приняли участие и другие диссиденты. И хотя выявилось ощутимое несовпадение взглядов, к расколу движения она не привела.

Заочная дискуссия Сахарова и Солженицына, – практически единственный пример интеллектуальных дискуссий в движении, приводимый в книге. Характеризуя взгляды отдельных ярких его представителей и отдельные значимые работы, она почти не уделяет внимания именно интеллектуальному содержанию движения – дискуссиям о теоретическом осмыслении происходящего в СССР, столкновению социальных и этических концепций, философским и религиозным дискуссиям. Интеллектуальная жизнь движения представлена в книге почти исключительно в двух разрезах: мнения её представителей о ситуации в СССР, и их же мнения о движении и его возможностях и перспективах.

Кажется, это естественный результат избранного подхода к диссидентству как истории коллективного действия. Такой подход отдаёт предпочтение «делам» перед словами, тем более перед мыслями, часто выраженными малопонятным сегодня языком. Вессье с восхищением пишет о людях, совершающих бескорыстные поступки. Их напряжённая интеллектуальная работа при этом отказывается как бы вторичной по отношению к этим поступкам, хотя они и стали возможны благодаря ей.

Скажем, в книге упоминается деятельность председателя советской секции Международной амнистии, физика и правозащитника Валентина Турчина. Дважды кратко пересказывается его книга «Инерция страха» (с. 319, затем без точной ссылки с. 328), но пересказывается лишь её первая часть, с антитоталитарной критикой советского строя. Причём из этого изложения невозможно увидеть, что целью работы Турчина было обновление советского общества через обогащение политэкономии социализма методами новейшего системного анализа и кибернетики (Турчин 1977). Вся его серьёзная (не важно, имевшая хоть какую-нибудь перспективу, или нет) теоретическая работа по преодолению тоталитарных тенденций в советском социализме осталась без внимания, читатель о ней не узнает.

Отдельно рассмотрено отношение диссидентов к политике. Вессье подчёркивает, что большинство диссидентов не считало, что они занимаются политикой. Полагая политику занятием государственных властей, многие из них считали, что интеллигенция не должна заниматься этим «грязным делом» (как назвал её Александр Даниэль, цит. на с. 365). И в то же время, были те, кто считал себя именно политиком и оспаривал это интеллигентское воздержание от борьбы за власть. Например – Владимир Буковский. Представив несколько мнений об отношении движения к власти, Вессье солидаризируется с теми, кто считал этот отказ от политизации одной из причин кризиса движения к началу 1980-х.

Указывать в рецензии на книгу на то, о чем в ней не написано, хотя могло бы быть – довольно глупое занятие. Однако здесь я подхожу к принципиальному моменту, касающемуся историописания диссидентского движения в СССР. Можно вспомнить вопрос, поставленный в самом начале: почему до сих пор не написана его подробная история? Один из ответов состоит в том, что его история во многом до сих пор деинтеллектуализована. Демонстрации, яркие процессы, героизм под следствием – к этому повседневность движения отнюдь не сводилась. Но именно это «внутреннее измерение» публичных событий требует большой предварительной аналитической работы. Её аналитическим обобщениям фактически ещё только предстоит появиться. В частности, не изучена история «левой» или просоциалистической части движения – этих «диссидентов среди диссидентов», как удачно названа недавняя книга о них (Будрайтскис 2017; см. также известную статью Сергея Ушакина (2001/2012)).

Пятая глава, под названием «А король-то голый!», посвящена отношению диссидентов к советской социально-политической системе. Они её «в общем и целом оценивают отрицательно – здесь все ясно и понятно» (с. 310), но заслуживают внимания индивидуальные истории формирования этого отношения. Здесь есть важные нюансы. Вессье использует как основную аналитическую категорию «поколение». Полагая, что ядро движения составили люди двух поколений, и поколенческие различия важны для понимания их отношений (об этом говорится уже на первых страницах Введения), автор в этой главе говорит и о третьем поколении. Это люди, рожденные в первое послевоенное десятилетие, которые поддерживают преемственность внутри движения. В конце 1970-х появляется и четвёртое поколение, чьи представители уже «с известной вольностью относятся к изначально сложившейся этике диссидентства» (с. 312). Принадлежность к поколению во многом определяет ключевое для персонажей этой главы отношение к марксизму (так в тексте, точнее было бы – к марксизму-ленинизму как компоненту официальной идеологии). Диссиденты второго поколения в целом разделяли ценности социализма как основу идеологии власти. Их критическое отношение к ней выросло из понимания её несоответствия собственной идеологии, особенно – из возмущения явственным возрождением сталинизма. В отличие от них, диссиденты первого поколения пришли в движение юными и никогда и не были сторонниками коммунизма. Примерами становятся Владимир Буковский, один из центральных героев всей книги, и Вадим Делоне. К этим поколениям позже «присоединяются» третье и четвёртое, и они продолжают споры о социализме и его перспективах. В середине 1970-х уже масса диссидентов отворачивается от поисков «лучшего социализма», среди них – генерал Пётр Григоренко; после 1982 г. среди диссидентов, за некоторыми исключениями, не остаётся сторонников социализма (с. 323). При этом они превращаются не в антисоветчиков, т. е. в борцов с советской властью, но в сторонников иной общественной модели. Постепенно в качестве такой модели утверждается концепция «правового государства».

Сами же диссиденты эффектно раскрыли невнятность термина «антисоветский», избранного властью для идентификации своих противников. Вессье рассматривает различные виды протеста против произвола советской власти, от выходов из формально добровольных, но фактически обязательных для лиц той или иной сферы деятельности организаций (Союз писателей и т. д.) до обращений в суд с требованием защиты нарушенных государством прав.

С помощью таких жестов сопротивления «Диссиденты разоблачают миф системы» (как озаглавлен подраздел на с. 335). Но перед кем? Кто адресат этого разоблачения ничтожности советской пропаганды? Обобщённый «Запад»? Видимо, да, он. Ему и адресованы многие из их обращений. Во всяком случае, разоблачения перед обобщённым «Западом» советская власть боится больше, чем какой-либо внутренней антисоветской «агитации и пропаганды», за которую до определённого периода и преследуют несистематично (и к этой небрежности диссиденты, конечно, привлекают внимание).

Важнейший из этих мифов – это миф о вечности советского строя. При этом период, в течение которого советский строй подойдёт к окончательному крушению, многим представлялся весьма долгим. Важнее всего была, однако, сама способность представить себе Советскую власть как исторически конечную и даже уже обречённую.

При этом разоблачение мифов как-то влияет и на ситуацию в самом советском обществе. Но это влияние заметно меньше интересует Вессье, чем восприятие подразумеваемым главным адресатом – диссидентов, а ими – самих себя.

Не могу не пожалеть, что в этой схеме, к сожалению, не нашлось места одному из наиболее интересных, на мой взгляд, антисоветских мыслителей – Аркадию Белинкову. По возрасту относясь к старшему, «второму» поколению, он тем не менее никогда не был сторонником коммунизма в какой-либо его форме. Он был писателем и литературным критиком, и «на самом себе» сурово анализировал условия существования писателя в Советском Союзе. Не принадлежа к числу активных участников диссидентского движения, он был одним из тех, кто последовательно отстаивал свою творческую свободу от цензурных устремлений советской власти, был подвергнут за это наказанию, но не останавливался ни перед прямым столкновением с властью, ни перед изгнанием. В этом смысле его «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» – это важнейший и в своём роде единственный текст именно для понимания отношений советской «творческой интеллигенции» и советской власти. А интеллектуальная биография Аркадия Белинкова могла бы стать образцом именно творческой биографии интеллектуала – борца (Белинков, Белинкова 2008). Если кто и был действительно убеждённым «антисоветчиком», то это был Белинков. Не отвлекаясь на «разоблачение мифов системы», он целенаправленно разоблачал саму эту систему, отрицая само её право на существование (в отличие от многих в своём поколении, искавших, как это показывает Вессье, пути её улучшения, «очеловечивания»). Он строил этику духовного самоосвобождения, по необходимости связанную с борьбой против этой системы.

Возможно, неупоминание Белинкова в книге Вессье связано с авторским предпочтением дел – словам: одинокий мыслитель Аркадий Белинков не прославился ни в качестве организатора подписных кампаний, ни как участник демонстраций, да и в эмиграции он не успел выполнить задуманный им проект по объединению сил сопротивления. Во многом поэтому он остаётся малоизвестен. А между тем, его деятельность заслуживает специального внимания – и особенно в таком обобщающем очерке.

Глава завершается на тревожной ноте: к началу 1980-х годов в движении назревают противоречия. На смену нравственному вызову приходит эгоистический «расчёт», о котором «не принято говорить вслух» (из размышлений Михаила Гефтера в 1979 г. (с. 372)). Даже появляется опасность распространения симпатий к терроризму, который полностью отвергал всё движение. И вот в это-то время власть переходит в последнее наступление.

Шестая глава посвящена последнему периоду истории советского диссидентства: периоду его раскола и стратегического поражения. Обстоятельства этого периода как-то заслонены Перестройкой, и наименее известны даже тем, кто интересуется историей диссидентства в России. Тем более, что история эта совершенно безрадостна, как вообще история упадка и поражения. И при этом, сама названная глава производит впечатление самой целостной и собранной части книги.

В этот период советское государство перестало публично дискредитировать диссидентов и перешло к полному умолчанию о самом их существовании. Её главным оружием стало требование публичного покаяния, ведь «диссидент, признавая, что совершил антисоветское деяние, признаёт и разделяет этику власти. Для власти это важная моральная победа.... устное или письменное признание вины оказывается низведением преступника до уровня нашкодившего ребёнка» (с. 383-384).

Эта стратегия оказалась удивительно успешной, когда во время публичного процесса 1973 г. Петр Якир и Виктор Красин полностью признали свою вину. Через два года произошёл менее резонансный суд над писателем Владимиром Марамзиным. В июне 1980 г. популярный, авторитетный священник отец Дмитрий Дудко публично кается по телевидению, «Известия» публикуют его «весьма жалкое письмо» (с. 393), а в сентябре 1980 г. покаяния и сотрудничества добиваются от других активистов христианского движения, Льва Регельсона и Виктора Капитанчука. К признавшим свою вину власть относится очень снисходительно. Но их признания бьют по тем, кто продолжает сопротивляться давлению следователей. Те, кто «покаялся», теряют свой авторитет и оказываются навсегда травмированы этим поражением, выбывая из рядов активных диссидентов.

После 1982 г. власть начинает ещё активнее и грубее применять этот эффективный метод. Здесь же среди тех, кто поддался давлению следствия, упомянут арестованный в 1982 г. Глеб Павловский (здесь можно поправить Вессье, которая пишет, что «осудили его только на пять лет условно» (с. 402), хотя Павловский получил три года вполне «реальной» ссылки[1]). На примерах рассмотрены варианты шантажа, к которому прибегали следователи, вымогая признания и раскаяния.

В сентябре 1983 г. в Уголовный кодекс была введена новая статья 188-3, облегчившая добавление срока тем, кто уже находился в заключении[2]. Настаивающий на своей правоте политзаключенный вполне мог теперь оставаться за решёткой неопределённо долго.

Вскоре к власти пришёл Михаил Горбачёв. Требование освободить политических заключенных диссидентов, звучавшее изнутри и, главное, извне страны, отлично доходило до нового Генерального секретаря, но послушно последовать ему он не хотел. Однако «проблема Сахарова», ставшего символом политических преследований в СССР, требовала решения, и особенно в новых условиях контролируемой демократизации.

Принципиальное решение об этом было принято ещё в конце 1986 г., но это было решение не о безусловном освобождении. Диссиденты должны были просить о помиловании. И это письменное обращение с признанием своей вины (сколь угодно формальным и небрежным, но всё-таки письменно оформленным и переданным тюремному начальству) стало последним средством лишения диссидентов достоинства и чувства морального превосходства. Приближаясь к собственному бесславному концу, советская власть заставила многих представителей уже расколотого движения капитулировать. Некоторые сумели отказаться, но «сотни людей, осужденных за то, что они отказывались жить не по лжи, официально так и остались преступниками. И хотя дело их, казалось бы, восторжествовало, они сами навсегда или надолго замолчали» (с. 433). Эта полная деморализация стала одной из важных причин того, что диссидентское движение в период, казалось бы, достижения своей цели – прогрессивной перестройки и либерализации советского общества, – не смогло реорганизоваться в новое массовое движение. Идеи диссидентов победили, но были перехвачены и перетолкованы властью, и эта победа стала фактическим концом всего движения.

В Заключении Сесиль Вессье подводит историософский итог истории всего Движения. Что это было? Это было разоблачение: «Диссиденты... не ставили себе цели разрушить режим; они хотели показать, что этот режим – миф» (с. 439). Эта формула, кстати, означает, что те, кто ставил перед собой целью разрушить режим, диссидентами не были. Действительно, в книге подчёркивается, что Солженицын, который такую цель перед собой, безусловно, ставил, de facto не был диссидентом. Но и любые националисты тоже оказываются исключены из их числа. Диссиденты способствовали саморазоблачению режима; некоторые из них считали, что они подтолкнули его к «смягчению» (с. 442), к плавному отказу от советской идеологии. Получается, что диссидентское движение было движением городских интеллектуалов с ограниченной моралистической программой. Эти интеллектуалы наследовали русской интеллигенции, хотя уже значительно отличались от неё. Интеллигентский миф о «народе», который нужно учить, был не актуален для людей, исповедовавших личную инициативу, поступок и заменивших, как пишет Вессье, традиционный треугольник отношений «власть-интеллигенция-народ бинарным отношением власть-мыслящий индивидуум» (с. 448). Явное противоречие можно увидеть в том, что эти «мыслящие индивидуумы» составляют, однако, движение. Поэтому действительно последовательные индивидуалисты, прямо противопоставляющие себя советскому государству без посредничества каких-либо «общих идей», оказываются вне поля зрения и автора, и читателя. Такие, например, как упомянутый выше и не упомянутый в книге Аркадий Белинков или упомянутый в ней лишь вскользь Александр Зиновьев[3]. Они – слишком диссиденты даже среди диссидентов.

Кроме того, это движение опирается на разветвлённую социальную сеть с сложной самоорганизацией и поддерживающей её инфраструктурой. Эта инфраструктура – самиздат, тамиздат, сети сочувствующих журналистов, кружки и квартиры, где эти кружки собираются, финансовое обеспечение жизнедеятельности диссидентов и их семей – в книге, конечно, упоминается. Но специального внимания ей не уделено, она как бы вынесена за кадр. Между тем, она во многом определяла образ жизни и образ мысли диссидентов, формируя поле возможностей, в которых они ориентировались и действовали. Без внимания к инфраструктуре история диссидентского движения остаётся историей содержания без формы, – поучительной и местами очень вдохновляющей легендой.

Книга Вессье вышла в 1999 г., хотя в примечании указано, что для русского издания в неё внесены изменения и дополнения. Заключение заканчивается событиями начала 2010-х годов, и оно тревожно: не возвращаются ли вновь те же времена? Если да, то такой опыт предыдущих поколений может неожиданно оказаться не только интересным, но и жизненно необходимым.  

 

Михаил Юрьевич Немцев, кандидат философских наук, действительный член «Вольного исторического общества»,

независимый исследователь, Москва – Вашингтон

 

Литература:

Алексеева, Л. М. История инакомыслия в СССР : новейший период. 3-е изд., стер. М.: Московская Хельсинкская группа, 2012.

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком (В два голоса). М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Будрайтскис И. Диссиденты среди диссидентов. М.: Свободное марксистское издательство, 2017.

Вессье, С. За нашу и вашу свободу. Диссидентское движение в России. / Пер. с франц. Е. Баевской, Н. Кисловой. Н. Мавлевич. М.: НЛО, 2015.

Крастев И., Павловский Г. О. Экспериментальная Родина. Разговор с Г. Павловским. М: Европа, 2018.

Морев Г. Диссиденты. М.: АСТ, 2017.

Сергеев В. Н. К вопросу об идеологии группы Краснопевцева-Ренделя // Вестник МГОУ. Серия «История и политические науки». 2012, №3. С. 98-103.

Турчин В. Инерция страха. Нью-Йорк: Хроника пресс, 1977.

Ушакин С. Ужасающая мимикрия самиздата // Онлайн-журнал «ГЕФТЕР», URL: http://gefter.ru/archive/6204 [19.02.2012]

[1]              Об обстоятельствах «идейного» признания и сотрудничества со следствием Г. О. Павловского см. в его автобиографической книге (Крастев 2018). Удивительно увидеть в книге Вессье фразу в жанре «тонкого намёка на толстые обстоятельства», вызывающего в памяти приводимые ею же цитаты из официальных советских публикаций, порочивших диссидентов: «Спустя много времени он оказывается в команде президента Путина, что наводит на некоторые размышления по поводу его связей и дальнейшей эволюции» (с. 402).

[2]              Речь идёт об Уголовном кодексе РСФСР. Этого уточнения в книге нет, так же как не указано и название самой статьи 188-3, а его стоит здесь привести: «Злостное неповиновение требованиям администрации исправительно-трудового учреждения».

           

[3]           Интересно, что упомянут он как автор книги о «Homo soveticus», но не как автор принципиально важного для понимания жизни и этоса советских интеллектуалов анти-антисоветского романа «Зияющие высоты». Вероятно потому, что в «Зияющих высотах» многократно и уничтожающе высмеян пафос «жизни не по лжи», столь важный для Вессье.

144