Маниглие П. "Есть не просто память, а история памяти о Мае 68-го". Беседа Евгения Блинова с Патрисом Маниглие о коммемортивных практиках и наследии Мая 68-го

     При цитировании ссылаться на печатную версию: «Есть не просто память, а история памяти о Мае 68-го». Беседа Евгения Блинова с Патрисом Маниглие о коммемортивных практиках и наследии Мая 68-го // Историческая экспертиза. 2018. №4 (17). С. 50-70.

 

Патрис Маниглие (Patrice Maniglier), р. 1973, выпускник Высшей Нормальной Школы на улице Ульм, агреже и доктор философии, доцент философского факультета и Университета Париж XI Нантер. Член редколлегии журнала Les Temps Modernes.

Основные работы:

Maniglier, La vie énigmatique des signes, Saussure et la naissance du structuralisme, Léo Scheer, Paris, 2006; P. Maniglier La Perspective du Diable. Figurations de l’espace et philosophie de la Renaissance à Rosemary’s Baby, Actes Sud, Arles, 2010; P. Maniglier (ed.) Le Moment Philosophique des années 60 en France. PUF, Paris, 2011; P. Maniglier, D. Zabunyan (eds.) Foucault va au cinéma, Paris, Bayard, 2011; P. Maniglier (ed.) Nuit debout et notre monde. Les Temps Modernes. Novembre - décembre 2016.

 

Блинов Евгений, р. 1979. Доктор философии (PhD), ассоциированный сотрудник лаборатории Социальной Эпистемологии Института Философии РАН.

Основные работы: Блинов Е. Речь как первое установление общества: Жан-Жак Руссо и революционная политика языка//Логос, 6 (96), 2013, С. 67-96.; Blinov E. L’Ancien régime des signes : Deleuze et Lyotard en deça et au-delà du structuralisme// Enaudeau, C.; Fruteau de Laclos, F. (eds.)  Différence, différend : Deleuze et Lyotard . Paris, Encre Marine, 2015, 49-67; Blinov E. Social engineering of the future»: Evgeniy Polivanov on the principles of early Soviet language building// Epistemology and Philosophy of Science, 4 (L), 2016. C. 187-203; Делез, Ж. Мая 68-го не было (перевод, составление и предисловие Е. Блинова). Москва, Ад Маргинем, 2016; E. Blinov, “The New Scientific Policy: The Early Soviet Project of State-Sponsored Evolutionism” // Social Epistemology, Vol. 31, 1, 2017, p. 51-65.

 

Абстракт: Беседа Патриса Маниглие с Евгением Блиновым посвящена анализу коммемортивных практик, связанных с пятидесятилетним юбилеем событий Мая 1968-го года во Франции. Она также затрагивает вопросы организации и целей студенческих выступлений и последовавшей за ними всеобщей забастовки, которые привели к серьезному политическому кризису Пятой Республики. По мнению Маниглие, Май 68-го стал прообразом современных политических движений, не стремящихся к захвату власти, что ставит под вопрос актуальность как классического понятия политического представительства, так и марксистского учения о классовое борьбе. Для представителей французского постструктурализма, таких как Жиль Делез и Феликс Гваттари, кризис Мая 68-го стал ценным материалом для анализа социально-политических процессов и позволил им дать формулировку новой «философии события». Технократам, пришедшим к власти после окончания Холодной войны, выступления Мая 68-го позволили переосмыслить практики управления и теоретически обосновать глобальный проект нео-либерализма, направленный на восстановление ранее утраченного контроля над обществом.

 

Abstract. The conversation of Patrice Maniglier with Evgeny Blinov is focused on the analysis of commemorative practices related to the events of May 1968 in France. It addresses questions concerning the aims and the principles of organization of the student revolts and the subsequent general strike that led to the severe political crisis of the Fifth Republic. According to Maniglier, May ’68 was in many respects a prototype of contemporary political movements that refuse to proclaim the seizure of power as their primary goal and thus question the actuality of the modern notion of political representation as well as Marxist teaching about class struggle. For the French poststructuralists, such as Gilles Deleuze and Félix Guattari, the crisis of May ’68 was a valuable source for the analysis of ongoing socio-political processes, helping them to formulate what is now known as the new philosophy of the event. To the technocrats who came to power after the end of the Cold War, the protests of May ’68 provided an opportunity to establish a theoretical basis for the global project of neo-liberalism.

 

“There is not only a memory, but a whole history of the memory of May 68”. Conversation of Patrice Maniglier with Evgeny Blinov about the commemorative practices and the heritage of May 68.

Ключевые слова: Май 1968-го, студенческие бунты, Жиль Делез и Феликс Гваттари, философия события, теория революции, Бруно Латур, Мишель Де Серто, Мишель Фуко, политическое представительство.

Key words: May 68, student revolts, Gilles Deleuze and Felix Guattari, philosophy of event, theory of revolution, Bruno Latour, Michel de Certeau, Michel Foucault, political representation.

 

  • ЕБ: Я начну с прямого вопроса: с Вашей точки зрения, был ли Май 68-го?
    •  
    • ПМ: Вопрос кажется очевидным: конечно да! Но на самом деле, в случае с Маем 68-го сразу возникает другой вопрос: а не было ли все это каким-то невероятным сном или дымом без огня, в зависимости от того, с какой стороны баррикад вы находитесь. Вплоть до того, что Делез и Гваттари могли написать текст, который называется « Мая 68-го не было »[1]. Интересно, что в самом вопросе можно выделить два момента. Первый – это вопрос о событии как таковом, второй – это вопрос даже не о последствиях определенного события, а о его субъективации. Что касается события как такового (и это важный тезис Делеза, который остается постоянным мотивом его философии), то оно не является простым фактом, подлежащим констатации. Потому что природа события состоит в том, что оно изменяет сам режим опыта.
    •  
  • То есть это вопрос появления новых субъективностей?
  •  
  • Далеко не сразу: вначале возникают изменения в режиме опыта, а затем встает вопрос о его субъективации[2]. Еще до такого, как начинается некий процесс субъективации, событие является не просто реализаций некоторой имеющейся возможности, оно задает рамку для новых возможностей. Это означает, что нечто находится за пределами этой рамки. Что отсылает к прочтению Делезом Канта и к идее отсутствия универсальной рамки опыта. Изменяются сами рамки опыта и «трансцендентальные» структуры в терминологии Канта. События являются изменением этих трансцендентальных рамок. То есть в нашем опыте мы переживаем нечто такое, что не может быть его частью. Можно сказать, что мы что-то ощущаем, но еще не понимаем, что именно. Это и есть событие в прямом смысле слова. Май 68-го был подобным событием, безусловно. Но это не реализация определенной возможности, а создание нового поля возможностей.

 

  • То есть вопрос состоит не в том, готовы ли мы к определенному типу событий. Потому что важнейшие события двадцатого века не имели прецедентов : никто не был готов ни к Первой Мировой, ни к Русской революции, ни к Холокосту, ни к распаду СССР. В этом смысле Май 68-го не кажется чем-то исключительным.
  •  
  • Нет, он столь же исключителен, как и другие исключения. Если бы мы были готовы к событиям, то они не были бы событиями. Именно события опрокидывают горизонты ожиданий.

 

  • Делез и Гваттари много говорят о насилии, которое порождает мысль. Был ли Май 68 насилием в этом смысле?

 

  • Да, это открытие опыта новых возможностей. Если более конкретно, то некоторые вещи, которые казались абсолютно нормальными, внезапно перестают казаться нормальными или, по их выражению, они становятся невыносимыми. Очень простые вещи, на самом деле: работать в грязи, необходимость постоянно сносить оскорбления начальства как стандартная практика управления, невозможность обсуждать с преподавателями выбор предметов. Все эти незначительные вещи, которые казались нормальными, начинают казаться невыносимыми. По этому изменению статуса можно судить о том, имело ли место то или иное событие.

 

  • В интервью памяти Фуко Делез говорит, что функция интеллектуала заключается именно в том, чтобы почувствовать нечто, внезапно ставшее невыносимым. Связано ли это с Маем 68-го ?

 

  • Есть прекрасный текст Бодлера, который является комментарием к римской поговорке vates irritabilis, то есть – поэт раздражителен. Бодлер говорит, что это происходит совсем не потому, что поэт больше других чувствителен к несправедливости, а потому, что он видит ее там, где не видят остальные. Это не вопрос определенного порога, а изменение чувствительности, которое сопровождает любое событие, поэтому событие всегда кажется чем-то нереальным. Именно поэтому Делез в тексте о Фуко[3] говорит, что необходимо изобрести заново представление об интеллектуале: он должен не задавать нормы, а следовать за событием. Оно заставляет нас перемещать рамку, отделяющую реальное от нереального. Именно поэтому можно задаваться вопросом, был ли на самом деле Май 68-го и подобные ему события.

 

  • Или все происходило во сне…
    •  
    • Это как раз случай Чжуан-цзы : мне ли приснилось, что я был бабочкой, или бабочке приснилось, что она была мной. Сталкиваясь с событием, мы всегда оказываемся в подобной ситуации: приснилась ли нам какая-то иная реальность или же это по-прежнему наша реальность, которая в определенном смысле становится нереальной из-за какого-то события. Я думаю, мы всякий раз переживаем нечто подобное. Во время недавних арабских революций внезапно изменилась идея, на основе которой была выстроена наша реальность. Мы внезапно сказали себе: смотрите-ка, и в наши дни возможны революции. Это могут быть события наподобие кризиса 2008-года, американского вторжения в Ирак, которые изменяют представление о том, что может стать реальным, а что нет. Даже избрание Обамы, а затем Трампа. Так что это два разных уровня: совсем необязательно это должен быть внезапный взрыв физического насилия. Насилие события состоит именно в том, что оно насильственно изменяет горизонт ожиданий. Но это только часть проблемы. Есть еще одно любопытное замечание Делеза и Гваттари относительно второго аспекта Мая 68-го: они утверждают, что событие нельзя мыслить в терминах причин и следствий не только потому, что события непредсказуемы, а именно потому, что это неподходящая рамка для анализа событий. Вопрос заключается не в причинах и последствиях событий, а в том, можем ли мы оказаться на высоте, когда происходит некое событие, способны ли мы ресубъективировать и реконструировать новые рамки. Что мы делаем, в конечном итоге: всего лишь пробиваем брешь, нормализуем исключение, собираем заново уютную рамку, доставшуюся нам из прошлого? Или же на основе этого исключения пересматриваем само представление о рамках. В этом вся проблема субъективации. Ведь событие – это всегда вторжение снаружи, извне, нечто противоположное эволюции.
    •  
  • Таким образом мы выходим за рамки марксизма, который в некотором смысле представляет революцию как естественное следствие эволюционного процесса.
    •  
  • Да, этот вопрос стоит уточнить. С этой точки зрения интересно их отношение к марксистской или любой социо-исторической традиции. Идея Делеза и Гваттари рассматривать Май 68-го как «молекулярную революцию» заключается не в том, что его нужно считать проявлением чего-то ранее скрытого и раскрывшегося благодаря этому событию. Все как раз наоборот: тот факт, что некоторое событие имело место, позволяет нам вернуться к предшествующей ситуации и понять, что она была частью единого целого. Поэтому «историческая правда» в некотором смысле приходит извне. Так событие становится оператором изменения исторического знания. На самом деле событие – это вызов.

 

  • И Май 68-го явился вызовом, на который не было дано ответа.

 

  • Да, это стало понятно уже после Мая 68-го. Именно поэтому его в некотором смысле не было. Потому что не произошло преобразования опыта, которое позволило бы рассматривать предшествующий период как часть более широкого набора возможностей. Можно задаться вопросом, так ли это на самом деле, потому что многие думают, что после 68-го года произошла существенная трансформация субъективностей без смены правительства.

 

  • Шестой Республики так и не появилась.
    •  
  • Не было даже смены кабинета министров, поменялся только министр внутренних дел. Который был крайне недоволен этим, его поменяли по тактическим соображениям, но все прочие остались на своих местах, да и политики по большей части. С точки зрения последствий, можно сказать, что в Мае 68-го действительно ничего не произошло. Или эти изменения были крайне незначительными, с учетом общенациональной забастовки, которая стала самой масштабной не только во Франции, но в истории индустриальных стран. Единственное изменение произошло в образовательной политике: появилось много новых университетов. А также в управлении полицией. Можно сказать, что полиция всего мира опиралась на опыт 68-го года. Техники подавления массовых беспорядков родились в Мае 68-го. Полиция как раз занесла это событие в свой протокол.

 

  • Если говорить о гипотетическом развитии событий, то, как известно, Де Голль был готов использовать армию и обсуждал это с генералом Масю.

 

  • На самом деле, это стало известно совсем недавно, так как были открыты архивы полиции, по прошествии обязательных пятидесяти лет. Теперь мы можем судить о том, что за внутренние обсуждения там велись. Мой коллега Жанпьер Лоран[4] изучал полицейские архивы, которые были открыты лишь частично. Теперь мы знаем, что Де Голль хотел стрелять по толпе и он предлагал этот вариант. Но этого не хотел Помпиду, который был за переговоры, именно он смог убедить Де Голля в том, что есть другое решение. Президент был за жесткое решение и никто не знает, что могло бы произойти в этом случае.

 

  • Потому что с другой стороны были люди, готовые взять в руки оружие? Мог ли Май 68-го перерасти в новую Парижскую коммуну ?

 

  • Вполне, потому что был высок уровень солидарности против полицейских репрессий. Одним из стержней Мая 68-го была заразительность бунта, солидарность сначала охватила жителей Латинского квартала, затем крестьян, рабочих и буквально всю страну. Есть масса подобных историй о крестьянах, которые приносили студентам еду как в осажденную крепость. Эту ненависть к полицейским образца Мая 68-го можно понять, поместив ее в исторический контекст, во-первых, Второй мировой и коллаборационизма, но особенно – Алжирской войны, которая закончилась за шесть лет до этого в 62-м и сопровождалась репрессиями. Именно тогда сформировались радикальные техники активистского иллегализма[5].
  •  
  • Как говорит Делез, незначительные изменения накапливаются и вступают в резонанс.
  •  
  • Совершенно верно. Но я настаиваю, что слова Делеза о незначительных изменениях и разрывах, вступающих в резонанс, не подразумевают наличие некоторой виртуальности, которая делает его возможным. Это идея о том, что они вступают в резонанс с тем, что приходит извне. Она делает статус-кво неустойчивым, она вскрывает его конечность и ограниченность.

 

  • То есть это даже не антимарксизм, а своего рода а-марксизм. Без каких-либо необходимых условий и революционной ситуации.

 

  • Да, ведь основная идея марксизма состоит в том, что историческая реальность имеет свои характерные внутренние черты, которые, как мы знаем, являются диалектическими и создают революционную ситуацию. Идея Делеза в том, что системы, как он выражается, являются метастабильными и открыты внешнему, но это в определенном смысле их нормальное состояние, поэтому событие в любом случае является абсолютно непредсказуемым. Событие для Делеза – это, если угодно, не извержение [irruption] определённой ситуации в каком-то пространстве, а тот факт, что ситуация взрывается изнутри и демонстрирует свою внутреннюю строну, разворочённую этим взрывом, спровоцированным ее конечностью. То есть она не может все понять, предвидеть и структурировать. Поэтому вопрос состоит не в том, чтобы понять, является ли ситуация революционной, а в том, возможно ли субъективировать событие. Май 68-го интересен именно своей двусмысленностью, потому что многие думают, что в области нравов как раз были последствия или конкретные ресубъективации, закрепленные законодательно. Изменилось поведение и зоны чувствительности, что связывают непосредственно с Маем 68-го.
    •  
  • Поэтому многие считают, что Делез был не прав относительно Мая 68-го.

 

    • Поэтому многие уверены, что Делез был не прав, так как произошло немало важных событий. Действительно, многое изменилось, но все эти возможности себя в конце 70-х - начале 80-х исчерпали, то есть все практически закончилось к 1985 году, когда они писали свой текст. Разумеется, многое изменилось в области нравов, но Май 68-го был не просто анти-авторитарной революцией в области нравов, он был анти-авторитарен во всех аспектах. Особенно был важен союз интеллектуалов, студентов и рабочих. Сегодня интеллектуалы и рабочие находятся как никогда далеко друг от друга. Есть еще одна проблема: обычно принимается в расчет только очень незначительная часть Мая 68, а именно его либертарианский аспект, тогда как был и пролетарский Май 68-го, вот он как раз не произвел никакого изменения субъективности.
    •  
  • А    что произошло по другую сторону баррикад? Для правительства что-то изменилось?

 

  • Я думаю, что на самом деле Май 68-го года был кризисом гувернаментальности [gouvernamentalité][6], потому что люди больше не хотели, чтобы ими управляли по-прежнему в самых разных сферах жизни: в семье, в школе, на заводе, на политическом уровне. Но ответ состоял не в замене тех методов управления, которые стали невыносимыми, а в преобразовании механизмов подчинения. Я думаю, именно это называют неолиберализмом, учитывая самые различные критерии. Полагаю, Делез и Гваттари думали именно об этом.

 

  • То есть неолиберализм – это изменение режима гувернаментальности. Понимание того, что управлять по-старому нельзя.

 

  • Совершенно верно. Это показано в книге Люка Болтански и Эв Кьяпелло « Новый дух капитализма»[7], которая хорошо задокументировала данный процесс. Например, проблематика индивидуальной автономии, которая на самом деле является техникой управления, заставляющей людей работать, если под управлением мы понимаем власть делать что-то с людьми, как выражался Фуко. И потом, сам по себе проект мондиализации, который должен позволить капиталу покончить с национальным пролетариатом и создать пролетариат международный, что мыслилось в триединстве Япония-Европа-США. Это хорошо продуманный проект, возникший в правящих элитах в семидесятые годы, когда они столкнулись с неуправляемыми массами. Он как раз предполагал возвращение контроля над обществами, которые стали в значительной степени неуправляемыми. В самых разных частях света.

 

  • С другой стороны, когда говорят о Мае 68-го, часто упоминают символическое « взятие слова », которое сравнивают с взятием Бастилии.

 

    • Это выражение Мишеля де Серто : в Мае 68-го слово было взято, как Бастилия[8]. Де Серто хотел этим сказать: хорошо, режим не поменялся, то есть исторических последствий как будто не было. Но доказательством того, что Май 68-го был специфическим событием, является то, что он принципиально изменил пространство восприятия на символическом уровне, сам способ придания смысла вещам и окружающему миру. Де Серто по сути остается структуралистом. Он считает, что нет никакого грубого опыта, любой опыт полон смысла, все зависит от системы знаков. И Май 68-го был именно кризисом способов придания миру смысла, то есть кризисом символическим, который подразумевает взятие слова, попытку как-то заполнить или заново сконструировать это символическое пространство.
    •  
  • Можно ли сказать, что так называемая « новая антропология » девяностых и двухтысячных годов, тот же Эдуарду Вивейруш де Кастру, который хотел предоставить слово индейцам, или Латур с его республиканской риторикой, «заставлявшей говорить вещи», это пролонгированный эффект Мая 68-го, с его требованием «дать слово» тому-то и тому-то?

 

    • Я бы и тут не стал говорить о некоем « эффекте», потому что не стоит рассуждать о нем в терминах причинно-следственной связи. Нужно задаться вопросом, способна ли та или иная философская или теоретическая конструкция зафиксировать своеобразие события, подобного Маю 68-го. Я думаю, что до известной степени да. У того же Вивейруш де Кастру есть ощущение, что его работа вполне созвучна этому событию. Потому что в конечном счете это вопрос о меньшинствах. Идея заключается в том, что наиболее важная историческая и политическая задача состоит не в формировании нового большинства, которым, несмотря ни на что был пролетариат, согласно марксистской доктрине. В случае рабочих мы находим целое семейство политических субъектов, которые плохо согласуются с большим нарративом об их исторической роли: они становятся молодежью, студентами, женщинами и т.д. Я думаю, Вивейруша де Кастро, Латура и подобных им авторов интересуют в событиях именно трансформации, которые не произведены новым историческим субъектом, становящимся самим собой в результате некоего протестного действия или революции. Проблема не в том, чтобы сделать их субъектами, а в том, чтобы отделить каждое из действующих лиц от определенного отношения, например, от отношения колониальности. Тогда в новом разделении проявится смена перспектив, которая предполагается антропологической процедурой.
    •  
  • Не потому ли может возникнуть ощущение, что празднование пятидесятилетнего юбилея умножает эти перспективы ad nauseam: Май 68-го с точки зрения женщин, полицейских, иезуитов, булочников и т.д.? Это постоянная смена точек зрения производит впечатления карнавала.

 

    • Отчасти это так. Но как раз умножение точек зрения, которые отсылают к уже сложившимся идентичностям, доказывает, что события в делезианском смысле не было, потому что Делез полагал, что событие осуществляет преобразование групп и идентичностей.
    •  
  • В таком случае, если событие имело место, то должно произойти переформатирование групп: как только женщины, алжирцы, представители ЛГБТ и т.д. берут слово и получают права, группа перестает существовать в прежнем виде. Например, если гомосексуальность больше не преследуется, гомосексуалисты могут голосовать за правых. Потому что «женщин» или «гомосексуалистов» больше не существует как угнетаемых меньшинств.

 

  • В этом отчасти состоит парадокс Мая 68-го. Когда Мишель де Серто говорил о «взятии слова», он не имел в виду, что миноритарные группы получат признание в той среде, которая управляется большинством. Наоборот, должно произойти изменение кодов, определяющих границы дозволенного, того, что имеет или не имеет смысла. Поэтому взятие слова не имеет отношения к представительству уже существующих групп.

 

  • То есть Май 68-го помог зафиксировать кризис старой модели представительства?

 

    • Совершенно верно. Именно поэтому он несмотря ни на что все-таки был событием, в плане переживания события как такового. То есть мы можем высмеивать Май 68-го и все эти празднования и отрицать его важность, говоря: слушайте, ничего же на самом деле не произошло. Но я все же думаю, что Май 68-го стал шоком для всего мира, особенно для Франции, но в конечном счете для самосознания в мировом масштабе. И тот факт, что он стал шоком, необходимо принимать в расчёт. Если люди до сих пор об этом говорят и ощущают потребность как-то соотносить себя с этим событием, то для этого есть веские причины. И главная причина состоит в том, что Май 68-го заложил основы для нового режима функционирования события. Традиционные категории исторической науки не позволяли осмыслить это событие. Потому что Май 68-го показал, что событие не является прямым нарушением непрерывности, разделяющим до и после, особенно на уровне политического представительства. Он показал, что событие может быть скрытым, можно сказать молекулярным. Необходимо переосмыслить сам механизм функционирования события, чтобы понять, что Май 68-го все- таки был событием. И в этом состоит его оригинальность. Он был важным событием именно по причине своей незначительности и парадоксальности. Он был важным событием из-за того, что в нем было много нелепого.
    •  
  • Что-то вроде карнавала по Бахтину ? Потому что в бахтинском карнавале есть скрытый ницшеанский момент ниспровержения ценностей, пусть даже временного и ритуализированного.

 

  • Именно так считал Раймон Арон, который в своей книге «Неуловимая революция»[9] доказывал, что Май 68-го – это карнавал. Он хотел показать, что это некое трансгрессивное отклонение от нормального хода событий. Ведь он считал, что требования 68-го года, выдвигавшиеся сторонниками самоуправления и противниками технократии, обречены на провал в условиях индустриальных обществ. Поэтому их жест мог быть только карнавальным, сиюминутное заклинание против тягот индустриализованной жизни, к которым предстоит вернуться в нормальном режиме. Но я так не думаю: Арон делает внутренние трансформации вещей критерием реальности события. То есть, в конечном счете, то, что, не делает историю, не является событием. Тогда как произошедшее просто не укладывается в привычную историческую схему.

 

  • То есть изменилась сама идея «того, что происходит» в историческом смысле.

 

  • Да, изменилась идея события, даже само понятие истории стало иным. История – это больше не некоторое множество,   которое становится субъектом путем слияния с противостоящей ему группой по классической схеме, восходящей к восемнадцатому веку. Появилось нечто новое. И это момент потери ориентиров, которым и является событие. Событие – это не осознание чего-либо, а именно момент, в котором мы внезапно перестаем узнавать самих себя. Как выражаются Делез и Гваттари, в этот самый момент очевидности становятся невыносимыми. Именно так можно отследить событие: это не утверждение субъекта, а нечто куда более негативное, когда многие вещи становятся невыносимыми. То есть мы внезапно можем посмотреть на внутреннюю ситуацию извне, как если бы она внезапно предстала перед нами во всей своей ужасающей контингентности.

 

  • Возвращаясь к сказанному, радикальное изменение перспективы, которое изменяет рамку опыта.
  •  
  • Да, это переключение [switch] опыта. Он может изменить эти рамки навсегда. А может и нет… Возможность является реальной, но будет ли она понята? В этом проблема события. Не как в традиции, восходящей к греческому Kairos[10], когда событие действительно имело место. Дело не в том, чтобы использовать благоприятные обстоятельства и подтолкнуть судьбу, а в том, чтобы оказаться на высоте события. Важно понимать, способны ли мы постоянно наблюдать извне и составить отчет об опыте нахождения в этой точке, так как наши перемещения вовне совершенно хаотичны и непредсказуемы. Можем ли мы это выдержать? В состоянии ли мы, как выражаются Делез и Гваттари, произвести новые «устройства коллективного высказывания» [agencements collectifs d’énonciation]. Поэтому я считаю, что история Мая 68-го, уместившаяся в те пятьдесят лет, которые нас от него отделяют, это столкновение различных устройств коллективного высказывания.

 

  • К вопросу о конфликтующих интерпретациях Мая 68-го, который интересует русских читателей. Как объяснить феномен ревизионистов и ренегатов, которые, вслед за Солженицыным стали ярыми антикоммунистами : « новых философов », Глюксмана и т.д.? Ведь этот ревизионизм проявился уже в конце семидесятых годов, едва успели отпраздновать десятилетний юбилей.
  •  
  • Прежде всего не стоит придавать излишнего значения некоторым известным активистам Мая 68-го, как, например, Глюксману, Кону- Бенедиту или Роману Гупилю, который был студенческим вожаком, а теперь стал режиссером и голосует за Макрона, призывая к этому остальных. Я оставляю в стороне таких персонажей, как Бернар Анри-Леви, который никогда не был активистом Мая 68-го. Хотя он и утверждал обратное, это было ложью. Он называл себя маоистом, но всем известно, что он никогда им не был. Анри-Леви обвинял сам себя, чтобы его обвинения в адрес других звучали более убедительно. Но есть масса активистов Мая 68-го и необходимо понять, что произошло в их жизни. Эта проблема находится в центре важнейших и интереснейших исследований Жюли Пажи или Бориса Гобия[11] , они как раз изучают истории обычных людей. Их можно было бы назвать поколенческими, но с оговоркой, что они фиксируются на микро-биографическом уровне: жизнь этих людей серьезно изменилась и за этим не последовало никакого ревизионизма. Они обращались к этому радикальному опыту, чтобы как-то иначе построить свою жизнь: стать профессором, разводить коз, найти новую форму брака. Это было конкретным содержанием их борьбы, в этих устройствах личных биографий проявляется реальность Мая 68-го.

 

  • То есть пресловутый ревизионизм Мая 68-го – это всего лишь раскрученная прессой история?

 

  • В какой-то степени да. Об этом нужно помнить, когда говорят, что все деятели Мая 68-го стали ревизионистами. Не забывая также о том, что через этот опыт забастовочного энтузиазма прошли рабочие, которых буквально сломала дезиндустриализация, произошедшая в последние пятьдесят лет. Напомню, что во Франции максимальное количество рабочих было в 1975-м году – семь с половиной миллионов. Это пик, если можно так выразиться, популяции рабочих, а затем глобализация запустила процесс дезиндустриализации, которая была вписана в неолиберальный проект. Эти люди было буквально сломлены. У них когда-то была надежда на пролетарскую цивилизацию, которая изменит что-то в отношениях между классами. У вас в России был опыт подобного проекта. Они же не видели ничего подобного. Я не думаю, что они поменяли свое мнение, просто они были глубоко разочарованы. Они оставили коммунистическую партию и пошли голосовать за крайне правых.

 

  • Есть еще один аспект теоретической работы, связанной с Маем 68-го. Размышляя над этим событием, многие обратились к изучению норм. У Де Серто был проект по изучению политики языка, Фуко исследовал способы функционирования норм в рамках социальных институтов. Потребовался новый язык, новая теоретическая схема.

 

  • Безусловно, они пытались понять событие там, где оно что-то изменяло, этого определенно не произошло в случае политических институтов. Но некоторые институты все же были затронуты Маем 68-го, и для некоторых социально-политических движений это было действительно важно, именно интенсивность события придала людям силы для того, чтобы заниматься подобной проблематикой. Для Фуко это были тюрьмы и психиатрические клиники. Разумеется, это позволило заключенным и пациентам задать определенные вопросы. Это означает, что необходимо создать концепт власти, которая проявляется не в представительстве и политических институтах. Возвращаясь к ревизионизму, я думаю, что люди вроде Анри-Леви не проделали работу Делеза, Фуко и Де Серто, они просто констатировали неудачу и сделали из этого выводы, что раз мы верили в революцию, а она не произошла, то она невозможна. Не пытаясь увидеть событие в его позитивности, не понимая, что событие должно создать новую позитивность, новое измерение реальности, отбрасывая схемы прошлого. Не удивительно, что именно такие авторы, как Делез и Фуко важны сегодня. Именно они помогли нам прийти в себя после ужасных восьмидесятых. Анализируя все эти коммеморативные практики, важно понимать, что есть не просто память, а история памяти Мая 68-го.

 

  • Каждая круглая дата задает какую-то новую тенденцию. Можно ли сказать, что последние два юбилея прошли под знаком альтермондиализма[12]?
    •  
  • Повторюсь, я не считаю, что мы должны рассуждать в категориях причин и следствий. Необходимо мыслить в категориях субъективаций, возобновлений, борьбы за придание смысла. Не выяснять, породил ли Май 68-го альтермондиализм, а понять, возобновил ли он вопросы, поставленные в 68-м году. Если бы я писал свою версию этой истории, то я бы сказал, что 1978-й был годом траура. Революции не произошло, этот факт констатировали и сожалели о нем. Именно тогда появились книги Анри-Леви и Режиса Дебре[13]. 1988 – это уже очарование либерализмом. Когда все говорили: «Май 68-го – это было здорово, потому что нравы французского общества стали куда либеральнее, и это прекрасно».
    •  
  • И при этом не было пролито крови и обошлось без репрессий.

 

  • Именно! Революция радостная, бодрящая и ликующая, без жертв. Что на самом деле не правда: если быть совсем точным, в столкновениях с полицией погибло семь человек. В 88-м году происходит реапроприация Мая 68-го, которая совпадает с его мистификацией. Рабочий и антикапиталистический элемент Мая 68-го как раз подвергается жесточайшим репрессиям. Я тогда был подростком и помню книгу Ротмана и Aмона[14], это момент выхода на сцену Сержа Жюли, главного редактора Либерасьон. 1998-й – это как раз момент возвращения к более увриеристскому[15] анализу, когда снова возникла идея о том, что Май 68-го был протестом против мондиалистского капитализма, когда появилась идея постколониальной и анти-капиталистической мондиализации. Девизом этого движения была фраза «другой мир возможен». Я думаю, она вполне подходила Маю 68-го: как сказал Де Серто, тогда утверждалась возможность иного мира. Протест против того, что альтернатива была уничтожена. 2008 – это период исторических исследований: когда история Мая 68-го противопоставлялась всевозможной болтовне.

 

  • Мы подходим к 2018-му…
    •  
    • Что касается 2018-го, то я вижу два важных момента. Во-первых, это время синтеза большого количества исследований, во-вторых, практически полное вытеснение полицейского вопроса. Потому что именно инсуррекционистское[16] измерение Мая 68-го сегодня привлекает наибольшее внимание, так как мы во Франции вступаем в период мощных социальных движений, когда возвращаются все эти практики мятежа и существует серьёзный запрос на иллегализм, особенно в той среде, из которой вышли тексты, подписанные так называемым Невидимым Комитетом, имеющие влияние на молодых активистов. Поэтому сегодня Май 68-го затрагивает очень чувствительные и смущающие общество проблемы. Именно поэтому его сегодня так сложно вписать в нашу историю.
    •  
  • В официальной российской прессе наследие Мая 68-го часто обсуждается в контексте так называемых цветных революций в Восточной Европе и на Украине, Арабской весны. Их представляют как нечто управляемое извне, фондами «поддержки демократии», которые, разумеется, финансирует ЦРУ. Ретроспективно Май 68-го представляют именно как организованный США заговор против Де Голля, который мечтал о Европе «от Лиссабона до Владивостока». Обсуждается ли нечто подобное во Франции?

 

  • Эти теории заговора не новы, они появились практически сразу. В какой-то момент Раймон Арон тоже подозревал заговор. Но это очень старые теории, которые неоднократно высмеивались. Сегодня их никто не обсуждает всерьез, так как они весьма далеки от истины. Но я могу сказать, что Май 68-го определено вписывается в историю народных ассамблей. Я думаю об «Окупай Уолл Стрит», о том, что произошло в Египте, на Тайване, в Испании. То, что произошло на Украине, возможно, несколько сложнее. Но первые три страны объединяет именно то, что движения там не были организованы, и в этом смысле Май 68-го был их прообразом.

 

  • Не породил ли Май 68-го новую разновидность утопии? Спонтанно возникшего социального движения, якобы не зависимого от существующих политических партий, прессы, лоббистских групп, глобальных игроков?

 

  • Тот факт, что движение не организовано как таковое, совершенно не означает, что в нем не принимают участие какие-то небольшие (или вполне значимые) организации. Это как раз случай Мая 68-го, который не стал бы чем-то значительным, если бы не профсоюзные организации. Однако профсоюзы никогда бы не вмешались, если масса рабочих, особенно молодых, немедленно не продемонстрировала бы свою солидарность со студентами.   Это вопрос вполне стратегический. То же нантерское движение Кон-Бенедита, известное как «Движение 22-го марта», вне всякого сомнения, было организовано, хотя это была небольшая организация. Но только она не ставила свой стратегической целью возглавить протест, она не могла вдохнуть в него жизнь, так как это была всего лишь небольшая группа. Она довольствовалась тем, что, по ее собственным словам, пробила брешь, в которую устремилось движение масс, и совершенно не собиралась его возглавлять. Наоборот, она провозглашала максимальную безответственность. И это сработало! Но все это не значит, что определенные организации именно за счет своей организованности не могут воспользоваться ситуацией. Что и произошло, к примеру, в Египте, где этим воспользовались Братья Мусульмане. Я считаю, что не нужно высмеивать идею спонтанного движения, за ней стоит что-то реальное, а отнюдь не заговор, рассчитанный на дурачков.

 

  • В России любят говорить о двойных стандартах. В случае Украины «проевропейские» манифестации подавались в западной прессе как спонтанные, а их противники как «агенты Кремля». В репортажах российской официальной прессы все было с точностью до наоборот.   Можно ли сказать, что именно Май 68-го придал исключительно позитивный смысл «спонтанности» политических движений?

 

  • Я думаю, что здесь Вы правы. Но стоит провести различия между отдельными случаями. В общем и целом да, Май 68-го cтал предвестником этой тенденции. Это политические движения, которые демонстрировали свое недоверие самому процессу захвата власти. Например, в случае участников сапатистского восстания в мексиканском штате Чьяпас или субкомманданте Маркоса, которые много рассуждали о том, что не стоит брать власть, и даже наоборот, надо всячески этого избегать. Или движений типа Окупай, которые хотели держаться в стороне от политических и институциональных процессов. Но, к примеру, на Украине это было не так, потому что имел место захват власти. Хотя я и убежден, что Путин в дальнейшем послал войска, чтобы дестабилизировать Украину. Но так или иначе для нас важно не это: там, где происходит захват власти, мы выходим за рамки Мая 68-го. Его наиболее интересным аспектом была именно попытка прийти к политическому активизму нового типа, который не обязательно направлен на захват власти. Во всяком случае, он не является первоочередной задачей. Здесь действительно важна идея самоуправления. Возможно, она является иллюзорной, утопической, мы это видели на примере «Ночного стояния», которое умышлено отказалось от идеи централизованного управления, даже со стороны делегированных лиц. Это можно назвать утопией, но задача состоит в том, чтобы понять, почему она возникает снова и снова. Потому что недоверие по отношению к власти распространяется и на оппозиционные партии. И это проблема вообще всех институтов, не только политических, но и, например, профсоюзов и любых ассоциаций. Сегодня мы видим, что это происходит во Франции, Испании или США. На мой взгляд, существует одно серьезное недоразумение: люди все еще верят в представительство. Потому что институты нужны не для того, чтобы представлять кого-либо. Они нужны, чтобы их использовали, с ними спорили, перенаправляли и т. д. Я не знаю, что происходило на Украине, для меня это довольно сложно. Но я также думаю, что движения самоорганизации во Франции, Испании или США вполне реальны и не являются продуктом какой-то скрытой манипуляции Путина.
  •  
  • Возникает параноидальный дискурс недоверия к благим намерениям молодежи, которая не верит в захват власти.
  •  
  • Как я уже говорил, если захват власти провозглашается первоочередной задачей, то мы уходим от Мая 68-го. Его оригинальность состоит в вопросе: как можно заниматься политикой, не имея организации, которая ставит своей целью приход к власти. Из чего вытекает вопрос, что за организацию необходимо создать и в каких отношениях она будет с государством. Если государство больше не является главной стратегической точкой пересечения интересов, определяющей наши политические действия, означает ли это, что оно нам безразлично? Я так не думаю. Но как изменяются наши отношения с государством? Фуко, Делез и Гваттари в семидесятые годы говорили только об этом. Чтобы им ни приписывали, они не пытались всего лишь представить себе политику без государства. Они стремились найти новые сочетания. У Делеза и Гваттари это принимает форму рассуждений о сочетании молярного и молекулярного, у Фуко – поисков между микрополитикой и биополитикой и т.д.

 

  • Это интересный момент. По прошествии времени можно говорить о парадоксальной устойчивости политической системы, которая необходима для движения по образцу Мая 68-го. Там, где проявляется институциональная слабость, происходит обычный захват власти.
  •  
  • Разумеется, если не брать в расчёт крупные катаклизмы и обрушение государственной власти, то Май 68-го стал предвестником политического процесса, в рамках которого перспектива упразднения государства выглядит неразумной. Что несколько парадоксально, так как Май 68-го сопровождался крайне революционной риторикой. Это была всего лишь риторика революции без какой-либо реальной ее перспективы, однако все стали свидетелями внезапного упразднения некоторых старых институтов. Это должно было произвести впечатление! Но их внезапное упразднение за считанные дни – это одно, а вот если бы процесс развивался, существовала реальная перспектива гражданской войны. Чего боялись люди вроде Раймона Арона.

 

  • То есть Вы считаете, что во Франции была возможна гражданская война, а не просто городские бунты?
  •  
  • Я считаю, что она была вполне возможна. Еще в 1961-м году армия хотела устроить путч против Де Голля и установить в Алжире режим апартеида. Но его легитимность была восстановлена именно потому, что тогда удалось избежать гражданской войны. Хотя люди в 68-м году не воспринимали это именно так, они не были готовы пережить гражданскую войну. Но история показывает, что иногда подобные вещи могут нагрянуть неожиданно.

 

  • То есть возвращение Де Голля - это необходимый компромисс во имя мира, что-то вроде «Да здравствует король Анри»?
  •  
  • Отчасти да, но это не объясняет событие и не в этом состоит его урок. К тому же, Де Голль всего через год проиграл референдум и вынужден был уйти, то есть последствия все-таки были. Государственная власть окончательно перестала быть тем, чем она являлась в 19-м веке. Сейчас мы находимся в совершенно иной ситуации. Я думаю, что Май 68-го является одной из многих попыток изобретения политических практик, если можно так выразиться, революционного типа, зачастую экстралегальных, которые не направлены на захват государственной власти прямым путем, и именно по этой причине возникает необходимость каким-то образом с государством договариваться. В определенном смысле, Май 68-го надолго делегитимировал огромное количество политических институтов. Они остались, но их смысл оказался выхолощен, они как бы повисли в пустоте. Это во многом напоминает произошедшее после кризиса 2008 года. Его следствием стала ситуация разрыва между существующими представлениями о легитимности и окружающей реальностью, что и подтолкнуло людей к бунту. Появилась моральная пропасть между правящим классом и значительной частью населения. Что создало ситуацию перманентного, хотя и скрытого бунта. У этого бунта появились разные стратегии, например, «Индигнадос»[17] в Испании или «Ночное стояние» во Франции. Есть стратегии более революционного или инсуррекционистского типа, как в случае с «Невидимым комитетом», которые состоят в том, чтобы существовать подобно сорнякам в зазорах, возникающих в системе, извлекая максимальную выгоду из не использованных ей участков. Наконец, существуют стратегии революционной борьбы, которые практически отсутствуют в западных странах (но их можно найти, к примеру, в Мексике или в Индии). В целом можно констатировать ситуацию утраты доверия и разрыва определенного договора.

 

  • К вопросу о вооруженной борьбе. Можно ли вписать в это движение политический исламизм, который, как мы знаем, очень часто приобретает весьма радикальные формы?
    •  
    • Нет, я так не думаю. У исламизма есть своя собственная глубинная история, которая, с одной стороны, связана со всем этим, а с другой – весьма гетерогенна. Он возникает в начале двадцатого века, тянется через всевозможные движения деколонизации и вновь возникает после падения Берлинской стены в виде последнего активного интернационального движения. Он в состоянии мобилизовать процессы, вызванные ощущением несправедливости, которое связано с колониальной историей, но все же мы находимся в ситуации империи, которая мечтает взять реванш у другой империи. Проблема заключается в том, что во Франции слово «мусульманин» в конечном счете вобрало в себя значения таких слов как «иммигранты», связанного с проблематикой нации, «магрибинцы», связанного с этническим вопросом, а теперь и собственно со словом «мусульмане», то есть вопросом религии. Раса, нация, религия: нас сразу сталкивают в эту выгребную яму. В итоге все это является метонимией «расового» вопроса или различия, которое очень сложно правильно интерпретировать во Франции: с одной стороны, его понимание как в «расовых», так и в «культурных» терминах встречается повсюду, с другой, он постоянно отрицается: у нас как бы нет ни рас, ни расизма. Это действительно проблема.
    •  
  • Именно к этому призывают группы вроде «Туземцев Республики» [Indigènes de la République]. Можно ли представить в этом случае «конвергенцию различных типов борьбы»?

 

  • Я не согласен с их выводами, но Франции действительно не удается принять себя такой, какая она есть, что создает серьезные проблемы. В действительности она является бывшей колониальной империей с шестью миллионами мусульман, в которой уживаются самые различные формы культуры со своими корнями, это страна большая и богатая, которая хочет, чтобы ее граждане могли спокойно перемещаться по всему миру. Но, в отличие от США, национальный миф Франции связан не с эмиграцией, а с Революцией. Мне попадалась информация, что Франция является страной с наибольшим количеством смешанных браков, в смысле браков между людьми разных конфессий, этнических групп или стран происхождения. Удивительная разница между практиками французов и их рассуждениями, например, выступлениями Эрика Земмура с его пугающим этническим национализмом или Уэльбека, который воображает приход к власти некой гладко причесанной исламистской партии[18]. Поэтому я думаю, что вопрос «расизации социальных отношений», я говорю так, чтобы не употреблять выражение «расовый вопрос», которое я нахожу оскорбительным, представляет серьезнейшую проблему для наших обществ. Я вижу единственную надежду в появлении в будущем движения эмансипации, которое смогло бы преодолеть эти расовые барьеры. Мне кажется, что сегодня во Франции есть две части населения, которым пока сложно найти общий язык, но которые его ищут и однажды могут вступить в некоторый резонанс. Если обобщать, то это протестующие студенты и молодежь из неблагополучных пригородов, которую у нас сегодня называют «расизированной». Я не знаю, возможна ли конвергенция в их случае. Но какие-то процессы определенно происходят в настоящий момент, особенно это касается солидарности против полицейского насилия. Оно становится одинаково неприемлемым для двух этих групп молодежи. Но, разумеется, это будет не союз между крайне левыми и исламистами. Они являются политическими противниками и «Туземцы Республики» совершают ошибку, пытаясь приуменьшить эти различия.

 

  • Я читал, что сегодня во Франции старый добрый лозунг Мая 68-го «CРС – это СС»[19] не пользуется популярностью, если верить опросам.

 

  • Да, согласно опросу Магазин Летерер[20], его поддерживают всего двадцать процентов французов, тогда как восемьдесят выступают за «Занимайтесь любовью, а не войной», и пятьдесят семь – « Запрещено запрещать ». Я не совсем понимаю, как им удается быть в согласии с собой. Но если посмотреть, что происходит в Нотр-Дам-де-Ланд и на схожих фронтах борьбы, какое-то подобие конвергенции в неприятии полицейского насилия все же имеет место.

 

  • Но при этом массовые забастовки, наподобие тех, что происходили в июне 68-го, маловероятны.
    •  
    • Если брать в целом, то, начиная с 1995 года, забастовки в основном происходят на госпредприятиях и на транспорте. Это «делегированные забастовки», работники частных предприятий их поддерживают, но сами на это не решаются. Но забастовка, произошедшая прошлой весной, во многом напоминала забастовку 1995-го. При этом она потерпела поражение. Это означает, что мы подходим к концу эпохи протеста, основой которой были забастовки на железной дороге.
    •  
  • То есть французская ситуация напоминает Великобританию эпохи Тэтчер и ее борьбы с шахтерским движением.

 

  • Да, я думаю, Макрон стремится реализовать тот же самый проект, что и Тэтчер: уничтожить сопротивление символически, унизить его, чтобы люди пришли в отчаяние. Но я не думаю, что это надёжная ставка для правительства. Во первых, как показала Англия, люди становятся значительно беднее, а во-вторых, отчаявшиеся люди будут так или иначе склонны к бунту. И многие из них пойдут голосовать за крайне правых.

 

  • Есть что-то внушающее Вам оптимизм в современной французской политике, возможно вне всякой связи с «наследием Мая 68-го»? Что за проблемы сегодня стоят на повестке дня?

 

  • Я думаю, все очень просто, ведь как говорит статистика, если весь мир будет жить как Европа и Америка, то нам потребуется пять планет. Пределы нашего развития вполне очевидны. Поэтому я считаю, что на первый план выйдет вопрос глобального экологического кризиса, хотим мы этого или нет. Это сегодня архитектонический вопрос политики. Так или иначе, мне кажется, что центральным вопросом станет именно Земля. Именно Земля, а не пролетариат сегодня является главным действующим лицом истории, и я считаю, что Латур – один из тех авторов, которые лучше всего позволяют нам ориентироваться в будущем. Мы задавались вопросом, был ли Май 68-го, стал ли он событием? Сегодня событием является глобальное потепление. Это событие в делезианском смысле, которое было абсолютно непредсказуемым и продемонстрировало провал рациональности глобальной капиталистической системы. В итоге все зависит от способности определенных групп заново определить свою субъективность, ориентируясь на это событие.
    •  
  • Таким образом, как сказал бы Делез, решение «придёт извне»
  •  
  • Конечно, решение всегда приходит извне. Необходимо испытать внешнее влияние, чтобы как-то выйти из этой ситуации, это основы основ. Но вы спросили, где я вижу проблески надежды. Лично для меня, как и для многих, наиболее интересным (причем с большим отрывом) политическим движением во Франции на сегодняшний момент является движение « задистов »[21], возникшее в ответ на строительство аэропорта в Нотр-Дам-де-Ланд. Потому что они изобрели альтернативные, при этом новые и вполне аутентичные образы жизни, связанные с Землей и требованием прямой демократии. Они как раз возвращаются к тому, что мы называем наследием Мая 68-го, и к движению народных ассамблей. У них есть свои туземцы – местные крестьяне, на которых они могут опереться, как мои бразильские друзья, которые опираются на мудрость амазонских племен, защищающих свой образ жизни и формулирующих таким образом глобальную экологическую повестку. В Нотр-Дам-де-Ланд студенты защищают крестьян. А те, в свою очередь, защищают их. Макрон всячески стремится положить конец этому политическому эксперименту. Но я сомневаюсь, что ему это удастся, потому что по своей сути это движение, ориентированное на сопротивление. Оно отличается от экологического «сурвивализма»[22] семидесятых годов и является скорее политическим актом, который одновременно подразумевает отступление на «освобожденную» территорию, чтобы на ней производить нечто стоящее того, чтобы его защищали, и наступление из этого бастиона на инфраструктуру и символические объекты нашего общества. Что-то подобное уже происходило в семидесятые годы в Ларзаке, но это было нечто другое. Современное движение базируется на понятии, которое я называю «комонизмом» [commonisme], оно обращается к общему [commun], а не к совместной собственности, как в коммунизме. Если оно получит распространение, то это, с моей точки зрения, будет способом оказаться на высоте события. Как глобального потепления, так и Мая 68-го. И, тогда, отвечая Делезу и Гваттари, мы могли бы сказать: Май 68-го действительно был.

 

[1]     См. Делез, Ж., Гваттари, Ф. « Мая 68-го не было » // Делез, Ж. Мая 68-го не было. Москва, Ад Маргинем, 2016, С. 69-73.

[2]     Позаимствованный из психоанализа и распространенный во французском постструктурализме термин, связанный с представлением о том, что субъект (как индивидуальный, так и групповой) формируется в значительной степени под воздействием внешних факторов (детского травматизма, социальных отношений и различных техник власти).    

[3]      См. Делез, Ж. «Фуко и тюрьмы» - Делез, цит. соч., С. 74-86.

[4]    Laurent, J. « 9 juillet 1968. Les leçons de Christian Fouchet » // Philippe Artières, P. ; Giry, E. (dir.), 68. Les Archives du pouvoir. Chroniques inédites d’un État face à la crise, Paris, Archives nationales/L'Iconoclaste, 2018, p. 246-248.

[5] Течение в анархистских и крайне левых группах, делавших акцент на противозаконных методах революционной борьбы – Е.Б.

[6]    Термин Мишеля Фуко, означающий новые техники власти, сформировавшиеся в рамках либеральной политической парадигмы – Е.Б.

[7]    Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

[8]     De Certeau, M. La Prise de parole, pour une nouvelle culture. Paris, Desclée de Brouwer, 1968.

[9]  Aron, R. La Révolution introuvable : Réflexions sur la révolution de mai en réponse à des questions posées par Alain Duhamel. Paris, Fayard, 1968.

[10]    Гр., здесь: подходящий момент.– Е.Б.

[11]   Pagis, J. Mai 68, un pavé dans leur histoire : Evénements et socialisation politique. Paris, Les presses des sciences Po, 2014; Gobille, B. Mai 68. Paris, La Découverte, 2018.

[12]     Альтермондиализм – политическое движение, представляющее альтернативу идеологии классического мондиализма как мирового господства свободного рынка.

[13]    Henri-Lévi , B. La Barbarie à visage humain. Paris, Grasset, 1977 ; Debray, R, Mai 68. Une contre-révolution réussie, Paris, Mille et Une Nuits, 1978. 

[14]      Rotman, P., Hamon, H. Génération, Les années de rêve (1958-1968), Paris, Seuil, 1987, vol.2 Les années de poudre (1968-1975), Paris, Seuil, 1988.

[15]     Увриеристский – от франц. «ouvrier» – рабочий – здесь, исследования, отдающие приоритет проблемам рабочего класса. - Е.Б.

[16]      Инсуррекционистский – от франц. «insurrection» –восстание, течение левой мысли, считающее вооруженное восстание главным способом свержения действующего строя. - Е.Б.

[17]    Букв. «движение возмущенных» – испанское антикапиталистическое движение, использующее тактику схожую с «Займи Уолл Стрит» – Е.Б.

[18]   Zemmour. E. Le Suicide français». Paris, Albin Michel, 2014; Уэльбек, М. Покорность. Москва, Сorpus, 2015.

[19]    CRS, фр. «Compagnies républicaines de sécurité » – специальное подразделение французской полиции по борьбе с массовыми беспорядками, приблизительный аналог российского ОМОНа – Е.Б.

[20]      Le Nouveau Magazine Littéraire, №3, 2018.

[21]        ZAD –«Zone à defendre» фр., «зоны, подлежащие защите», неологизм, означающий практики захвата активистами экологически «чувствительных» зон, предназначенных для строительства инфраструктурных или промышленных объектов.

[22]        Сурвивализм – от франц. «survivre», выживать – сформировавшееся в семидесятые годы движение, занимающееся подготовкой к выживанию в чрезвычайных ситуациях.  

1523

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь