Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Лейбович О.Л. "Этот мир умирал..."

При цитировании ссылаться на печатную версию: Лейбович О. Л. «Этот мир умирал...». Рец.: Казанков А. И. Время местное: хроники провинциальной повседневности: монография. Пермь: Перм. гос. ин­т культуры, 2016. 163 с. // Историческая экспертиза. 2017. № 1. С. 277-281.

Автор монографии проделал смелый эксперимент, положил перед собой книгу Э. Ле Руа Ладюри об окситанской деревне XIII в. (Ле Руа Ладюри 2001), извлек из текста французского историка исследовательскую технику и употребил ее для изучения уральской деревни в тридцатые годы XX в. Ле Руа Ладюри работал с материалами инквизиции. А. И. Казанков — с документами архивно­следственных дел.[1]

«Использовать инструментарий “oral history” за давностью лет не представляется возможным — свидетелей и очевидцев, способных рассказать о том далеком времени, не осталось. В подобном случае остается одно — обратиться к “инквизиторской антропологии”. <...> По словам Ле Руа Ладюри, епископ допрашивал крестьян “въедливо и подолгу”, не увлекаясь, впрочем, пытками. Примерно также действовали до поры до времени оперуполномоченные районных отделов НКВД на территории нынешнего Пермского края, и составленные ими протоколы допросов с некоторыми оговорками можно считать ego­документами» (с. 11).

Заимствование метода может быть оправдано тем, что оба автора избрали для изучения одно и то же место действия — деревню — эту специфическую «клеточку» традиционного общества, из которой прорастают все ее иерархии, структуры, институты, ментальные формы. Настроили исследовательский фокус на плотное описание поведенческих практик и коллективных представлений и образов людей, не приученных вести дневники, писать, получать и хранить личную переписку, а на склоне лет диктовать воспоминания, на т. н. «безмолствующее большинство». (Гуревич 1990). Безмолвстующими, заметим, крестьян назвать никак нельзя: они резонерствуют, сочиняют, болтают, проповедуют, сплетничают, обличают, в общем, говорят много и подолгу, только вот не было с ними рядом полевых антропологов, за исключением следователей и осведомителей, чтобы записать их разговоры. И цели у авторов схожие. А. И. Казанков объявил о своем намерении реконструировать «ментальные структуры, непосредственно связанные с восприятием времени и пространства, межчеловеческие отношения и предметные практики, посредством которых исключенное из политической, экономической и “общественной” жизни духовенство пыталось осмыслить (“означить”) социокультурную реальность и адаптироваться к ней» (с. 10).

Подобие не означает тождества. Колхозная уральская деревня существенно отличалась от окситанской общины, хотя бы тем, что «социалистическая реконструкция сельского хозяйства» последовательно, целенаправленно и жестоко разрушала традиционные устои деревенской жизни; новые, модернизационные по своей природе институты (административные, хозяйственные, карательные и идеологические) не только наделяли сельских жителей новыми обязанностями, но и создавали для них иную, не похожую на прежнюю социальную структуру, т. е. производили процедуру раскрестьянивания. В первое десятилетие колхозной жизни этот процесс был только запущен, но его плоды жители уральской деревни уже попробовали на вкус. Социальный переворот в деревне привел к слому сложившейся в ней социальной иерархии, державшейся прежде на двух основаниях — приходском (церковном) и имущественном. Прежние хранители социальных устоев превратились в маргиналов — людей для деревни лишних, с точки зрения партийного начальства и новой колхозной администрации «нечистых» (Фитцпатрик 2008: 277).

А. И. Казанков в своей монографии и реконструирует жизненный мир этого отнюдь не малого слоя — церковных людей: священников, лишившихся самой зажиточной и щедрой паствы, а то и храмов, «попов — передвижек», совершающих требы и святые таинства в деревенских избах, монашек, изгнанных обратно в мир, юродивых, оставшихся без паперти...

«Мы исходим из того, что сельские, по преимуществу, батюшки, дьяконы, псаломщики, а заодно и старосты, сторожа, юродивые, бродячие проповедники, нелегальные монахи и монашки, а также прочие “церковные люди” образовали в первой половине ХХ века обособленное, узнаваемое даже внешне сообщество, пронизанное корпоративным духом.

Находясь в ситуации перманентной социальной катастрофы, балансирующие на тонкой, едва различимой грани легальности православные священники должны были обладать обостренным восприятием происходящих в окружающем мире событий. Их отличала, как мы увидим, свойственная всем маргиналам поразительная мобильность и вирулентность» (с. 10–11).

В монографии сделана попытка реконструировать жизненный мир этих людей. Подобно археологу, шаг за шагом срезающему культурные слои, чтобы извлечь обнаруженный памятник во всей его полноте, А. И. Казанков исследует базовые структуры ментальности — «восприятие времени и пространств, своих и чужих, сгруппированных вокруг человека, взятого в конкретной биографической ситуации», а вместе с ними и самые распространенные практики (с. 30).

Каждой компоненте жизненного мира посвящена отдельная глава. Перечислим их: Три модуса времени; Области жизненного мира и пространство повседневности; Пересуды на завалинке; «Бывшие люди»; Родство и свойство; «Лично знакомые мне...»; «Духовная корпорация»; «Церковный наш староста...» и «синдром кошки»; Обитатели церковной паперти; Труд, хлеб, водка...

Три модуса времени соответствуют его циклам — малому (от одного престольного праздника к другому, или — в исключительном случае — от одной службы к другой); большому, «переживаемому как возраст жизни»; глобальному, связанному «с ощущением наступления последних времен, кончины мира и пришествия антихриста» (с. 31).

В повседневности уральской деревни автору удалось обнаружить только три возраста жизни. Первый (его «трудно назвать детским, да никто его так и не называет»): «Это время, когда человек являлся “приватной собственностью” родителей». «Мальчики и девочки только входят в повседневность уральской деревни... в смысловой связке с пионером и школьником» (с. 34–36). Второй — для мужчин начинающийся после призыва в армию, для женщин — с замужества, или «превращение в Христову невесту» (с. 37–38). И третий — «старик», «старуха». «Человек ослаб — значит, возраст наступил. Состарился. <...> В поведении человека появлялись младенческие черты, например, зависимость от молока» (с. 39).

Сказание о конце времен представлено в показаниях церковных людей очень выразительно. «“Последние времена” — вовсе не церковная метафора, а феномен восприятия сворачивающейся, раскалывающейся, распадающейся под воздействием коллективизации повседневности. Это наиболее сложное, комплексное переживание, в котором тесно сплетены ощущение “нормального” времени как возможности свободного выбора и эквивалентного обмена, восприятие конца осмысленного бытия как “безвременья”». (с. 46)

Нет нужды пересказывать другие главы. Хотелось бы только остановиться на восприятии «своих» и «чужих» в корпоративном сознании церковных людей. Снова процитируем автора: «Для человека, погруженного в повседневную жизнь, все другие, разделяющие с ним общие “действия и претерпевания”, представлялись своими. Ни в дискурсе, ни в практиках, например, признания (следователю), оценивания или коммуникации не обнаруживаются ни отчетливые маркеры чуждости, ни какие­либо особенные стратегии взаимодействия с чужаками» (с. 68). «Чужие» — это какие­то бесплотные тени, слетевшие с газетных страниц или пришедшие из повествований бывалых людей — странников и странниц: «коммунисты», «комсомольцы», «жиды». Скорее всего, это бесенята, посланные в этот мир, чтобы погубить тела и души православных. К реальным людям — соседям по деревне, уполномоченному из райкома, даже к следователю НКВД — они не имеют отношения. Это явно существа потустороннего мира. Только на границе двух миров иной раз происходят странные превращения. Местный житель, с которым и выпито, и переговорено много, вдруг на глазах из обычного человека превращается в оборотня — в «коммуниста», говорящего на другом языке, не понимающего простых слов и тащущего тебя на погибель (с. 72–77).

Кроме бесов в крестьянской мифологии бытовали существа, отнюдь не вредные, а напротив, готовые сотворить чудо и вернуть старые добрые времена. Не ангелы ли в обличии «фашистов», «японцев», даже вредителей? (с. 64–65).

Характерной чертой монографического исследования А. И. Казанкова является его полемичность, нигде специально не явленная. В историческом сообществе укоренилась беззаботность по части теории. Сколько раз на конференциях приходилось слышать призыв: будем позитивистами, станем опираться на факты. И кажется, что докладчик и вправду считает: запись о событии равна самому событию, в документе нет фигур умолчания о чем­то всем известном или, напротив, совсем нежелательном; языковые и ментальные формы не поменялись; автор записей лишен какой бы то ни было индивидуальности. Он сознательно не искажает истину. Не преминем здесь процитировать современного военного историка:

«К сожалению, такова была действительность Великой Отечественной войны. Все врали безудержно, без какого­либо зазрения совести: и маршалы, и генералы, и офицеры. Поэтому, работая с архивными документами, очень часто ловишь себя на мысли, что многие донесения и оперативные сводки абсолютно не соответствуют тому, что происходило на самом деле» (Мельников 2008: 46).

Во многих монографиях настолько плотно закрыт вход в исследовательскую лабораторию, что невольно начинаешь подозревать, что никакой лаборатории вовсе и нет, а вместо нее строительная площадка, на которой историк без чертежей по памяти возводит некоторое сооружение, используя нехитрый прием: было — стало. В диссертациях исследовательский метод называется принципом историзма. А. И. Казанков, напротив, отводит изложению принятой им теоретической модели целый раздел «Рассуждения о методе» объемом в 17 страниц, в котором подробно со всеми деталями предъявляет концепцию повседневности в ее философской и социологической редакциях. Читать этот раздел трудно, он и по языку отличается от иных глав. Заметим, что автор виртуозно владеет литературной речью, вплетая в академический стиль сказовые формы. Но не в этом разделе. Здесь автору важно, наперекор сложившимся практикам, прояснить понятийный аппарат, логику исследования, способы извлечения и верификации информации из наличных источников. Складывается впечатление, что от готовой постройки не убрали леса, но чисто их отмыли, отполировали и сделали элементом завершенного архитектурного облика. И не легко сразу разглядеть, что в этом разделе А. И. Казанков полемизирует с той социологической концепцией повседневности, в которой она предстает как исключительно городская форма социальной жизни, к тому же отгороженная от трудовых и политических практик.

Мы не любим наречие «впервые» в рецензиях на исторические работы. Вдруг проявишь собственную некомпетентность. Хотелось бы верить, что монография А. И. Казанкова и вправду открывает новые горизонты в изучении жизненных миров советских людей.

Библиографический список

Гуревич 1990 — Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. 395 с.

Казанков 2016 Казанков А. И. Время местное: хроники провинциальной повседневности: монография. Пермь: Перм. гос. ин­т культуры, 2016. 163 с.

Мельников 2008 — Мельников В. М. Боевые действия войск 38 армии в районе Харькова в конце октября 1941 года // Военно­исторический архив. 2008. № 11. С. 98–116.

Ле Руа Ладюри 2001 — Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1342). Екатеринбург: Изд­во Урал. ун­та, 2001. 541 с.

Фицпатрик 2008 — Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30­е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2008. 424 с.

«This world was dying...»

Rev.: Kazankov A. I. Vremia mestnoe: khroniki provintsial'noi povsednevnosti: monografiia. Perm': Perm. gos. in­t kul'tury, 2016. 163 s.

Leibovich Oleg L. — doctor of historical sciences, professor, head of Department of cultural studies, Perm State Institute of culture (Perm)

References

Fitspatrik Sh. Stalinskie krest’iane. Sotsial’naia istoriia Sovetskoi Rossii v 30­e gody: derevnia. Moscow: ROSSPEN, 2008. 424 p.

Gurevich A.Ia. Srednevekovyi mir: kul’tura bezmolvstvuiushchego bol’shinstva. Moscow: Iskusstvo, 1990. 395 p.

Kazankov A.I. Vremia mestnoe: khroniki provintsial’noi povsednevnosti: monografiia. Perm’: Perm. gos. in­t kul’tury, 2016. 163 p.

Le Rua Ladiuri E. Montaiiu, oksitanskaia derevnia (1294–1342). Ekaterinburg: Izd­vo Ural. un­ta, 2001. 541 p.

Mel’nikov V. M. Boevye deistviia voisk 38 armii v raione Khar’kova v kontse oktiabria 1941 goda // Voenno­istoricheskii arkhiv. 2008. No 11. P. 98–116.

 

 

 

[1]© Лейбович О. Л., 2017

Лейбович Олег Леонидович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой культурологии Пермского государственного института культуры (Пермь); oleg.leibov@gmail.com

505