Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Крылов П.В. Исследование… Понимание… Оправдание? Уйдет ли в прошлое проклятие Адольфа Тьера?

 

При цитировании ссылаться на печатную версию: Крылов П. В. Исследование… Понимание… Оправдание? Уйдет ли в прошлое проклятие Адольфа Тьера? // Историческая экспертиза. 2016. № 2. С. 177-180.

Защита диссертации К.М. Александрова, посвященной командному составу вооруженных сил «Комитета освобождения народов[1] России» (КОНР), что состоялась 1 марта сего года в Санкт­Петербургском институте истории РАН, наделала немало шума. Частью шумового сопровождения были и обращения в органы прокурорского надзора и реагирования некоей организации «Народный собор» (какой народ представляет эта организация, в силу каких полномочий и каким образом она реализует принцип соборности, остается, впрочем, неясным, хотя это и находится за рамками непосредственного сюжета нашей статьи), и массовое появление в зале заседаний невнятных личностей со взором пылающим и сбивчивой речью, и митинг возле стен Института истории компании недовольных решением диссертационного совета граждан, который был проведен вскоре после защиты. Митинг был согласован, несмотря на то что происходил он в вечерний час пик и если бы не малое количество участвовавших в нем активистов (на защиту их явилось значительно больше), он вполне мог бы помешать проходу и проезду торопящихся домой после рабочего дня граждан. Суть претензий к работе проста: по мнению организаторов мини­майдана на Петрозаводской улице, диссертант в своей работе преследует цель героизации генерала А.А. Власова и его последователей, а диссертационный совет, проголосовавший за присуждение ему степени доктора исторических наук, пособничает ему в этом неблагородном деле.

Будучи ученым секретарем диссертационного совета, в котором состоялась защита, не считаю необходимым возвращаться к разбору содержания работы. Совет выразил свою позицию в официально принятом и опубликованном заключении. Диссертация была изучена уважаемыми специалистами по отечественной истории XX в., которые выступили в качестве официальных оппонентов и дали свои положительные заключения, что и было учтено членами совета во время голосования. Не вижу никакого смысла пересказывать их аргументы, с коими каждый желающий может ознакомиться в открытом доступе. Свою задачу я видел бы в том, чтобы представить мои размышления о мотивах, что легли в основу общественной ажитации вокруг исследования К.М. Александрова и его защиты.

Во­первых, насколько я припоминаю, основанием для обвинений в героизации коллаборационизма и переписывании истории Великой Отечественной войны стало для группы общественных (неофициальных) оппонентов, отсутствие в работе К.М. Александрова ярких эпитетов и патетических инвектив в адрес изучаемых им персонажей, уместных для боевого листка или репортажа из зала суда над военными преступниками. Действительно, словосочетаний «предатель Власов», «негодяй Буняченко», «кровавый палач фон Паннвиц», «угодливый слуга бесчеловечного гитлеровского режима Штрик­Штрикфельд», «шелудивый нацистский пес Каминский» или «опустившийся на самое дно морального разложения Воскобойник», в диссертации вы не обнаружите, что, впрочем, не значит, что ее автор дистанцируется от юридической и моральной оценки действий германских нацистов и их российских последователей. На страницах своего труда и во время защиты позиция диссертанта была заявлена здесь более чем однозначно: «Деяния Власова и остальных — это государственная измена», — недвусмысленно заявляет К.М. Александров. Является ли это утверждение недостаточным? Необходимо ли сопровождать каждое упоминание фамилии очередного коллаборациониста или государственного деятеля гитлеровской Германии трафаретно­уничижительным определением? Такой уверенности у меня нет. К пониманию сути поставленной проблемы подобные риторические фигуры ничего не добавят, а текст существенно перегрузят. По моему разумению, вполне достаточно один раз и навсегда расставить акценты, поскольку у читателя нет никаких оснований полагать, что по ходу изложения они каким­то неведомым образом должны сместиться.

Во­вторых, героизацию власовцев авторы гневливых реплик увидели уже в самом выборе объекта исследования. Так, в одном из письменных отзывов, составленном от лица общественных активистов, присутствовал упрек в том, что К.М. Александров зачем­то изучает историю предателей, а не пишет свои книги о Зое Космодемьянской. Чувство горечи, которое испытывает упрекавший, я понимаю и разделяю. Серьезных монографических исследований о Зое Космодемьянской в российской историографии нет. Есть замечательные художественные произведения, есть мемуары, есть какие­то журналистские материалы, то претендующие на открытие неких сенсационных сведений, то опровергающие давно известные факты, то опровергающие тех, кто опровергает, и т. п. Есть и небольшое количество академических статей М.М. Горинова, а вот профессионально выполненных монографий — нет. И если бы кто­то взял на себя труд написать книгу, в которой полная биография этой героини битвы за Москву была бы представлена в контексте проблематики советского детства и школы 1920­х — 1930­х гг., а также в контексте организации диверсионной работы осенью 1941 г., такую работу можно было бы только категорически приветствовать. Но нет подобной научной биографии, написанной в жанре «тотальной истории», с привлечением всех доступных документов, включая классные журналы из школ, в которых училась Зоя, и кассовых книг продмагов в Лихоборах, куда мать могла посылать будущую героиню за продуктами. И отсутствие такой работы едва ли случайно, потому что при ее написании автор столкнулся бы с большим количеством проблем и неразрешимых вопросов, а по выходу количество проблем определенно только увеличилось бы.

Однако, понимая и признавая актуальность для отечественной историографии темы известной всем Зои Космодемьянской или, в качестве близкого для меня примера, тему мало кому известной подпольной партийно­комсомольской организации в городе Кингисепп (бывш. Ямбург), действовавшей на западе Ленинградской области, хотел бы высказать пожелание, чтобы у исследователя было право выбирать тематику и проблематику своих исследований, доказывая в ходе свободной академической дискуссии значение его работ. Допустим, нельзя изучать историю КОНР, потому что он стал средоточием государственных изменников, поднявших оружие на стороне врага. А историю Емельяна Пугачёва, поднявшего оружие против своего правительства во время русско­турецкой войны, изучать можно? Означает ли, что любая измена, мятеж, бунт должны быть приговорены к забвению? Есть ли у нас, как говорилось во время защиты диссертации К.М. Александрова, запретные темы? И кто, в таком случае, наделяется правом «вязать и решать», какая тема допустима, а какую требуется пресечь на корню?

Но наибольшее недоумение вызывает сам факт того, что исследование истории предательства ассоциируется с его героизацией. Может быть, следуя этому принципу ассоциации, будет уместно запретить криминалистику? Может быть, ученый, изучающий девиантное поведение убийцы или насильника, если сам и не является убийцей и насильником в глубине своей души, то фактом своих исследований пытается оправдать преступления? «Не было бы докторов, не было бы и болезней», — знакомый, очень образно обыгранный Александром Галичем в «Рассказе старого конармейца» тезис. И нельзя сказать, что сегодня его невозможно встретить. Но его живучесть не отменяет его бесперспективности, потому что и болезни физические, и болезни социальные, в число которых входит и предательство, существуют безотносительно того, хотим мы что­то про них знать или закрываем на них глаза. И если, закрыв глаза, и можно какое­то время сохранить спокойствие, то найти лекарство уж точно не получится.

Когда Адольф Тьер, будущий палач Парижской Коммуны и президент Франции, работал над десятитомной «Историей французской революции», он пришел к мысли о том, что историк тогда только сможет достичь успеха у публики, если будет испытывать симпатию ко всем своим даже отрицательным персонажам, выражая эту свою внутреннюю установку на страницах сочинения. В итоге Тьер по очереди сочувствовал Мирабо, Дантону, Робеспьеру и Бонапарту, а потом сочувствовал тем, кто с ними сражался и их преследовал. Вознаграждением автора стал 150­тысячный тираж, разошедшийся при его жизни. Поколениям же историков, которые пришли после него, в наследство от Тьера досталось проклятие. Какой бы темой они ни занялись, какой бы академичной ни была бы их речь, их подозревали и будут подозревать в том, что их цель — не только знание фактов социальной реальности прошлого, не только выявление закономерностей исторического процесса, но и недопустимая апологетика того, что не может иметь оправдания. Адольф Тьер давно ушел в небытие, его труды перестали быть бестселлерами и представляют интерес лишь для узкого круга специалистов по историографии, а сформированное благодаря ему подозрительное отношение широкой публики к ремеслу историка осталось. Во время защиты докторской диссертации К.М. Александрова эта неуместная подозрительность проявилась со всей яркостью… Старинное проклятие продолжает действовать. Увы…

 

 

 

[1] © Крылов П.В., 2016

 

 

546