Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Китаев В.А. Рец .: Российский либерализм: Идеи и люди / 3-е изд., испр. и доп., под общ. ред. А.А. Кара-Мурзы. Т. 1 (ХVIII– ХIХ вв.). Т.2 (ХХ в.). М.: Новое издательство, 2018.

         У двухтомника, о котором пойдет речь, есть предыстория. Первое, однотомное издание книги об «идеях и людях» российского либерализма под редакцией А.А. Кара-Мурзы увидело свет в 2004 г. Прошло всего три года, и читатель получил второй, существенно расширенный вариант портретной галереи видных отечественных либералов ХVIII – ХХ веков (46 уже имевшихся текстов были дополнены 50 новыми очерками). Увеличился формат книги.

         Готовя второе издание, инициатор и руководитель проекта А.А.Кара-Мурза вдохновлялся «позитивными» явлениями, которые он находил в общественной жизни современной России. Его обнадеживал тот факт, что, что не только в столице, но и в провинции возрождается интерес к истории отечественного либерализма. А главное – «постепенно приходит стойкое сознание того, что либерализм в России – это не поверхностное заимствование, якобы чуждое русской “цивилизационной матрице”, а, напротив, важнейший и неустранимый элемент национальной традиции» (2-е изд., с. 17).

         В предисловии к 3-му изданию бессменный составитель и редактор демонстрирует тот же, что и десять лет тому назад, оптимизм, когда говорит о профессиональном и общественном интересе к отечественной либеральной традиции. У него нет сомнений в том, что этот интерес «существенно вырос» (т.1, с. 9). Думается все-таки, что А.А. Кара-Мурза приукрашивает ситуацию. Третий вариант книги пришел к читателю в тот момент, когда маятник идеологических предпочтений большинства российского общества заметно двинулся в сторону, прямо противоположную либерализму. И, тем не менее, не один, а два внушительных по своему объему тома биографических очерков о русских либералах (680 и 948 стр., 130 имен) благополучно увидели свет. Издание вряд ли оказалось бы таким жизнеспособным, если б за ним с самого начала не стоял фонд «Либеральная миссия». Сейчас к нему присоединился «Фонд Кудрина по поддержке гражданских инициатив». Немаловажно отметить и тот факт, что А.А. Кара-Мурза является не только известным исследователем истории русской политической мысли. Он – член Совета Фонда «Либеральная миссия», который решает задачу выработки либеральной идеологии и обоснования либеральной политической платформы в условиях современной России. Ему принадлежит авторство «Российского Либерального Манифеста», являвшегося на протяжении десяти лет программой Союза правых сил. Конечно же, возникает вопрос: повлияла ли как-то политическая вовлеченность составителя на полученный результат? Попытаться ответить на него будет, наверно, уместнее в конце этих заметок.

         Рецензенту антологии, в которой приняли участие 45 авторов, не под силу, конечно, оценить вклад каждого в отдельности. Выходы на персональный диалог будут носить неизбежно избирательный характер. Если же попытаться в общем оценить выполненную работу, то надо отметить ее несомненно высокий научный уровень. Подавляющее большинство очеркистов давно «в теме». Многие апробировали свои материалы в энциклопедии «Российский либерализм середины ХVIII – начала ХХ века» (2010 г.). Мои замечания, таким образом, будут адресоваться преимущественно редактору-составителю, «диспетчеру», как он себя называет. Впрочем, А.А. Кара-Мурза выступает здесь и как автор более десятка очерков, демонстрируя завидную широту исследовательского диапазона.

         Реагируя на критические замечания рецензентов первого издания книги (в их числе был и автор этих строк [Китаев, 2007]), А.А. Кара-Мурза на подступах ко второму заметно изменил стратегию формирования «либерального» списка. Книга открывалась теперь очерками о дворянских конституционалистах рубежа ХVIII−ХIХ вв. Появился портрет Н.И.Новикова. Нашли свое законное место выдающиеся деятели декабристского движения (Н.И.Тургенев, Н.М.Муравьев, М.С.Лунин и др.). Ряд либеральных бюрократов эпохи реформ Александра II пополнился такими именами, Н.А. и Д.А.Милютины, М.Х Рейтерн, Е.И. Ламанский и др. Существенно обогатилась кадетская группировка. Рядом с ключевыми фигурами, представлявшими партию «народной свободы» встали либеральные октябристы. По этим линиям в основном осуществлялось персональное пополнение третьего издания.

         Впрочем, надо сказать об одном существенном изменении в позиции редактора, которое нельзя не заметить, сопоставляя между собой персоналии первого и следующих изданий. Знакомя читателя с принципами отбора персонажей в 2004 г., А.А. Кара-Мурза отмечал, что «идейно-политический диапазон, представленный в книге как “либеральный”, при всей своей широте, конечно же, не безразмерен». «Так, например, за рамки книги, − писал он, − сознательно выведены как либералы, приверженные, левому радикализму, так и, напротив, те, кто одно время тяготея к либерализму, в ответственный момент   резко выступили против основных его принципов»                         (1-е изд., с. 10-11). Но совсем скоро проблема соблюдения «чистоты рядов» уступила место проблеме расширения пространства истории либеральной традиции.

Уже в 2007 г. редактор уведомлял читателей: «Мы <…> сочли содержательно оправданным включение в новое издание персонажей, которые, будучи одно время либералами по преимуществу (иногда даже лидерами либерального лагеря), при изменении общественной обстановки отошли от либеральных принципов. Имеются в виду в первую очередь очерки   о кн. П.А.Вяземском, М.Н.Каткове, А.И. Герцене, Н.Х. Бунге. На наш взгляд, ошибкой было бы как раз обратное – полное отлучение этих важнейших фигур от истории отечественного либерализма» (2-е изд., с. 17). В этом перечне еще нет еще Н.М.Карамзина   − его фигура встанет в один ряд с бесспорными русскими либералами только в последнем издании.

         Именно портретом Карамзина открывается   ряд текстов, с которыми А.А. Кара-Мурза выступает уже в качестве автора. По его собственному признанию, решение включить фигуру с устоявшейся, казалось бы, навсегда репутацией «очевидного консерватора» в когорту либералов далось не без труда [Кара-Мурза, 2016]. И все-таки оно было принято, и произошло это не без влияния аргументов в пользу карамзинского либерализма, найденных в работах П.Б.Струве, В.В. Леонтовича и Б.Ф. Егорова. Особенно убедительными показались Кара-Мурзе идеи последнего [ Егоров, 1996]. Автор очерка о Карамзине соглашается тем, как известный российский литературовед понимает сущность либерализма («идеологический комплекс, аксиологической вершиной которого является свободная личность»). Что же касается видения Б.Ф.Егоровым места Карамзина в отечественной либеральной традиции («от молодого Карамзина, художника и публициста, идет прямая дорого к русской либерализму средней трети ХIХ века»), то Кара-Мурза снимает это возрастное ограничение. Он и в позднем Карамзине видит «одного из русских зачинателей “христианского либерализма”» (т.1, с.147).

Представляется все-таки, что в новой попытке поменять идеологическую «прописку» Карамзина есть очевидная натяжка. Ведь как бы высоко он ни ценил внутреннюю свободу человека, в то же самое время им игнорировалась проблема ее политико-правовых гарантий. А для полноценного либерализма, как известно, эта внешняя грань свободы имела принципиальное значение в его доктринальном самоопределении, противостоянии консерватизму.

Если следовать логике Кара-Мурзы, то придется признать, что еще она ключевая фигура русской культуры ХIХ века имеет право претендовать на место в истории русского либерализма. Это «наше все» − А.С.Пушкин. Разве идейная направленность «Деревни» и «Вольности», дружба с деятелями раннего декабризма, финальный в его биографии гимн внутренней, творческой свободе человека в «Из Пиндемонти» не являются свидетельствами той же неисчерпаемой, совсем как это было увидено Кара-Мурзой в случае Карамзина, либеральности его политических взглядов? Однако что-то все же его остановило.

        Кара-Мурзе принадлежит еще одна попытка репутационной переоценки. Теперь речь идет − ни много ни мало – об А.И. Герцене. Он, убежден автор, один из первых в ряду тех, кто нуждается в «интеллектуальной реабилитации» как жертва ленинско-сталинского большевизма. Свою задачу Кара-Мурза видит в том, чтобы вернуть герценовское идейное наследие, фальсифицированное большевистскими пропагандистами в корыстных интересах, в единственно органичную для него либеральную стихию. Доказательная логика обескураживающе проста. Если Герцен никогда не расставался с самой главной для него нравственной и интеллектуальной ценностью «свободы лица» (с этим спорить не приходится), то его «русский социализм» следует рассматривать как единственно возможный путь к ее осуществлению, в то время как Европа, породившая социалистический идеал, начала свое отступление от свободы. При таком взгляде Герцен оказывается самым что ни на есть безупречным либералом. Правда, Кара-Мурза все-таки вынужден в конце концов признать, что «герценовский расчет на общинное самоуправление как прообраз будущего общенационального гражданского общества, оказался несостоятельным»  (т. 1, с. 278).

         Какими бы благими намерениями предложенное решение ни питалось, оно демонстрирует недопустимый уровень упрощения проблемы «Герцен и либерализм». Абсолютно проигнорирован вопрос о взаимоотношениях одного из издателей «Колокола» с русскими либералами 50-60-х годов ХIХ века. Не учтены оценки исторической роли герценовского социализма как русскими либералами ХХ в., так и современными авторитетными специалистами в этой теме. Приведем только два мнения, на которые стоило реагировать. Одно из них принадлежит П.Б. Струве, который в 1908 г. утверждал: «Герцен был сам свобода» [Струве, 1997: 290]. Но прошло десять лет после Октябрьской революции, и его взгляд заметно усложнился. «<…> Именно Герцен с русской стороны есть все-таки один из творцов злобной и ложной легенды об исторической России, в течение десятилетий отравлявшей сознание русской интеллигенции и, быть может, более, чем что-либо другое, повинной в великом несчастии и позоре русской революции, утвердившей безбожное и жестокое иго коммунистической черни над русским народом. Это суждение не посягает на большую и положительную роль Герцена в истории русской гражданственности (в данном случае, конечно же, либеральную. – В.К.) ту роль, которая <…> ставит имя редактора «Колокола» рядом с именем Александра II, Царя-Освободителя и Преобразователя» [Струве П.Б., 2004: 347]. Между прочим, стоит только поменять местами плюсы и минусы в этой характеристике, и перед глазами встанут до боли знакомые ленинские оценки.

А вот мнение авторитетного американского русиста Мартина Малиа. Герцен, говорится в его книге о родоначальнике «русского социализма», «пользуется двусмысленной репутацией в русской истории: несмотря на свое народничество, к концу века вполне правомерно было провозгласить его предшественником русских либералов, не менее чем русских социалистов, так как достоинство и свобода личности или проблема гражданских прав всегда вдохновляла его политические проекты. Однако либеральный образ Герцена является вторичным, а основным образом является образ революционного народника<…>» [Малиа, 2010: 564].

Политическая биография М.Н. Каткова дает, конечно, несравненно более материала, чем в случае Карамзина и Герцена, для того, чтобы числить этого деятеля (при всей очевидности финального консерватизма в его взглядах) и по либеральному разряду. Действительно, русский либерализм эпохи подготовки и проведения первых реформ Александра II невозможно представить без катковского «Русского вестника». На содержании его программы и делает основной акцент В.К. Кантор, предлагая немало интересных и верных наблюдений об особенностях либерализма Каткова. Но рисуемый им портрет убедителен все-таки не во всех деталях.

Во-первых, ошибочно утверждение, будто Катков являлся противником общинного начала. «Мы стоим за русскую сельскую общину не только в политическом или административном отношении, но и в отношении экономическом», − было прямо заявлено М.Н.Катковым и П.М. Леонтьевым в сентябрьском номере журнала за 1858 г. [Китаев, 1972:193]. Жаль, что В.К. Кантор не обратил внимания на такой немаловажный компонент политической позиции Каткова, каким был его продворянский конституционализм в 1863−1865 гг. Думается, что начало политической активизации Каткова было бы правильнее отсчитывать не с 1863, а с 1861 г. Именно тогда он вступает в непримиримую борьбу с «партией» «Современника», нигилистами и Герценом.

К сожалению, В.К. Кантор уходит от ответа на вопрос о времени оставления Катковым либерального лагеря. Поначалу утверждается, что он «перестает верить в просветительскую силу либеральных слов и институтов» после гибели Александра II. Но вслед за этим говорится о его надежде на «жесткую самодержавную власть», в руки которой вручается «спасение элементов либерально-европейской цивилизации в России» (т.1, с. 307). Из этих слов следует, что Катков до конца своих дней остается ревнителем последней, т.е. либералом.

Скорее всего, следует все-таки говорить о достаточно длительном, не лишенным внутренней противоречивости периоде изживания Катковым своего либерализма, который начался в 1863 г. и завершился к началу 80-х гг.

Что же касается его приверженности «элементам либерально-европейской цивилизации в России», то ее невозможно совместить с исповедовавшейся им в 80-е годы идеологией контрреформ. Антилиберальный характер политических устремлений Каткова в этот период не требует доказательств.

Первейшим из вопросов, на которые предстояло ответить составителю, был, конечно, вопрос о том, кем открывать портретную галерею русских либералов. Ведь совершенно очевидно, что либеральная доктрина оформилась в России не в одночасье, ее генезис должен был занять определенное время. Истории либерализма как более или менее полноценной системы взглядов должна была предшествовать его предыстория. Кого же наделяет правом быть вписанным в ее контекст А.А. Кара-Мурза?

         В первом издании книги М.М. Сперанский и А.И. Тургенев предшествуют западнику Т.Н.Грановскому, а западничество 1840-х годов названо автором очерка о нем А.А. Левандовским «младенчеством русского либерализма» (1-е изд., с. 34). Авангардные позиции во втором и третьем изданиях заняты уже «видными конституционалистами» второй половины ХVIII - начала ХIХ в. (Н.И. Панин, А.Р. Воронцов, А.А.Чарторыйский), «крупнейшими либеральными деятелями того же периода» (от Д.И. Фонвизина и Н.И. Новикова до Н.С. Мордвинова). Годы правления Екатерины II и Александра I названы «периодом генезиса русского либерализма» (т.1, с. 10).

         Признаюсь, я искал следы реакции редактора-составителя на ту схему генезиса российского либерализма, которая была предложена в свое время А.А. Кизеветтером. Она и сегодня заслуживает, по моему мнению, внимательного рассмотрения. В своей лекции «Из истории русского либерализма. Иван Петрович Пнин. 1773-1805 гг.» он привел весьма убедительные аргументы в пользу того, чтобы назвать «первым теоретиком русского либерализма» В.Н. Татищева «Зародыши либеральной доктрины» находились им и в идейном наследии М.М. Щербатова. Наконец, в лице А.Н. Радищева явился ниспровергатель сословно-дворянского либерализма, и либеральная теория под его пером поднялась до признания гражданского равенства как необходимой предпосылки истинной свободы. Из радищевского кружка вышел И.П. Пнин [Кизеветтер, 2006: 74-85]. Ни одно из этих имен не удостоилось портретирования в книге. Неплохо было бы объяснить эти исключения любознательному читателю.

Статья об И.П. Пнине, кстати, есть в энциклопедии «Российский либерализм середины ХVIII – начала ХХ века» и принадлежит она Н.В. Коршуновой. Она же выступает автором большинства материалов по второй половине ХVIII в. в новейшей антологии. Так почему же не нашлось здесь места поэту, издателю «Петербургского журнала», создателю «Опыта о просвещении относительно России», в произведениях которого, как отмечал А.А. Кизеветтер, «нашли выражение принципы русского либерализма второй, так сказать, радищевской формации»? (Кизеветтер, 2006: 100).

Более всего, наверно, отпугивал составителя Радищев, либеральная программа которого сопрягалась с идеей революции. Соглашусь, автор «Путешествия из Петербурга в Москву» и оды «Вольность» компрометировал либерализм своим политическим радикализмом, но его революционность, как известно, оказалась преходящей. Однако и в ней не стоит видеть ничего порочащего либеральную теорию. Либерализму надо было исторически пережить искушение революционным насилием, чтобы уже навсегда породниться с реформизмом. А досоциалистический Радищев все-таки ближе к либералам, чем «русский социалист» Герцен, портрет которого получил место в либеральной галерее.

         Позиции декабристов были заметно укреплены уже во втором издании. И сделано это было для того, чтобы на примерах деятелей умеренного толка высветить «собственно либеральный элемент декабризма – как программно-политический, так и этический» (2-е изд., с. 16). Но тщетно искать среди портретов «людей 14-го декабря» изображение П.И. Пестеля. Стороннику тактики военной революции не могло найтись места среди тех, кто принимал только постепенные социально-политические преобразования. Повторялась, в сущности, радищевская история. Тактический выбор, делавшийся одним из вождей декабризма, отсекает его − так наверняка рассуждал составитель − от либерально-реформистской традиции.

К сожалению, не учитывается в данном случае тот несомненный факт, что в идеологическом конструкте главенствующим является все-таки целеполагание, а не выбор средств для достижения цели. Если же говорить о программных устремлениях Пестеля, то они представляют собой уникальный для своего времени сплав бесспорно либеральной доминанты с элементами социализации либерализма. В этом автор «Русской Правды» предвосхитил идейные искания русских либералов пореформенной эпохи, а предложенный им способ решения национального вопроса в России, как и расположенность к культурному архаизму свидетельствовали об открытости Пестеля для диалога с националистами-консерваторами.

Как мы уже знаем, А.А.Кара-Мурза принял «либеральную» трактовку идейного наследия Карамзина, предложенную В.В. Леонтовичем. Но есть еще одно решение автора «Истории либерализма в России»,  которое, как кажется, предполагало его реакцию. Первым российским либералом  названа  здесь Екатерина II. Ей, а затем и Александру I посвящены специальные главы. «Эпоха великих реформ» Александра II занимает центральное место в книге Леонтовича.  Как составитель относится к этому ряду либералов уже на российском престоле, имеют ли они, по его мнению, право претендовать на место в его либеральной галерее? Единственным представителем царствующего дома среди персонажей книги оказался вел. кн. Константин Николаевич. Так, может быть, и вел. кн. Елена Павловна могла претендовать на соседство со своим родственником? Если нашлось место для представителей правительственного либерализма ХIХ в., то почему эта линия не заканчивается, скажем, С.Ю. Витте и П.А. Столыпиным? Эти вопросы, к сожалению, остаются без ответа.

Есть одна видная фигура, помещение которой в либеральный ряд, опять-таки вызывает возражения. Это – И.С. Аксаков. Он встроен был туда еще в первом издании книги. В моем отклике на очерк Д.И. Олейникова о завершителе классического славянофильства это решение было названо «заблуждением». Разумеется, выставлялись, как казалось, веские контраргументы. В третьем издании аксаковский портрет, принадлежащий тому же автору, воспроизводится в редакции 2004 г. Такому «консерватизму» в отношении Аксакова со стороны автора и составителя невозможно найти оправдание. Ведь во временном промежутке 2004 – 2018 гг. в аксаковской историографии произошли серьезные сдвиги.

В самом конце 2010 г. журнал «Политические исследования (Полис)» провел «круглый стол» на тему «Российский либерализм и христианские ценности», в ходе которого не раз звучало имя И.С. Аксакова (Полис. 2011. №3. С.122-140). В 2011г. появилась книга А.А. Кара-Мурзы и О.А. Жуковой «Свобода и Вера. Христианский либерализм в российской политической культуре», где Аксакову отведена специальная глава, и он фигурирует как основоположник этого течения в русском либерализме. Наконец, увидела свет написанная А.А. Теслей первая биография И.С. Аксакова [Тесля, 2015], еще раз заострившая проблему его отношения к либерализму и вызвавшая неоднозначные отклики [Китаев, 2015].

Здесь не место обсуждать степень убедительности доводов А.А.Кара-Мурзы и О.А.Жуковой в пользу обновления взгляда на либерализм Ивана Аксакова. Единственное, что хотелось бы знать: почему целая линейка «христианских либералов» (от В.А.Караулова и М.А.Стаховича до В.В. Вейдле и Г.П. Федотова), выстраивающаяся в книге, не имеет начала в лице Аксакова? В очерке Д.И. Олейникова  ни слова не сказано о религиозном компоненте в его идейной позиции.

В ходе «круглого стола» в «Полисе»» В.К. Кантор, оппонируя А.А. Мурзе, уверенно связал начало христианского либерализма в России с творчеством В.С. Соловьева. Это мнение представляется более близким к истине, если помнить о факте активного участия мыслителя в либеральном «Вестнике Европы» 1890-х гг. Но очерку о Соловьеве почему-то вообще не нашлось места в двухтомнике.

        Мои прежние сомнения относительно либеральной «прописки» не только И.С.Аксакова, но и А.В.Никитенко, А.А.Краевского, В.О. Ключевского, портреты которых воспроизводятся в третьем издании, остаются непоколебленными. С большим основанием на их места могли бы претендовать, как мне кажется, П.В.Анненков, видные либеральные публицисты 1870 – 1890 гг. Л.А. Полонский, Ю.А. Россель, Л.З. Слонимский. Была возможность расширить круг эмигрантских персоналий включением в него М.М. Карповича и А.Д. Шмемана.

         Решение такой сложной задачи, как персонификация истории российского либерализма, требовало от руководителя проекта выработки четких критериев, соответствие которым давало мыслителю или политику место в портретной галерее, ее предысторической и собственно исторической частях. Одновременно могли быть оговорены исключения, принимавшиеся по тем или иным соображениям. Но ни в одном из трех кратких предисловий А.А. Кара-Мурза не высказался на этот счет. Сделай он это – сразу бы исчезла значительная часть причин полемизировать с ним.

         Нужна была, конечно, и концептуализация богатейшего, но все-таки не связанного в достаточной мере «эмпирического» материала. Она придала бы биографической мозаике необходимую цельность. Читатель, независимо от степени его подготовленности, был бы благодарен составителю за пусть в чем-то гипотетическую периодизацию истории либерализма в России, характеристику тех качественных изменений, которые претерпела отечественная либеральная мысль в процессе своего развития. Словом, вступительная статья просилась в начало двухтомника. Кстати, в ней могло найтись место поразмышлять над причинами очевидной интеллектуальной и политической слабости либерализма в России рубежа ХХ – ХХI вв. Сколь бы значимы и привлекательны ни были сами по себе фигуры А.Д. Сахарова и Ю.А. Левады, которыми завершается портретный ряд, видеть в их идеях и деятельности самые последние страницы истории российского либерализма – позиция весьма спорная.

         Как же уживаются между собой три ипостаси А.А. Кара-Мурзы – автор-исследователь, политик-идеолог либеральной ориентации и редактор-составитель антологии?   Уже было отмечено, что между вторым и третьим изданиями книги он совершал исследовательский и идейный разворот в сторону консервативного и христианского либерализма, все более убеждаясь в том, что именно этот тип мышления и деятельности единственно органичен и перспективен для современной России. Отсюда особый интерес к М.А. Стаховичу и В.А. Караулову. Но примечательно и то, что статьи о двух других значительных христианских (по версии Кара-Мурзы) либералах − И.С. Аксакове и П.Б. Струве − написаны авторами, в которых невозможно рассмотреть полных идейных союзников составителя. Таким образом, можно говорить о терпимости Кара-Мурзы к иному, нежели свое собственное, видению тех или иных проблем истории русского либерализма. Это свойство его редакторской позиции и позволило, как мне кажется, собрать в проекте большую группу ведущих исследователей российской политической мысли.

         Почти трехкратное увеличение населенности третьего издания (в сравнении с первым), появление в либеральной галерее таких хрестоматийных для истории общественной мысли в России фигур, как Карамзин и Герцен, − факты, смысл которых трудно уложить в сугубо научный контекст. В этом количественном росте определенно проглядывает желание идеолога и пропагандиста А.А. Кара-Мурзы сделать либеральную традицию более весомой и привлекательней в глазах читателя, находящегося перед идейным выбором.  Сохранить в данной ситуации научную безупречность вряд ли возможно.

         Сколь бы ни были спорны те или иные решения, предложенные в этой книге, она займет место в одном ряду с новейшей отечественной энциклопедией по истории русского либерализма, будет востребованным пособием в изучении этого направления общественной мысли в России.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

 

Егоров Б.Ф. Эволюция русского либерализма в ХIХ веке: от Карамзина до Чичерина // Из истории русской культуры. Т.V (ХIХ век). М., 1996 («Языки русской культуры»).

Кантор В.К. Христианский либерализм и народное двоеверие // Российский либерализм и христианские ценности (материалы круглого стола) // Политические исследования (Полис). 2011. №3.

Кара-Мурза А.А., Жукова О.А. Свобода и Вера. Христианский либерализм в российской политической культуре. М., 2011.

Кара-Мурза А.А. Был ли Карамзин либералом? (К 250-летию со дня рождения) // Политическая концептология. 2016. №3.

Кизеветтер А.А. Исторические очерки. М., 2006.

Китаев В.А. Сколько лиц у русского либерализма? // Освободительное движение в России: межвузовский сборник научных трудов. Вып. 22. Саратов:Изд-во Сарат. ун-та, 2007.

Китаев В.А. Рец. на кн.: Тесля А.А. Последний из «отцов»: биография Ивана Аксакова. СПб., 2015 // Историческая экспертиза. 2015. № 2(3).

Малиа Мартин. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812 – 1855. М., 2010.

Струве П.Б. Patriotika: Политика, культура, религия, социализм. М., 1997.

Струве П.Б. Дневник политика (1925 – 1935). М., 2004.

Тесля А.А. Последний из «отцов»: Биография Ивана Аксакова. СПб., 2015.      

 

 

231