Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Хирш М., Спитцер Л. Скромные шаги по возмещению: из невостребованного наследия Холокоста в Румынии

 

Abstract: What does it mean to survive or to inherit traumatic events that have failed to be worked through a longue durée of many decades? Our essay focuses on historical catastrophes that have been forgotten or denied and eluded the assumption of responsibility, judicial recognition, or acknowledgment by both national and transnational bodies. We look specifically at the work and the reception of one unknown very young writer and her poetic testimony, in the context of other artists who were deported to Transnistria, an area that was annexed by Romania during the Second World War and became a “forgotten cemetery” in which hundreds of thousands of Jews, Roma, and political prisoners perished. Yet, just as Transnistria’s history fails to fit common conceptions of Holocaust persecution and murder, much of the vibrant intellectual and artistic activity that took place in its ghettos and camps also largely fails to fit the paradigms of Holocaust art or literature. Transnistria’s artists from the wartime era, both visual and literary, remain little known. Our research into their work aims to illuminate this little-known chapter of Holocaust history, while also asking larger questions about possibilities of repair and redress in the aftermath, and the needs of those of us in the postmemorial generation who inherit these painful histories.

 

Keywords: Romanian Holocaust, Transnistria, children’s concentration camp poetry, postmemory, repair, redress, reparative reading

 

Резюме: Что значить пережить или унаследовать травматические события, которые остаются не проработанными в течении многих десятилетий? Наше эссе посвящено историческим катастрофам, которые были забыты или отрицались и не рассматриваются национальными и международными органами с точки зрения ответственности и юридического признания. В центре внимания находится поэтическое наследие очень юного автора, которое рассматривается в контексте других деятелей искусства, депортированных в Транснистрию. Этот регион был аннексирован Румынией в годы Второй мировой войны и стал «забытым кладбищем», где погибли сотни тысяч евреев, цыган и политических заключенных. Подобно тому как Транснистрия до сих пор не включена в общепринятые концепции преследований и истребления в ходе Холокоста, интеллектуальное и художественное творчество, осуществлявшееся в лагерях и гетто данного региона, до сих пор находится за пределами парадигмы литературы и искусства Холокоста. Художники и писатели, заключенные в лагеря и гетто Транснистрии все еще малоизвестны. Наше исследование стремится пролить свет на эту малоизвестную главу истории Холокоста. Вместе с тем ставятся более широкие вопросы о возможностях последующего возмещения и нуждах тех представителей поколений пост-памяти, кто наследует эти болезненные истории.

 

Ключевые слова: Холокост в Румынии, Транснистрия, детская поэзия в концлагере, пост-память, возмещение, восстановление, восстанавливающее чтение.

 

Первая публикация: Marianne Hirsch & Leo Spitzer. Small Acts of Repair: The Unclaimed Legacy of the Romanian Holocaust // Journal of Literature and Trauma Studies (The special issue “Figurations of Postmemory”), Vol. 4, Nos. 1-2 Spring/Fall 2015, pp. 13-42.

 

Марианна Хирш (Marianne Hirsch), профессор Колумбийского университета, mh2349@columbia.edu

 

Лео Спитцер (Leo Spitzer), профессор Дартмутского колледжа, poldispitzer@gmail.com>

 

Невостребованное наследие

 

Несколько лет назад в Венской библиотеке в Лондоне у нас была запланирована беседа о Черновицах – заметном восточноевропейском городе, который был провинциальным центром Габсбургской империи, и в котором проживало значительное число немецкоязычных сильно ассимилированных евреев. К тому времени только вышла написанная нами книга о том, как этот город продолжает жить в еврейской памяти (Hirsch and Spitzer, Ghosts of Home). За несколько недель до беседы мы получили пакет от д-ра Гарри Джарвиса из английского Борнмута, который собирался принять в ней участие. В пакете содержалась небольшая подборка статей о Черновицах, которые он написал для еврейского генеалогического журнала.

Несмотря, что д-ру Джарвису тогда было уже далеко за восемьдесят, он настойчиво стремился поговорить с нами. Он писал, что прочел нашу книгу и хочет показать нам несколько важных для него вещей.

 

 

После того как мы встретились с д-ром Джарвисом и узнали с какими разочарованиями он столкнулся, пытаясь поведать различным частным лицам и представителям организаций, что пережила его семья в годы войны, мы поняли почему он с таким нетерпением ищет внимательных слушателей. Д-р Джарвис (чье настоящее имя было Яслович) родился и вырос в Черновцах (таким образом Черновицы были переименованы в годы румынского правления), но покинул город в 1930-х, в период нараставшей антисемитской кампании в Румынии, и уехал изучать медицину в Англию. Его родители и десятилетняя сестра Соня остались в Черновцах. В ходе массовой кампании «этнических чисток», проводимых фашистскими властями Румынии, отец, мать и сестра были депортированы на восток в регион, получивший наименование Транснистрия. Им довелось выжить в жутких условиях гетто и концентрационных лагерей Транснистрии. В начале 1944 они сумели покинуть Тираспольское гетто и перебраться в Бухарест. Там отец Гарри вскоре умер от туберкулеза, которым заразился в концлагере, а Соня по иронии судьбы стала «побочной жертвой» авиации Союзников, бомбившей нефтехранилища неподалеку от румынской столицы. Ей едва исполнилось семнадцать.

 

Рис. 1. Соня Яслович с родителями (Черновцы, 1938)

 

После войны безутешная мать Джарвиса переехала к сыну в Лондон. Она привезла с собой семейные документы, которые удалось сохранить, в том числе папку стихотворений дочери, написанных в Транснистрии. Часть из них была иллюстрирована рисунками, которые она нарисовала незадолго до гибели. Понимая важность этих свидетельств, а также их возможные литературные и художественные достоинства, Гарри Джарвис в начале 50-х отправился в Израиль и передал их в только что учрежденный музей Холокоста Яд Вашем. Он надеялся, что музей сделает эти материалы достоянием публики и таким образом Соня Яслович будет запечатлена в памяти, а ее наследие сохранено. Кроме того, он надеялся, что его дар поможет пополнить фактами скудное в то время знание о Транснистрии и геноциде евреев в Румынии.

 

Из этого ничего не вышло. Хотя записи Сони Яслович были приняты на хранение, но они не привлекли внимания сотрудников Яд Вашем и даже сегодня их не удалось обнаружить в списках материалов музея, опубликованных на его веб-сайте. Расстроенный таким отношением Гарри Джарвис тем не менее не сдался и вплоть до своих последних дней передавал документы, статьи и книги, имеющие отношение к Черновицам, Транснистрии и испытаниям выпавшим тамошним евреям, которые он собирал годами, различным архивам, чаще всего не ведавшим об этой необычной истории геноцида и выживания. Джарвис встретился с нами, пребывая в тревожном состоянии по поводу того, что случится с доставшимся ему тяжким наследием, которое он будет способен хранить лишь недолгое оставшееся ему время. Его выросшие в Британии дети не проявляли интереса к прошлому черновицкой семьи. Поэтому он видел в нас представителей постпоколения, которые могут быть заинтересованы в восприятии, понимании и передаче истории, которая, он беспокоился, умрет вместе с ним. Он был особенно озабочен тем, чтобы стихи Сони попали к кому-то, обладающему литературной подготовкой, чтобы он «сделал с ними, что хочет». Чтобы они, даже если никогда не будут опубликованы, были прочитаны должным образом.

 

Стихи Сони Яслович, подаренные нам Гарри Джарвисом, с указанием делать с ними «что хотите» - это поручение, которое указывает, что он хотел, чтобы мы с ними что-то сделали, тронуло нас и одновременно поставило в нелегкое положение. Представители наших постпоколений, являющиеся наследниками травматических историй геноцида, часто получают наряду с ними подобные завещанные объекты – небольшие или объемные, рядовые или примечательные – и мы должны решать, что с ними делать (Hirsch and Spitzer, “Testimonial Objects”). Толстая папка, которую Гарри Джарвис передал нам, содержала лишь малую часть произведений очень юной девушки. Но они весьма примечательны. Написанные на немецком, румынском и французском языках во время пребывания в гетто и концлагерях Транснистрии (и, несомненно, перепечатанные и снабженные иллюстрациями в Бухаресте после освобождения) они в деталях воскрешают повседневную жизнь и рабский труд депортированных евреев. Они часто отмечены юмором и иронией, отражают глубокую тоску по дому и надежду на будущее.

 

Разумеется, поэтическая форма попавших к нам свидетельств породила у нас некоторые фантазии, связанные как с «открытием» неизвестного талантливого поэта, так и с невероятными обстоятельствами творческого сопротивления, проявленного личностью, чья краткая жизнь была оборвана насильственной смертью. Мы полагали, что Соня может стать второй Зельмой Меербаум-Айзингер. Эта выдающаяся юная поэтесса, отдаленная родственница Паула Целана умерла от тифа в восемнадцатилетнем возрасте в Михайловке, нацистском концлагере на восточном берегу Южного Буга, куда она была отправлена из Транснистрии. Томик из пятидесяти семи стихотворений, написанных Меербаум-Айзингер до ее депортации из Черновцов, был опубликован одновременно на ее родном немецком языке и в английском переводе. В последние годы ее поэтическое творчество не раз включалось в различные антологии, ее рассматривают как «вторую Анну Франк» (Meerbaum-Eisinger, Harvest of Blossoms; Ich bin in Sehnsucht). После десятилетий забвения Зельма Меербаум-Айзингер стала международной иконой. На ее бывшем доме установлена мемориальная доска, ее стихи положены на музыку и записаны «The World Quintet», ее биографии посвящены три пьесы, поставленные в Германии, ее именем названа молодежная немецкая премия, немецкие школьники посвятили ей множество стихотворений в рамках продолжающегося «Проекта Зельма», и, разумеется, очевидным примером «трансмедийной динамики» ее образа стала страница в Фейсбуке со множеством «друзей».

 

Мы задавались вопросом, желаем ли мы для Сони Яслович чего-либо подобного? Преувеличенное внимание к Зельме Меербаум-Айзингер и ее поэзии со стороны постпоколений нельзя считать уникальным явлением, но будет подобное внимание приемлемой реакцией на стихи Сони Яслович в контексте ее трагически оборвавшейся жизни и неизвестности, в которой она пребывала столь долгое время? Будет ли справедлив такой ответ постпамяти в отношении жизни и творчества юных художников, которые подобно Соне и Зельме испытали столь же травматический опыт? Озабоченность, которую Гарри Джарвис передал нам вместе с папкой стихов его сестры, была без сомнения связана с огромными геополитическими переменами, случившимися много лет спустя Второй мировой войны. Каким образом история и поэзия Сони Яслович могут быть понятны в контексте, когда передача памяти оборвана изменением государственных границ и политических ориентаций, оспариванием, стиранием и забыванием историй вроде Транснистрии? Каким образом постпоколения, даже задумавшиеся о необходимости поддержать усилия людей подобных Джарвису, стремящихся увековечить память о невосполнимой потере любимых людей посреди смертоносных полей Холокоста, могут противостоять чрезвычайно ограниченным возможностям возмещения ущерба, которые сохранились спустя десятилетия отрицания и забвения?

 

 

  1. Возмещающие подходы

 

В наиболее общем смысле возмещение ущерба (reparation) является этико-политическим и юридическим термином и состоит из официального признания несправедливости, а также из соглашения о компенсации, которое часто, но не всегда подразумевает денежное вознаграждение (Torpey, Making Whole; Politics and the Past). Но возмещение (repair) это также ключевой термин психоанализа, особенно важный для теории объектных отношений. Эта теория возникла в результате пересмотра наследия Фрейда, который осуществила Мелани Кляйн в своих пионерских исследованиях по детской психологии. В ранних работах 1920-х годов Кляйн использовала это понятие применительно к масштабному ущербу и экономическим бедствиям, порожденным Первой мировой войной. Но к середине 1930-х годов она, опираясь на свои исследования детской психологии, употребляла термин «возмещение» прежде всего при описании внутренних психических процессов восстановления, обеспечивающего, как интеллектуальное и психологическое развитие здорового ребенка (и впоследствии взрослого), так и способность к адекватному восприятию реальности (Klein, “Love, Guilt, and Reparation”). Возмещение возникает в результате двойственного отношения ребенка к матери как кормящего объекта любви и как не-всегда-присутствующего или доступного враждебного объекта, изводящего ребенка голодом и лишениями, которые порождают приступы недоверия и негодования, а также фантазии агрессии и травмы. Возмещение, позволяющее преодолеть последствия этих деструктивных и исполненных ненавистью импульсов фантазии, предоставляет ребенку возможность восстановить представление о матери как любящем, благотворном и кормящем объекте. Кляйн говорит об этом следующими словами: «Глубинное побуждение принести жертву, чтобы помочь исправить любимых людей, которые, согласно фантазиям, вредят и разрушают» (“Love, Guilt, and Reparation” 311).

 

Кляйн доказывает, что сценарий возмещения тесно связан со вторым внутренним психическим процессом - скорбью, которая позволяет ребенку «перерабатывать в своем сознании чувство утраты, порожденное реальными несовершенствами матери» (Likierman 107). Скорбь сама по себе является средством возмещения, пытающимся воссоздать свой объект (wiederherstellen) и снова сделать его хорошим(wiedergutmachen). Этот процесс, утверждает Кляйн, должен быть предпринят даже в тех случаях, когда он не способен адекватно преодолеть последствия травмы или утраты. Фантазия восстановления утраченного или поврежденного объекта осложняется беспорядочными, запутанными, неконтролируемыми и противоречивыми чувствами: вины, несоответствия и разочарования, а также, что особенно тревожно, двойственностью и неспособностью вынести эти переживания. Согласно понятиям психоанализа, скорбь и возмещение - это не только вопросы внутренней проработки, они неминуемо приводят к внешним действиям (Klein, “Mourning”).

 

Продуктивные формулировки Кляйн по поводу травмы и психологических потребностей в возмещении и скорби существенно повлияли на политические и юридические требования компенсации. Со времен Второй мировой войны, как, например, доказывает историк Линн Хант, в дискурсе прав человека присутствуют подобные требования, основанные на «эмоциональных побуждениях», которые проистекают из психологической потребности в возмещении. Они используются столь же часто, как и доводы, которые поддерживаются доводами «разума». Такова ее сжатая характеристика общепринятых в данных случаях формулировок (Hunt 26). Кляйнианская психология также позволяет оценить психические сложности того, что значит пережить самому или унаследовать, пусть непрямо, травматические события, которые не признаны и не проработаны на протяжении десятилетий, другими словами, оценить психические сложности того, что значит жить с непогребенным покойником. Что делать если нет официального органа – ни государственного, ни иного национального или международного института, для того чтобы признать или учесть политические или юридические претензии? Что делать если отрицание и забвение продолжаются? Как постпоколения могут скорбеть? И как без возможности скорбеть они вообще могут начинать поиски возмещения?

 

 

Исследователь права Марта Миноу предлагает обнадеживающий ответ. В ее книге «Между местью и прощением» доказывается, что прямые жертвы и лица, пережившие массовое насилие и исторические травмы, могут начать заявлять о своих личных потребностях в возмещении ущерба, во-первых, с того, что им будет предоставлена возможность «рассказывать [свои] истории и быть выслушанными без скептицизма», во-вторых, с «обязательства создать связный, пусть сложный, нарратив о травме всей нации и умножить источники и способы высказывания о связанных с ней насилиях» (Minow 58). Их сочетание взаимно усиливает друг друга: каждая индивидуальная история снабжает общую историю новыми деталями, придает ей глубину и нюансы. В свою очередь включение в широкий контекст общей исторической матрицы усиливает и придает расширительное значение индивидуальным историям. Призраки все еще непроработанных историй преследуют постпоколения, которые уверены, что в качестве исторического возмещения их, прежде всего, должны внимательно выслушать.

 

Ради подобного скромного акта восстановления исторической и, в данном случае литературной, справедливости, частная история Сони Яслович и малоизвестная история лагерей и гетто Транснистрии должны рассказываться вместе и сопровождаться чтением, переводом и публикацией стихов Сони, а также осмыслением обстоятельств, которые привели к их написанию. Разумеется, знание исторических условий, в которых эти стихи были созданы, может повлиять и, возможно, даже усилить впечатление от прочтения: ценность свидетельства в данном случае важнее литературных изъянов. Не следует забывать, что стихи Сони Яслович принадлежат чрезвычайно юной девушке, чье школьное образование окончилось в возрасте двенадцати или тринадцати лет. Это подростковое творчество подобно литературным текстам и рисункам других детей и подростков, безжалостно лишенных свободы в условиях гетто и лагерей. Если бы Соня не погибла и продолжала писать стихи, она вероятно была бы смущена тем, что ее отождествляют с ее юношескими произведениями.

 

 

Сложная психическая работа по возмещению, предложенная Мелани Кляйн, требует от нас – представителей постпоколения проанализировать наши собственные мотивы и цели, потребности и желания, прежде чем мы попытаемся рассказать эту историю и заявить права на это невостребованное наследство. Необходимо остерегаться от проекции на детские высказывания того времени наших нынешних страхов и фантазий по поводу собственной уязвимости, наших потребностей в искренности и аутентичности. Особенно следует остерегаться ловушек, которые подстерегают любую попытку политического и литературного возмещения в ситуации, когда политическое и юридическое признание и возмещение ущерба практически отсутствуют в общественном сознании. Данный подход к возмещению через скромные поступки, созвучные скромным требованиям, предлагает целый набор открытий в сфере исследований памяти. Он, также, выступает ответом на уязвимость личных и семейных архивов, которые выходят на свет благодаря встречам, подобным нашему короткому знакомству с Гарри Джарвисом. Таким способом можно мобилизовать подобные архивы на воскрешение и наделение личными чертами таких забытых историй, как Транснистрия. Это требует от нас выхода за пределы национальных и даже транснациональных рамок, в которых культурная память исследовалась до сих пор, и сосредоточиться на локальных историях, их динамике и смысле, а также их пространственно-временных связях с другими частными историями.

 

 

  1. Забытое кладбище

 

Запоздалое открытие творчества Зельмы Меербаум-Айзингер, а также тщетность попыток Гарри Джарвиса добиться признания стихов его сестры Сони, могут, если не прямо, то частично, объясняться особенностями депортации и геноцида евреев, осуществленными румынской администрацией (Carp). Значительная часть этой истории не была включена в ту парадигму депортации, геттоизации и истребления, которая сформировалась в ходе исследований Холокоста. Одной из причин отсутствия Румынии в транснациональном мастер-нарративе Холокоста стала концентрация внимания на преступлениях германского нацизма, на гетто, концентрационных лагерях и лагерях уничтожения, созданных нацистами в Центральной Европе и, особенно, в оккупированной Польше. Аушвиц, Треблинка, Лодзинское и Варшавское гетто были и до сих остаются главными символами злодеяний геноцида. Это представление влияло даже на сотрудников и руководителей мемориалов Холокоста и исследовательских институтов, занимающихся этой проблемой. Например, перед тем как Американский мемориальный музей Холокоста с опозданием согласился в 1998 году поместить Транснистрию в качестве одного из мест убийства на стене Зала поминовения, директор музея Уолтер Райх следующим образом объяснял предыдущие отказы музея сделать это: «Мы не можем указать название каждого местечка» (Gold, “How Transnistria”). Ошибочное отнесение Транснистрии к местечку (shtetl) отражает неведение, широко распространенное в обществе и в академической среде, в отношении обширного региона, управлявшегося румынской администрацией, где за три года погибли около трехсот тысяч евреев и цыган.  

 

События, происходившие в Румынии в последние месяцы Второй мировой войны и в годы коммунистического правления во время Холодной войны, также объясняют отсутствие этой страны в общей истории Холокоста. Фашистская Румыния была верным союзником нацистской Германии накануне и в первые три года после вторжения Германии в Советский Союз. Сотни тысяч румынских солдат сражались бок о бок с немецкими войсками. Это больше, чем общая численность войск всех остальных союзников Германии, принимавших участие в боевых действиях на Восточном фронте. Результатом этого союза стали огромные военные и экономические потери. Примерно 370 тысяч румынских солдат погибли в боях либо пропали без вести, десятки тысяч были ранены. Многие были разочарованы в своих лидерах, что придало смелости оппонентам фашистского режима. В конце августа 1944 за восемь месяцев до окончания войны в Европе произошел государственный переворот, возглавленный королем Михаем и поддержанный коммунистами и офицерами нелояльными режиму маршала Иона Антонеску. Румыния разорвала союз со странами Оси и перешла на сторону Союзников (Axworthy, Scafes, and Craciunoiu).

 

После войны власть в Румынии перешла к левым. Было организовано два Народных трибунала (в Бухаресте и в Клуже) над подозреваемыми в военных преступлениях и в жестоком обращении с населением. В ходе Бухарестского трибунала прокуратура предоставила документы о депортации евреев в Транснистрию, также были собраны показания обвиняемых, но не их жертв. Но в отличие от Нюрнбергского процесса и процессов над членами СС, которые последовали после поражения нацистской Германии, материалы румынских процессов не были опубликованы и доступ к ним был затруднен. В «Финальном докладе Международной комиссии по расследованию Холокоста в Румынии» указывается, что решения Народных трибуналов отражают жестокую борьбу, развернувшуюся в послевоенной Румынии, «между так называемым национальным лагерем и коммунистами, поддерживаемыми советской армией» (ICHR). Многие румыны «рассматривали эти судебные процессы как антинациональное действо, как попытку чужеземцев и их местных подручных взять реванш». Обращая внимание на «чужаков» и «чувство мести», повлиявшие на судебные процедуры, румынские националисты лишали легитимности решения трибуналов. Поэтому природа, размах и глубина преступлений фашистской эпохи в Румынии не были усвоены румынским коллективным сознанием (ICHR 314-315, 319).

 

Большинству осужденных трибуналами сроки наказания были уменьшены и почти все они были освобождены в результате амнистий 1950-х и начала 1960-х годов. Гораздо важнее, что после войны Транснистрия перестала быть румынской провинцией и регион был опять включен в состав украинской части Советского Союза. В связи с этим вопрос об ответственности за то, что здесь происходило в начале 1940-х исчез из сознания тех румын, которые не были подвергнуты судебному преследованию. В тоже время для многих выживших еврейских и нееврейских жертв депортации и ужасного насилия, а также для их родственников и потомков, страдания времен войны оставались незаживающей раной. Нежелание румын придать полной гласности историю Транснистрии в сочетании с уменьшением сроков наказания для осужденных преступников являлись для евреев горьким сигналом того, что ни историческое, ни юридическое расследование этих преступлений невозможно.

 

В 2003 румынский президент Ион Илиеску был вынужден, в связи с международным возмущением по поводу заявления его правительства, что «в пределах румынских границ в период 1940 – 1945 не было никакого Холокоста», согласиться на созыв международной комиссии под председательством нобелевского лауреата писателя Эли Визеля для исследования истории страны в годы войны. Международная комиссия по расследованию Холокоста в Румынии выпустила свой доклад в ноябре 2004 (опубликован в 2005), в котором приводятся неоспоримые свидетельства виновности румын. Президент Илиеску стремился к приему своей страны в состав Евросоюза. Поэтому он отказался от своего прежнего отрицания и положительно оценил результаты работы комиссии. Он заявил, что «молодые поколения обязаны знать и понимать всю правду» о «темных страницах истории нашей страны». При этом он мало что сделал, чтобы внести изменения в учебные планы для изучения того, как Румыния участвовала в преступлениях Холокоста (Iliescu, Oct. 12, 2004). Более того, накануне истечения срока своих президентских полномочий Илиеску в ноябре 2004 вручил Государственную премию за верную службу стране отрицателю Холокоста Георге Бузату и наградил высшим государственным орденом лидера ультраправой партии Великая Румыния, убежденного антисемита Корнелиу Вадима Тудора. Позже при президентах Траяне Бэсеску и Клаусе Йоханнисе в Бухаресте был построен Мемориал Холокоста и учрежден государственный Институт исследований Холокоста. В ряде румынских университетов в курсах еврейской истории и Холокоста действительно рассматривается участие Румынии в преследованиях, депортациях и массовых убийствах евреев, цыган и других в годы войны. Но начальная и средняя школа в этом отношении сильно отстает от университетов. В стране широко распространены отрицание Холкоста и нежелание признавать участие Румынии в этих преступлениях (Weinbaum).

 

Кроме того, лагеря и гетто, располагавшиеся на территории бывшей Транснистрии, большей частью пребывают в безвестности. За исключением таких заметных городов, как Могилев-Подольский и Бершадь, еврейские кладбища заброшены, места массовых захоронений не отмечены, количество памятных знаков невелико. В результате большинство местных жителей не имеют представления о происходивших здесь насилиях и убийствах. Приезжая сюда, выжившие жертвы и их потомки далеко не всегда могут найти места лагерей, гетто и массовых погребений. Такое забвение усугубляет скорбь, а истекшие десятилетия оставляют мало надежды на возможность политической и юридической компенсации.

 

Необходимо отметить, что сведения о румынском Холокосте появились вскоре после войны благодаря неофициальным свидетельствам очевидцев и выживших жертв. Например, Ханна Арендт в своей книге «Эйхман в Иерусалиме» (1963), на основании этих свидетельств определила специфику Холокоста в Румынии как «бойню в прямом смысле слова» (Arendt 191-92). Но основная часть архивных документов об этом стала доступна только после румынской революции в декабре 1989, а также последующего открытия архивов в Восточной Европе в результате краха Советского Союза. Доступ к этим архивам позволил изменить долговременные представления о германо-польском ядре Холокоста, его границах и масштабах. Новая многотомная энциклопедия, щпубликованная Американским мемориальным музеем Холокоста, включила материалы из прежде закрытых советских и восточногерманских архивов, которые позволили расширить число нацистских и фашистских лагерей и гетто военного периода до 42 500, включая сотни на территории Великой Румынии. Это значительное расширение карты преступлений неминуемо приведет к серьезным переменам в общественном сознании. Но даже в рамках этой расширенной истории Холокоста роль Транснистрии выяснена еще далеко не полностью.

 

 

  1. Транснистрия: место свалки

  

Рис. 2. Румыния с Транснистрией, 1941-42 (На основе карт из Американского мемориального музея Холокоста)

 

В конце августа 1941 Адольф Гитлер подписал соглашение с румынским «кондукэтором» маршалом Ионом Антонеску, согласно которому Румыния в качестве вознаграждения за союз с нацистской Германией в войне против СССР получила контроль над территорией площадью примерно 65 тыс. кв. км. между Днестром и Бугом, между побережьем Черного моря и рекой Лядова. Название Транснистрия возникло благодаря расположению этой территории «за Днестром [trans Nistru]» (Ancel, Transnistria I 17-20). По соглашению, заключенному в Тигине (Бендерах), Германия имела право размещать на этой территории морские и воздушные военные базы, а также осуществлять «специальные операции», в результате которых примерно третья часть из 300 000 местных евреев были уничтожены в первые месяцы германского вторжения в Советский Союз силами Айнзацгруппы «Д», мобильных отрядов смерти СС, 11-й германской, 3-й и 4-й румынских армий (Ancel, “The Romanian Way” 19-20). В соглашении специально не оговаривалось, что часть «спецопераций» германских войск будет осуществляться в сотрудничестве с частными строительными компаниями Тодт и Август Дорман. С этой целью из-за Буга с территории Украины, оккупированной Германией, будут осуществляться периодические рейды для «рекрутирования» евреев на принудительные работы по строительству стратегических дорог и мостов. Но румынские власти не были обеспокоены германскими вторжениями в Транснистрию, более того приветствовали их, поскольку они соответствовали планам маршала Антонеску: удержать и включить новую провинцию в состав Великой румынской империи, после победы держав Оси над Советским Союзом переселить в нее этнических румын и выселить всех евреев и цыган. На практике германские военные рейды, хотя и были чрезвычайно эффективны в осуществлении убийств, не приобрели достаточного размаха, чтобы уничтожить все еврейское население провинции, особенно после решения румынских властей выслать сюда сотни тысяч евреев из отвоеванных Бессарабии и Северной Буковины (Ancel, “The Romanian Way”; Transnistria I 17-19). Изначально подразумевалось, что евреи, выжившие в результате жестоких депортаций, будут отправлены за Буг на территорию контролируемой Германией Украины для «спецобработки», таким эвфемизмом нацисты обозначали уничтожение (Yad Vashem). В этом плане Транснистрия рассматривалась в качестве не более чем временного «места содержания» депортированных евреев – «места свалки».

 

В ожидании отправки евреев за Буг, которая согласно соглашениям, заключенным в Тигине, могла быть осуществлена только «после окончания военных действий», румынские власти создали в Транснистрии десятки временных гетто и множество небольших концентрационных лагерей. Лагеря, обычно обнесенные колючей проволокой и охраняемые румынскими жандармами и украинскими вспомогательными подразделениями, располагались в заброшенных домах, амбарах, конюшнях и свинарниках на окраинах сел, в то время как для гетто отводились специальные улицы в городах и предместьях. Помещенные туда люди страдали от скученности, антисанитарии, недостатка пищи и питьевой воды, жестоких морозов (зимой 1941-42 в Восточной Европе были зарегистрированы рекордно низкие температуры). Вызванные этим болезни и эпидемии привели к массовой смертности.

 

В отличии от нацистских лагерей в Германии, Австрии, Латвии, Литве, в оккупированной Польше и на восточном берегу Буга в оккупированной Украине, которые были организованы и управлялись как часть централизованной плановой системы, румынские лагеря были устроены в порядке импровизации. Румынские лагеря, чье назначение соответствовало терминологии, использовавшейся в нацистской сети (различались лагеря «содержания», «интернирования, «политические», «трудовые» и даже «смерти»), создавались и управлялись без стратегического плана. Поэтому различия между отдельными лагерями были большими, чем различия между лагерями и такими наиболее суровыми гетто, как Шпиков и Тульчин (Golbert 218-21).

 

Методы убийства также сильно отличались от практики уничтожения в нацистских лагерях на территории Польши. Даже в самых страшных лагерях Транснистрии отсутствовали газовые фургоны и камеры, а также печи. Но децентрализованные, «неформальные» способы убийства были чрезвычайно жестокими. Они включали: массовый голод, лишение воды, насильственные переходы и перемещения, отравление вредной для здоровья пищей, лишение крыши над головой, морозы и эпидемические болезни, а также расстрелы и сожжения (Carmelly; Shachan; USC Shoah Foundation).

 

Карьера де Пятрэ (Каменный карьер – рум.), маленький концентрационный (трудовой) лагерь, куда Соня Яслович и ее родители были заключены до их перемещения в Тираспольское гетто и эвакуации в конце войны в Бухарест, располагалось в пятнадцати километрах от Ладыжинского гетто на плато, возвышающемся над берегом Буга. Ранее там был гранитный карьер, который советские власти перед войной превратили в лагерь для преступников. Вначале румыны использовали Карьера де Пятрэ в качестве в буквальном смысле свалки для сотен евреев, депортированных из Черновицкой психиатрической больницы летом 1942. Часть несчастных пациентов сумела выжить, укрываясь в развалинах складов и помещений охраны, выпрашивая и воруя съестные припасы. К ним присоединились около 4000 тысяч евреев, депортированных из Бессарабии и Буковины, включая семью Яслович, мать и отца поэта Пауля Целана, Зельму Меербаум-Айзингер с ее родителями, и будущего психоаналитика и со-основателя «Видеоархива свидетельств о Холокосте Алана Фортунова» Дори Лауба с матерью. Им было сказано, что это пересыльный лагерь, из которого они будут отправлены на работу в различные места (“Klara and Dori L. Holocaust Testimony”; Schults and Timms 188, 194; Weissglas 31-39).

 

Хотя многие из евреев, отправленных в Карьера де Пятрэ, погибли здесь или поблизости - остатки пациентов психиатрической лечебницы были расстреляны в конце августа 1942 украинскими охранниками, работавшими на румын, - лагерь действительно был пересыльным пунктом, из которого депортированных отправляли большей частью в такие места, как Михайловка на восточном берегу Буга, где нацисты создали трудовой лагерь для обеспечения трудовой силой частных компаний, которые строили дороги и мосты для германской армии. Мы располагаем лишь разрозненной информацией о Соне Яслович и ее семье в этот период заключения. У нас нет свидетельств об их повседневной жизни, о том, как они выживали, где находили пищу и кров. Мы знаем только, что большинство заключенных регулярно отправлялись на принудительные сельскохозяйственные работы в окрестностях Карьера де Пятрэ. В отличие от многих товарищей по несчастью, Соне и ее семье посчастливилось избежать отправки на принудительные работы на территории, контролируемые Германией. Сонино стихотворение «Heimweh» («Тоска по отчему дому») передает ее стремление вернуться домой, мрачный взгляд на мир и, в завершающих строках, попытку развеять свой пессимизм.

 

 

Heimweh

 

In dieser steinern Natur

wird mein Herz zu Stein

Ich bin eine Verbannte nur

verurteilt zu Qual und Pein

 

In meinem Herzen ist eine Bucht

so tief und breit

Es ist eine grosse Sehnsucht

Und die Heimat ist so weit

 

Wenn ich an meine Heimat denke

fühle ich heisse Tränen fliessen

In mir tobt und zehrt das Heimweh

Und mein Herzblut will vergiessen

 

Verjagt von seiner Heimatsstätte

Von seinen Lieben, Hab und Gut

Mich drückt die schwere Verbannungskette

Geknechtet ist mein Lebensmut

 

Wenn mein Blick die Ferne streift dann sehe ich alles

Grau und schwer und ach—wie mich die Angst ergreift

Mein Herz erstirbt—wird tot und lehr

 

Doch weit in dieser grauen Ferne—

uns die Erlösung flammend winkt –

es leuchtet auf ein Hoffnungsfeuer!

Das zu neuer Kraft uns zwingt;

 

Und dieses spricht mit starker Stimme:

Ertraget euer schweres Sein,

denn nach jedem Sturmgewitter –

kommt doch wieder Sonnenschein.

 

Тоска по отчему дому

 

В этом каменистом краю

Мое сердце каменеет

Я изгнанница

Приговоренная к страданиям и боли

 

 

В моем сердце

Глубокий и широкий залив

Наполненный тоской

И отчий дом так далеко.

 

 

Когда я думаю о доме,

Чувствую, что текут горячие слезы

Во мне бушует тоска по дому

И моя кровь хочет выплеснутся вовне

 

Оторванная от дома

От его любви и добра

И прикованная к изгнанию

Моя жизнь порабощена

 

Когда мои глаза смотрят вдаль

Я вижу все серым и тяжелым

И меня охватывает страх

Мое сердце погибает – мертвеет и пустеет

 

Но в этой серой дали

Пылает спасение

С новой силой

Зажигает надежду

 

И она говорит громким голосом:

Вытерпите все тягости жизни

Потому что, после каждой бури

Появляется солнце.

  

Тот факт, что, несмотря на жуткие страдания, заметное меньшинство евреев, включая семью Яслович, сумели выжить в гетто и лагерях Транснистрии указывает на лазейки, которые существовали в режиме заключения. Те самые качества, которые позволяли характеризовать румын в сравнении с немцами как неорганизованных, непредусмотрительных, хаотичных и продажных, предоставляли депортированным и заключенным в лагеря и гетто евреям некоторые возможности выменивать продукты питания, покупать расположение тюремщиков, общаться и даже организовываться для сопротивления и выживания. Это особенно справедливо для периода после февраля 1943, когда, в результате поражения Германии под Сталинградом и огромных потерь Румынии на Восточном фронте, была утрачена вера в непобедимость Германии. Некоторые румынские чиновники, стремясь не попасть под суд после победы союзников, начали в какой-то мере улучшать обращение с узниками. К весне 1943 евреям Транснистрии стало легче выменивать пищу, приобретать благорасположение, общаться и организовываться. Для некоторых даже стало возможным писать в дневниках о событиях и чувствах, сочинять лагерные песни, рисовать и гравировать. Это искусство очевидцев, хотя и значительно различающееся качеством, сохранилось, чтобы засвидетельствовать их опыт (Gall). Эти замечательные работы образуют широкий контекст для размышлений о Соне Яслович и ее поэтических произведениях.

 

Самым знаменитым представителем изобразительного искусства в Транснистрии был Арнольд Дагани, который впоследствии оказался в Англии и создал там значительное число выдающихся произведений. Дагани пережил двухлетнее заключение в смертоносном лагере Михайловка, выполняя художественные работы для нацистских офицеров. При этом он сумел запечатлеть в рисунках и акварелях свидетельства пребывания в Михайловке и в Бершадском гетто, куда сумел бежать с женой незадолго до того, как немцы уничтожили всех евреев, обреченных на рабский труд, на «своей» стороне Буга. Его рисунки свидетельствуют в каких условиях пребывали евреи в лагерях и гетто.

 

Рис. 3 Арнольд Дагани. Смерть Зельмы Меербаум-Айзингер в концлагере Михайловка (перо, бумага, 1942. Коллекция художественного музея Яд Вашем, Иерусалим, © Arnold Daghani Trust)

 

 

Рис. 4 и 4а Моше Лейбел и Илие. «Вапнярка, 1942-43 (Любезно предоставлены Давидом Кесслером).

 

Рис. 5 «Маленькая художественная книга из лагеря Вапнярки», посвященная д-ру Артуру Кесслеру, который установил опасные последствия, вызванные питанием заключенных lathyrus sativus (Любезно предоставлен Давидом Кесслером. Фото Лео Спитцера).

 

В концентрационном лагере Вапнярка, куда румыны отправляли лиц, «нежелательных» по якобы политическим мотивам (большинство из них были евреи), заключенные активно занимались разнообразной культурной деятельностью. Значительное число рисунков и акварелей свидетельствуют о болезнях, которые убивали многих узников. Румынские власти кормили заключенных «цыплячьим горохом» (чина посевная, lathyrus sativus), который атакует нервную систему, ведет к параличу, почечной недостаточности и даже смертельной агонии (Hirsch and Spitzer, Ghosts of Home 198-231). Художники - узники Вапнярки оставили неоценимые изобразительные свидетельства стадий развития этой болезни, вызванных ею потерь, и стремления к выживанию, которое двигало заключенными (рис. 6). Как и Соня Яслович они сочетали ужас с приметами надежды.

 

Рис. 6. Иллюстрации «Маленькой художественной книга из лагеря Вапнярки»

 

 

 

 

  1. Скромные шаги

 

Художественные произведения, созданные в Транснистрии – большинство из них до сих пор не включены в канон искусства и литературы о Холокосте – приводят к размышлениям о том, каким образом исторические нарративы, преломленные свидетельствами искусства, могут стать средствами возмещения. Произведения изобразительного искусства, сохранившиеся бегло записанные на месте фрагменты мемуаров, стихи, созданные Соней Яслович и другими авторами в лагерях и гетто, все это требует особых практик чтения, смотрения и слушания. Их детальное толкование должно сопротивляться героизации и искуплению, оно должно осуществляться в минорном ключе и в духе солидарности. Такие настройки устанавливают и расширяют концепт ответственности – не в виде обязательства, но просто способности отзываться (Minow, Between Vengeance and Forgiveness 118-47; “Surviving Victim Talk” 1442-45).

 

Как мы, удаленные во времени и пространстве, можем привнести этот дух в стихи Сони Яслович? Мы можем увидеть и прочесть их, стараясь связать неприметные индивидуальные истории с более широкой групповой и национальной историей. Мы пытаемся оживить истории молодых художников, подобных Соне Яслович, и тем самым противостоять отнесению их к числу неприметных деталей исторического фона. Мы пытаемся сохранить ткань ее жизни, тембр ее голоса, остроту ее юмора на основании того, что от нее осталось – нескольких фотографий и рисунков, немногих поэтических строчек. Но что еще мы способны сделать? Должны ли мы заполнить пробелы, вообразить, то что не в состоянии знать, или мы должны привлечь внимание к лакунам, подчеркивая неисполнимость желания их устранить? Предложенное Ив Кософски-Сэджвик понятие «восстановительного чтения» может быть полезным в попытке «востребовать» наследие, подобное оставшемуся от Сони Яслович. В противоположность параноидальному чтению, которое ориентируется на уже предопределенный финал, восстановительное чтение открыто сюрпризам, случайностям, альтернативным точкам зрения. В такой перспективе можно, в терминах Сэджвик, допустить возможность того, что «прошлое <…> не обязательно должно было идти тем путем, каким оно пошло на самом деле» (Sedgwick 146). Какие возможности открывает перед нами восстановительное чтение стихов Сони Яслович?

 

Все сохранившиеся стихи Сони Яслович были написаны в период пребывания в Транснистрии, в начале в Карьера де Пятрэ, затем в Тираспольском гетто. Возможно, что она писала стихи и до депортации, но они не были обнаружены. Использование, хотя с неравным мастерством, различных языков - немецкого, румынского и французского (точнее «румыно-французского») - свидетельствует о богатой мультикультурности черновицких евреев, среди которых она воспитывалась. Эти стихи показывают, что Соня пыталась сохранить свою среду, несмотря на то, что она и ее обитатели были уничтожены. Мультикультурность и многоязычие ее стихов, не позволяют вписать их в определенную национальную литературную традицию, что затрудняет их публикацию и признание. В связи с этим необходимо отметить, что нам удалось разместить часть ее произведений в переводе на французский в посвященном Транснистрии специальном выпуске «Le Horreur oubliée» (Забытый ужас) журнала «Revue de l’histoire de la Shoah» (Журнал истории Шоа). Ряд ее стихотворений на немецком и перевод на немецкий нескольких стихотворений, написанных на румынском, недавно появился в австрийском издании, носящем говорящее название «Zwischenwelt» (Потусторонний мир) (Ausleitner and Windsperger). Из-за нежелания Румынии принять на деле ответственность за убийства, совершенные в Транснистрии, ее стихи на румынском пока не находят готовности к публикации и прочтению в этой стране, хотя мы ищем возможности для этого.

 

Стихи Яслович, большей частью рифмованные, воспроизводят типичные поэтические образцы, популярные в Черновцах в межвоенный период, образцы той поэзии, которую она слышала дома и учила в школе. Но лингвистические различия в них значительны. Те, что обнаруживают ностальгию, страстное желание вернуться домой, а также стихи, наиболее наполненные аллюзиями, с наименьшим числом прямых отсылок к реальности, написаны на немецком, как мы уже видели на примере ее стихотворении «Heimweh» («Тоска по отчему дому»). Большинство стихотворений Яслович, в которых «документируются» свидетельства жизни в лагере и гетто, написаны на румынском. Румынский был официальным языком лагерей и гетто Транснистрии и для Сони Яслович он был наиболее подходящим, как для поэтических свидетельств, так и для общения с другими узниками. В то время как стихотворения на немецком изображают природные ландшафты, которые видятся сквозь слезы, вызванные бесчеловечным обращением, румынские стихи содержат портреты соузников и охранников, жалобы на наказания и тонко подмеченные детали состояний оптимизма и отчаяния. Чтение, которое сохраняет особенности этого многоязычия также препятствует их публикации на одном языке.        

 

Cântecul plecării

 

Termină cu visarea da da da

Scoateți din cap plecarea

Degeaba ai sperat, te-ai zbuciumat te-ai frământat

Și totul ai împachetat

 

 

Să-ți iei haine groase da da da

Să-ți dregi pe cele roase

Și să întorci pe dos tot ce-ai mai gros

Că-i timp ploios și veșnic nu va fi frumos

 

Și să te rogi ca de crăciun

Să fie Chestorul mai bun

Să-ți dea concediua în ajun

Vreo două zile

 

De altfel nici să te gândești

Tiraspol c’ai să părăsești

Căci plecările’s povești

Pentru copile

 

Песня отъезда

 

Прекрати мечтать, да да да

Выкинь из головы отъезд

Напрасно ты надеялась, тревожилась, волновалась

И все паковала

 

Возьми теплую одежду да да да

Почини старье

Главное надеть на себя самое теплое

Так как в дождливую погоду все равно не будешь красивой

 

И молись, чтобы на Рождество

Надзиратель был подобрее

Чтобы дал тебе накануне

Дня два отпуска

 

Даже не думай

Что ты когда-то покинешь Тирасполь

Поскольку отъезд не более чем сказка

Для детей

 

Учитывая обстоятельства создания этих стихов, мы можем рассматривать их как невероятные акты сопротивления, неповиновения и поэтического свидетельства. Создается впечатление, что каждой строчкой, каждой рифмой Соня Яслович сопротивляется угнетению и это возможно помогает другим делать тоже самое. Но не взваливаем ли мы на нее слишком тяжелое бремя, когда читаем эти стихи подобным образом?

 

Marșul Transnistriei

 

Cânta Transnistria

Și cântecul tău

O să răsune

Prin munți și prin văi

Cânta Transnistria

Un cântec de foc

Cin’te aude

Să miște din loc

 

Prin voioșieț

Vom fi fericiți

Cu toate că suntem

Rău prigoniți

Parola noastră e

Fi optimist

Mereu vessel

Si nicicăand trist

 

Cântecul nostrum

Norii va străpunge

Păn’la frații noștrii

El va ajunge

Suferința mare

Prin care am trecut

Mai mândrii și tare

Pe noi n-ea fâcut

 

Cu sperința’n suflet

Noi vom birui

Soarele draptâții

Din nou va străluci

Libertatea dragă

Ne va surăde iar

Astfel vom trece

Al Transnitiei hotar

 

Марш Транснистрии

 

Пой Транснистрия

И песня твоя

Разнесется

Через горы и долины

Пой Транснистрия

Зажигательную песню

Чтобы любой заслышав тебя

Тронулся в путь

 

С легким сердцем

Будем счастливы

Несмотря что

Нас угнетают

Наше слово

остается оптимистичным

И никогда грустным

 

Наша песня

Пронзит тучи

И достигнет

Наших братьев

Великие страдания

Через которые мы прошли

Сделают нас

Еще более гордыми и сильными

 

Мы победим

Солнце справедливости

Снова засияет

Дорогая свобода

Вновь нам улыбнется

И так мы перейдем

Границу Транснистрии

 

Некоторые стихотворения, вроде «Песни отправления», отмечены едким сарказмом и иронией. Тем не менее даже в них описываются маленькие радости, которые существуют и в условиях ужасного насилия. И как свойственно детям и подросткам, в заключительной части большинство стихотворений исполнены надеждой, устремлением к будущей свободе и к жизни. Посреди разочарований, вызванных повторяющимися слухами о предстоящем освобождении, которые Соня описывает в жестоких подробностях, продолжать надеяться становится все трудней. Мы разумеется пытаемся восхищаться этим оптимизмом, но поступая таким образом, не повторяем ли мы затертые клише о свидетельствах детей и подростков, об их безыскусной искренности и жизнерадостности? Может нам стоит задаться вопросом цены надежды в Транснистрии? Была ли Соня преданной дочерью, которая своими стихами хотела порадовать родителей? Или ее повторяющиеся заявления о надежде были проявлением конформизма в ситуации заключения и должны читаться с подозрением? Были ли они симптомами ироничной «сдачи» или мы должны читать их как отказ девушки-подростка погружаться в отчаяние, отказ, который возможно разделяли другие узники? Была ли она оптимистичной от природы, устремленной в будущее и делает ли это ее абсурдную смерть еще более трагической.    

 

 

В конце 1943 года Соня написала «Cântecul Revelionului» (Новогодняя песня).

 

Cântecul Revelionului

 

Revelionul noi îl serbâm

Și cu toți ne bucurăm

C-am trait

Am izbutit

Viața grea am biruit

 

Sâ fim veseli, câci de acum

Anul ne va aduce ceva mai bun

Încurajare, eliberare

Și plecare acasâ

 

Paharul âsta s-îl ridicăm

Și într’un glas noi sâ ne urăm

Fraternitate, sânâtate

Și veșnica libertate

 

Новогодняя песня

 

Мы празднуем Новый год

И со всеми радуемся

Что выжили и сумели

Одолеть жизненные тяготы

 

Будем веселы как сейчас

Этот год принесет нам что-то лучшее

Мужество и свободу

И отправление домой

 

Поднимаем этот стакан

И единогласно всем желаем

Братства, здоровья

И вечной свободы

 

«Revelion» означает на румынском пробуждение, рассвет. В связи с абсурдной смертью Сони Яслович, нам сложно вернуться в конец 1943 года и вообразить какое будущее она пыталась предвидеть с помощью этой песни. Возможно, лучшее, что мы можем для нее сделать, это попытаться вообразить состояние духа, в котором она писала свои стихотворения, а не читать их с точки зрения финала ее жизни.

 

В отсутствие национальной или транснациональной компенсации за преступления, в результате которых Соня претерпела жуткие страдания, все что мы можем сделать – это читать ее стихи не критикуя, не анализируя, не оправдывая, не воздавая, но, в буквальном смысле, восстанавливая. Таким образом мы можем рассматривать ее веру в будущее, как скромный жест, сшивающий остатки доверия и ожиданий для себя и для других. Для нашего пост-поколения востребовать ее наследие означает привлечь внимание к ее творческим усилиям: не как к великой литературе и не как к героическому поступку, а как намек на будущее в потенциальном или, можно еще сказать, сослагательном наклонении. «Что возможно будет», с ее точки зрения, и «что могло бы быть», если смотреть с нашей стороны. Прошлое будущее, перенесенное в настоящее, расширяет это настоящее, укрупняет его с помощью надежды, которая прорывается сквозь пласты мрака. В этом смысле стихи помещают Соню не на край катастрофы, которая ее ожидала, но на грань тех возможностей, которые она заклинала при помощи стихов. В попытке восстанавливающего чтения, лучше оставить ее там, в ее стихах и их анахронической темпоральности, чем в той катастрофической телеологии, которая выпала на ее участь.

Библиография

 

Ancel, Jean. “The German-Romanian Relations and the Final Solution.” Holocaust and Genocide Studies 19.2 (2005): 252-75.

---. “The Romanian Way of Solving the ‘Jewish Problem’ in Bessarabia and Bukovina, June-July 1941.” Yad Vashem Studies 19 (1988):187-232.

---. Transnistria, 1941-1942: The Romanian Mass Murder Campaigns. 3 vols. Trans. R. Garfinkel and Karen Gold. Tel Aviv: Goldstein-Goren Diaspora Research Center, 2003.

Arendt, Hannah. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Penguin, 1992.

Ausleitner, Judith, and Marianne Windsperger. “Weiterleben in den Gedichten: Die Poesie der Sonja Jaslowitz.” Zwischenwelt: Zeitschrift für Kultur des Exils und des Widerstands 30.3-4 (2013): 13-17.

Axworthy, Mark, Coronel Scafes, and Cristian Craciunoiu, eds. Third Axis, Fourth Ally: Romanian Armed Forces in the European War, 1941-1945. London: Arms & Armour Press, 1995.

Borwicz, Michel. Ecrits des condamnés à mort sous l’occupation nazie (1939-1945). 1952. Paris: Gallimard, 1996.

Carmelly, Felicia Steigman, ed. Shattered! 50 Years of Silence: History and Voices of the Tragedy in Romania and Transnistria. Scarborough, Ontario: Abbeyfield Publishers, 1997.

Carp, Matatias. Cartea Neagră: Fapte și documente. Suferințele evereilor din Romănia 1940-1944. Bucharest: Teliere Grafice SOCE & Co, 1946.

Coquio, Catherine, and Aurélia Kalinsky. L’Enfant et le génocide: Témoignages sur l’enfance pendant la shoah. Paris: Robert Laffont, 2007.

Documents Concerning the Fate of Romanian Jewry during the Holocaust. 12 vols. New York: The Beate Klarsfeld Foundation, 1986.

Gall, Matei. Finsternis: Durch Gefängnisse, KZ Wapniarka, Massaker, und Kommunismus. Ein Lebenslauf in Rumänien, 1920-1990. Konstanz: Hartung-Gorre Verlag, 1999.

Golbert, Rebecca L. “Holocaust Sites in Ukraine: Pechora and the Politics of Memorialization.” Holocaust and Genocide Studies 18.2 (2004): 205-33.

Gold, Ruth Glasberg. “How Transnistria Was Added to the Map of Concentration Camps at the U.S. Holocaust Museum in Washington, D.C.” Czernowitz.ephes.com. 2011. Web. 27 Mar. 2015.

---. Ruth’s Journey: A Survivor's Memoir. Gainesville: University of Florida Press, 1996.

Hirsch, Marianne. “Testimonial Objects.” The Generation of Postmemory: Writing and Visual Culture After the Holocaust. Marianne Hirsch. New York: Columbia University Press, 2012. 177-99.

Hirsch, Marianne, and Leo Spitzer. Ghosts of Home: The Afterlife of Czernowitz in Jewish Memory. Berkeley: University of California Press, 2010.

Hunt, Lynn. Inventing Human Rights: A History. New York: Norton, 2007.

ICHR. “Trial of the War Criminals.” International Commission on the Holocaust in Romania: Final Report. Iași: Polirom, 2005. 313-31.

Iliescu, Ion. “Speech given by Ion Iliescu, President of Romania, at the meeting dedicated to the Holocaust Remembrance Day in Romania, Oct. 12, 2004.” (https://www.yadvashem.org/yv/en/about/events/pdf/report/english/003_Speech_given_by_Ion_Iliescu_October_12 2004.pdf )

“Klara and Dori L. Holocaust Testimony.” Videorecording HVT 777. Fortunoff Video Archive for Holocaust Testimonies. Yale University, 1986.

Klein, Melanie. “Love, Guilt, and Reparation.” Love, Guilt, and Reparation and Other Works, 1921-1945. Melanie Klein. New York: Delacorte Press, 1975. 306-43.

---. “Mourning and its Relation to Manic-Depressive States.” Love, Guilt and Reparation and Other Works, 1921-1945. Melanie Klein. New York: Delacorte Press, 1975. 344-69.

Laignel-Lavastine, Alexandra, ed. Cartea Neagra: Le Livre noir de la destruction des Juifs de Roumanie, 1940-1944. Trans. Alexandra Laignel-Lavastine. Paris: Denoël, 2009.

“Le Horreur oubliée: la Shoah roumaine.” Spec. issue of Revue d’Histoire de la Shoah 194 (2011).

Likierman, Meira. Melanie Klein: Her Work in Context. London: Continuum, 2001.

Meerbaum-Eisinger, Selma. Harvest of Blossoms: Poems from a Life Cut Short. Trans. Jerry Glenn and Florian Birkmayer. Evanston: Northwestern University Press, 2008.

---. Ich bin in Sehnsucht eingehüllt: Gedichte. Ed. Jürgen Selle. Hamburg: Hoffmann & Campe, 2005.

Minow, Martha. Between Vengeance and Forgiveness: Facing History after Genocide and Mass Violence. Boston: Beacon, 1999.

---. “Surviving Victim Talk.” UCLA Law Review 40 (1992): 1442-45.

Schultz, Deborah, and Edward Timms, eds. Arnold Daghani’s Memories of Mikhailowka: The Illustrated Diary of a Slave Labour Camp Survivor. London: Vallentine Mitchell, 2009.

Sedgwick, Eve Kosofsky. Touching Feeling: Affect, Pedagogy, Performativity. Durham: Duke University Press, 2003.

Shachan, Avigdor. Burning Ice: The Ghettos of Transnistria. Boulder: Eastern European Monographs, 1996.

Torpey, John. Making Whole What has Been Smashed: On Reparations Politics. Cambridge: Harvard University Press, 2006.

Torpey, John, ed. Politics and the Past: On Repairing Historical Injustices. New York: Rowman and Littlefield, 2003.

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM). Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933-1945. Bloomington: Indiana University Press, 2013-.

USC Shoah Foundation. Visual History Archive. The Institute for Visual History and Education. n.d. Web. 27 Mar. 2015.

Weissglas, Isak. Steinbruch am Bug: Bericht einer Deportation nach Transnistrien. Berlin: Literaturhaus, 1995.

Weinbaum, Laurence. “The Banality of History and Memory: Romanian Society and the Holocaust.” Jewish Virtual Library ( https://www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/Holocaust/Romania_Holo.html )

Yad Vashem. “Romanian-German Relations Before and During the Holocaust.” Yadvashem.org. n.d. Web. 27 Mar. 2015.

 

 

548