Гросс А.А. Одна Россия – две истории. Неожиданные впечатления от исторического парка «Россия – моя история» в Ростове-на-Дону

 

     При цитировании ссылаться на печатную версию: Гросс А. А. Одна Россия — две истории. Неожиданные впечатления от исторического парка «Россия — моя история» в Ростове-на-Дону // Историческая экспертиза. 2018. №4 (17). С. 273-282.

14 октября 2018 г. в Ростове-на-Дону открылся исторический парк «Россия – моя история», став восемнадцатым по счету среди ему подобных по всей России. Сейчас уже нет необходимости писать о «федеральном компоненте» экспозиции – он обстоятельно разобран в докладе Вольного исторического общества [https://volistob.ru/statements/eshche-raz-o-multimediynyh-parkah-rossiya-moya-istoriya] и в нескольких публикациях в первом номере «Исторической экспертизы» за 2018 г. В концентрированном виде предлагаемый нарратив национальной истории (здесь и дальше я буду использовать это неоднозначное определение за неимением более удобного) выразил губернатор Ростовской области Василий Голубев на открытии ростовского парка:

«Очень здорово, что можно углубиться в древнюю Русь, в средневековье. Из века в век видеть то, как происходили события на нашей родине, и как в итоге появилось могучее государство Россия, и сколько в неё было вложено судеб, и как Россия вставала с колен, когда ей было трудно» [см. видео в https://rg.ru/2018/10/15/reg-ufo/v-rostove-otkrylsia-istoricheskij-park-rossiia-moia-istoriia.html]

Суммируя то, что было сказано учеными и губернатором: экспозиция посвящена долгой жизни «российского государства», расширению его территорий и сопротивлению различным внешним и внутренним врагам. Тем более интересно было идти в ростовский парк за «локальным компонентном», то есть репрезентацией региональной истории. Выражаясь современным языком, Область Войска Донского, чей ореол и большую часть территории унаследовала современная Ростовская область, в прошлом являлась в определенном смысле наиболее «экстремистским» регионом России. Поэтому было интересно, как создатели парка впишут в этатистский нарратив всех местных «сепаратистов» и борцов с «российской государственностью»: «смутьянов» Ивана Заруцкого и Ивана Болотникова; «бунтарей» Степана Разина, Кондратия Булавина и Емельяна Пугачева; выделявшиеся своей активностью в рамках всей России местные ячейки анархистов и большевиков начала XX в.; Донскую республику 1918–1920 гг. атамана Краснова, ведшего дипломатическую переписку с германским кайзером; донских казаков, пытавшихся получить административно-хозяйственную автономию области в 1991 г. под предлогом незаконности упразднения большевиками Донской республики в 1920 г. Другой вопрос: будут ли составители экспозиции удревнять «нашу» историю, следуя по пути Д.И. Иловайского, чьи цитаты периодически мелькают в «федеральном компоненте»? Ведь как раз здесь жили те самые «кочевые племена» скифов и сарматов, которых знаменитый историк в свое время объявил предками славян. Сюда же можно вставить и очередной афоризм полюбившегося создателям парка Льва Гумилева, а подытожить цитатой из Блока: «Да, скифы – мы!». С такими вопросами и ожиданиями идешь анализировать экспозицию, перед этим начитавшись нелестных оценок о «федеральном компоненте» и умеренных, хотя зачастую тоже не положительных отзывов о «региональных компонентах» парков в разных городах.

Ростовская экспозиция быстро развеивает худшие ожидания. В отличие, например, от петербургского парка, «региональный компонент» здесь не располагается на отдельном этаже или в отдельном помещении. Региональная история здесь сопутствует национальной истории. Почти в каждой части экспозиции, посвященной определенному периоду национальной истории, имеется сенсорный терминал с информацией по темам с общими названиями «Страницы истории нижнего Дона и Приазовья», «Страницы истории Донской земли», «Страницы истории донского казачества». Внешне это такие же терминалы, как и те, что рассказывают об общенациональной истории. Однако информативность и язык содержимого резко контрастируют с «федеральным компонентом».

Статьи о региональной истории написаны академическим языком, все они насыщены иллюстрациями археологических находок, реконструкциями внешности людей, картинами и фотографиями. В терминалах, посвященных средним векам, политическая история перемежается с хозяйственной и с историей культуры. В одном абзаце Святослав захватывает Саркел, а в следующем говорится о том, чем занимались его жители и в каких жилищах они жили. Следующая статья о славянах на нижнем Дону почти полностью посвящена их культуре и быту. Основная часть раннесредневековой истории региона отведена кочевникам: хазарам, печенегам и половцам. Образ «степного врага» никак не обыгрывается. Терминалы не подсвечиваются красным, как это делается в «федеральном компоненте» с кочевниками. Статья об огузах начинается как статья из энциклопедии: «торки-огузы – крупный племенной союз кочевников эпохи раннего Средневековья…»; далее следует информация об особенностях их погребального обряда. Вообще, древняя и средневековая части «регионального компонента» привлекают своей культурологической направленностью и «мультикультурным» посылом. Региональная история периода монгольского завоевания Руси не отброшена за отсутствием здесь «российского государства». Заголовок статьи о золотоордынском городе Азаке на месте современного Азова кончается словами об этнокультурном диалоге Европы и Азии. Информации о «зверствах язычников», опять-таки любезно подсвеченной красным цветом авторами основной экспозиции, здесь нет. Еще одна статья посвящена итальянским колониям на нижнем Дону. В разделе «Лица эпохи» можно прочитать о Тамерлане, арабском путешественнике XIV в. Ибн Баттуте и венецианском дипломате XV в. Иоасафате Барбаро.

Региональная история продолжается в части экспозиции, посвященной XVI веку. Наверное, здесь больше всего чувствуешь отличие «федеральной» части экспозиции от «региональной». С одной стороны – стенд про информационные войны и санкции Запада против России, с другой – статья про образование Войска Донского, начинающаяся следующими словами:

«Образование русского централизованного государства и усиление гнета в середине XVI века привели к бегству простого люда на просторы южнорусских степей…»

Что-то подобное скорее ожидаешь прочитать, когда открываешь книги Платонова, Ключевского, Мавродина или Скрынникова. На самом же деле, все «региональные» статьи в экспозиции ростовского парка написаны в рамках подобного квази-советского академического дискурса, лишенного идеологической напыщенности и явных бинарных оппозиций. У казаков здесь нет ни стигмы вечных бунтарей-экстремистов, ни ореола «рыцарей самодержавия» или «пламенных революционеров». Значительная часть текста об образовании Войска Донского в конце XVI в. посвящена «казачьей демократии»:

«Свою жизнь и быт казаки строили на основе народных традиций и свободных выборов, на принципах справедливости, равноправия и народовластия…»

Все проявления неповиновения Москве донских казаков попадают в ту же рациональную академическую рамку. В Смуту казаки поддержали «интервентов», потому что были недовольны политикой Бориса Годунова и верили в спасение царевича Дмитрия; причины восстания Степана Разина не названы, но исходя из его характеристики, как знающего «положение и нужды народа», и благодаря обороту «Крестьянская война Степана Разина» можно сделать вывод, что восстание не было прообразом «цветных революций». Восстание Булавина или «Война казаков за независимость», как сказано в заголовке статьи, объясняется «искоренением казачьих вольностей» Петром I. Восстание Пугачева так же, как и восстание Разина названо «крестьянской войной», выставляющих в плохом свете Пугачева цитат Екатерины II здесь нет. Вся история с постепенной потерей донскими казаками независимости и их встраиванием в военно-административную систему России подается как намеренная политика Москвы и череда промахов восставших.

Отход от нейтрально-дескриптивного подхода, однако, заметен уже в разделе про Смутное время. Здесь подбор названия («Роль донских казаков в возведении на престол Михаила Романова») и содержания (ничего не сказано о движениях Болотникова и Заруцкого, кроме того, что они были, зато в подробностях рассказано об участии казаков в Земском соборе и о последующем благоволении им государя) явно связан со следованием определенному нарративному шаблону, который будет проявляться далее вплоть до конца XX в. Коротко его можно выразить формулой «провинились-реабилитировались-инкорпорировались». Казаки сначала проявляют неповиновение центру («государству»), затем «разбираются в политической обстановке», как сказано в статье, а после встраиваются в государственную систему.

Поскольку меня интересует вопрос встраивания «неоднозначных» с точки зрения этатистского нарратива эпизодов региональной истории, я позволю себе пропустить весь период со второй половины XVIII по конец XIX вв. Разговор об этом времени выстраивается вокруг традиционных для истории донского казачества и истории городов Ростовской области тем: участие в войнах, строительство храмов и учреждение епархий, появление новых городских учреждений, приезд государей и т.д.

В очередной раз советский академический язык встречается в статьях про революционные события начала XX в. Материал про знаменитую стачку 1902 г. («Первую политическую стачку в России») начинается с предыстории рабочего движения в Ростове. Красным цветом здесь подсвечено лишь изображение памятного значка «80 лет Ростовской стачки 1902 года» с двумя бравыми рабочими на нем. Текст статьи вообще напоминает какую-нибудь популярную брошюру советских времен о местном парткоме РСДРП. Под фотографиями членов Донского парткома, возглавивших стачку, подпись:

«Стачку возглавили члены Донкома «С.И. Гусев и И.И. Ставский. Они сумели направить стачку по верному пути, убедив рабочих в необходимости предъявления не только экономических, но и политических (sic! – А.Г.) требований».

За ней следует цитата из воззвания Донкома к рабочим:

«Стачка объявлена – теперь мы ни на одну минуту не должны забывать, что от нас зависит успех ее. Борьба началась. Отступление невозможно. Докажем всем притеснителям, что мы умеем твердо стоять за наше право».

Будут ли дальше цитаты Ильина или Бердяева, осуждающие бессмысленный и беспощадный «русский бунт»? Нет, статья заканчивается словами о важности ростовской стачки для «формирования революционного движения рабочего класса в России» и цитатой Ленина (sic!) о ростовских событиях.

Смысл соседней статьи о декабрьском восстании 1905 г. в Ростове передает вступительный абзац:

«9 января 1905 года в России началась первая русская революция (1905–1907), в которой пролетариат, широкие слои крестьянских масс под руководством Российской социал-демократической рабочей партии большевиков выступили против самодержавия, социального и национального гнета. Вооруженное восстание в Ростове-на-Дону в декабре 1905 года стало одной из самых ярких и героических страниц революционной истории».

Как я уже сказал, говорить о реинкарнации советского идеологии здесь не приходится. Выбор фразеологических оборотов и «правильных» цитат явно обусловлен советским опытом авторов «регионального компонента». При этом борьба «власти» и «общества» лишена какого бы то ни было идеологического подтекста. Смысл советского дискурса выхолощен: здесь нет ни «кровавого царизма», ни противопоставления капитализма и социализма («старого» мира «новому»); без знакомства с «федеральным компонентом» невозможно понять, что значит «выступили против самодержавия, социального и национального гнета», учитывая, что статьи «регионального компонента» представляют собой пересказ локальных событий в хронологическом порядке. Как раз здесь проявляется одно из главных достоинств «регионального компонента»: детальное описание местных событий и их участников оставляет за скобками какие бы то ни было идеологии и гранд-нарративы. Логика повествования скорее укладывается в простую схему сопротивления пассивной власти активному обществу (без указания того, кто прав, но с непременным объяснением мотивов последнего).

В части экспозиции, посвященной революции 1917 г. и Гражданской войне, впервые появляется зловещий красный цвет. Тем не менее, статья «Эпоха великих потрясений на Дону» написана в духе всех предыдущих: это безоценочный пересказ местных событий. Единственным индикатором отношения авторов к революции служит цитата из воззвания временного атамана Е.А. Волошинова от 26 мая 1917 г.:

«Россия переживает трудные дни. Анархия растет. И казаки должны властно сказать: анархия была, но анархии не будет… Мы пойдем по пути спасения Родины, как шли в “смутные дни”, как шли в 1812 году. История снова возложила на нас великую честь – спасти Родину».

Из контекста статьи вряд ли можно понять, что значит «спасение Родины»: рассказ о местных революционных событиях укладывается в обычную схему политической борьбы между казаками и «объединённой демократией», как сказано в тексте. Ни одна из сторон не объявляется легитимной властью или абсолютным добром. Как я уже сказал, это, скорее, весьма подробная историческая справка с большим количеством портретов, рисунков и фотографий, а также биографиями лидеров обеих сторон. Такая же логика сохраняется в следующей статье о маневре белых в сторону Кубани («Ледяной поход»):

«После Октябрьской революции 1917 года на Дону стали собираться активные противники большевиков, которые считали необходимым вести вооруженную борьбу с ними».

Без особых герменевтических усилий можно сделать вывод, что автор текста не отрицает легитимность революции, но и не подвергает сомнению легальность сопротивления ей белых («считали необходимым…»). Факт возникновения «казачьего государства» атамана Краснова весной 1918 г. вообще не встраивается в этатистский нарративный шаблон, в котором оно бы оказалось сепаратистским «антиконституционным» образованием. Донская республика и Добровольческая армия Деникина просто «были», как «были» большевики в Москве. В этом историческом дискурсе нет той «Родины», которую бы перетягивали на себя как одеяло «красные» и «белые» (и их современные инкарнации) ради получения политических очков и оправдания всех своих действий. Отсутствие «истинных» представителей «Родины» или некой «легитимной власти» иллюстрирует выдержка из сообщения Казачьего отдела ВЦИК осени 1918 г.:

«Молодые же казаки, особенно из бедняков ругают всех: и Краснова, и своих станичников-богатеев, и Советы, и не знают, где правда…»

Таким образом, именно в «региональном компоненте», по-моему, удается достичь того самого «примирения» (хотя бы и дискурсивного), под знаком которого проводится сегодня государственная политика в области исторической памяти.

Важной с точки зрения местной исторической памяти является тема большевистской политики расказачивания. В той же статье о ходе Гражданской войны на Дону приводится цитата из циркуляра ЦК РКП(б) «Об отношении к казакам» от 24 января 1919 г.:

«Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью».

Расказачиванию также посвящена отдельная тематическая справка с изображением циркуляра и цитатой Якова Свердлова о «поголовном истреблении» казаков. Любопытно, что соседняя справка посвящена съезду «красного» казачества в Москве в марте 1920 г. Выдержка из резолюции съезда явно укладывается в этатистский нарратив:

«Казачество отнюдь не является особой народностью или нацией, а составляет неотъемлемую часть русского народа. Поэтому ни о каком отделении казачьих областей от остальной Советской России… не может быть и речи».

Примечательно, что в следующем терминале, посвященном 1920-м гг., приводится ответный жест доброжелательности со стороны «государства»:

«Недопустимым признавалось применение насильственных мер к искоренению казачьих традиций. Учет казачьих особенностей был объявлен важнейшим делом».

Таким образом и локальная, и государственная памяти оказываются удовлетворены. Казаки удовлетворяются признанием своих жертв и традиций, а государство лишается лишней локальной идентичности, основанной на «сепаратистской» памяти. Работает все тот же нарративный шаблон «провинились-реабилитировались-инкорпорировались».

Советская история в «региональном компоненте» наследует традициям советской пропаганды достижений промышленности, сельского хозяйства, культуры и спорта. Можно смириться с отсутствием специальной статьи о репрессиях в Ростове и области в 1930-е гг., однако сложно представить региональную историю без голода начала 1930-х гг. и коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны. Оказалось, что специальных статей об этих темах нет. Важный вопрос заключается в том, является ли это решением местных работников или первым, судя по моим ощущениям, случаем вмешательства московских цензоров в «региональный компонент» ростовской экспозиции.

Репрезентация Великой Отечественной войны вообще страдает «идеологической» непоследовательностью. Кроме трех статей о военных событиях в терминале, посвященном ВОВ, имеется статья «Холокост в Ростовской области». Тема Холокоста в Ростове сегодня сталкивает между собой двух агентов памяти: местную еврейскую общину и администрацию города с «русскими» экспертами. В 2012 г. с мемориала в Змиевской балке, где в августе 1942 г. были расстреляны около 17 тысяч евреев, городское управление культуры сняло доску с указанием еврейских жертв и определением места в качестве «самого крупного в России мемориала Холокоста». Взамен была поставлена мемориальная доска с информацией о двадцати семи тысячах жертв среди «мирных советских граждан разных национальностей». Компромисс, к которому пришли стороны в 2014 г., вылился лишь в возвращение на доску упоминания о евреях. Холокост, как космополитический нарратив о войне, противоположный официальному мифу о победе, не нашел на ней места по понятным причинам. Местные власти, провластные «общественники» и националистически настроенные ростовчане в интернете вплоть до настоящего времени проводили работу по изменению смысла мемориала: с места памяти Холокоста на место памяти убитых нацистами «мирных советских граждан разных национальностей». Каким образом Холокост попал в часть экспозиции, повествующую о ратных подвигах Красной Армии и не рассказывающую о коллаборационизме, непонятно. Сам материал составлен в духе предыдущих статей: довольно подробный пересказ событий с выдержкой из воспоминаний современника, фотографией оккупированного города, листовки СС и фото советской газеты. По моему мнению, материалы «регионального компонента» в ростовском парке выигрывают у «федерального» даже в части визуальной привлекательности.

Последнее, что бросается в глаза в статье о Холокосте, это короткое ритуальное заключение в конце:

«В период оккупации города в Змиевской балке расстреливали и тех, кто оказывал сопротивление оккупационным властям, пленных красноармейцев и душевнобольных».

Учитывая то, что автор обходит стороной факты участия коллаборационистов в расстреле евреев и замешанность бывших соседей евреев («мирных советских граждан») в обнаружении уцелевших, можно подумать, что эта статья также написана со своеобразном «примиренческим» подтекстом (мы не отрицаем вашу трагедию, но давайте забудем «наших» предателей и будем помнить «наших» жертв).

Важная страница местной истории – Новочеркасский расстрел 1962 г. – представлена на четырех страницах терминала. Это обстоятельный рассказ, выдержанный в нейтральном стиле и объясняющий мотивы забастовщиков:

«На фоне невысокого жизненного уровня очередное снижение зарплаты и повышение цен вызвали возмущение многих рабочих завода…».

Позволю себе привести выдержки из разных частей статьи, чтобы стал ясен общий смысл:

«Утром 2 июня большое количество людей с портретами В.И. Ленина направилось к центру города… часть митингующих остановилась возле городского отдела милиции… завязалась рукопашная схватка, прозвучали выстрелы, началась паника, появились первые убитые… в результате непосредственно на площади, по официальным данным, погибло 17 человек и было ранено 87 человек… остается окончательно невыясненным вопрос о том, кто отдал приказ открыть огонь по невооруженным людям… места захоронений погибших на площади, умерших от полученных ран в больницах Новочеркасска тщательно скрывали даже от родственников. Через несколько дней в городе начались аресты…».

В конце собственно исторической части статьи приводится фото из следственного дела токаря С.С. Сотникова, приговоренного к расстрелу. За ней идет информация о реабилитации осужденных в 1991–1992 гг. Завершает текст цитата губернатора Голубева:

«Случившееся в Новочеркасске 50 лет назад показывает, к каким страшным последствиям может привести неумение и нежелание власти вести диалог с людьми».

В очередной раз складывается образ неадекватной власти, отвечающей на легальные действия граждан стрельбой и арестами.

Последним интересным с точки зрения встраивания в этатистский нарратив сюжетом является история с «возрождением казачества» в Ростовской области в начале 1990-х гг. Этот малоизвестный в рамках истории современной России локальный эпизод довольно сложно интегрируется в нарратив «федерального компонента». Созданный в ноябре 1990 г. «Союз казаков Области Войска Донского» сначала провозгласил себя правопреемником дореволюционной Области Войска Донского, а затем, в 1991 г., правопреемником уже упоминавшейся «Донской республики» атамана Краснова (с соответствующими претензиями к «федеральному центру»). Авторы экспозиции ограничились констатацией факта создания «Союза» и провозглашения им себя преемником Войска Донского. Общая оценка деятельности донского казачества в течение 1990-х – начале 2000-х гг. выражена во вступительном абзаце:

«Донское казачество проявило себя как массовая созидательная и в целом конструктивная социальная сила».

Половина материала отведена процессу «огосударствления» казаков во второй половине 1990-х гг. В конец статьи вставлена ритуальная цитата Владимира Путина от 20 февраля 2012 г.:

«Особо хочу сказать о казачестве … Исторически казаки находились на службе у Российского государства, защищали его границы, участвовали в боевых походах Русской Армии. Задача государства – всячески помогать казакам, привлекать их к несению военной службы и военно-патриотическому воспитанию молодежи».

Работает все тот же паттерн: мы отказываемся от автономистской («сепаратистской») идентичности, а «государство» дает нам привилегии и признание.

Какие впечатления остаются после окончания знакомства с «региональным компонентом» ростовского парка? Главное: это совершенно другой способ разговора о прошлом, другая история. Начиная с античности до XVII в. «региональный компонент» почти исключительно посвящен культуре (материальной культуре, религиозным представлениям, социальным и политическим институтам) местных народов. Здесь очень мало «Родины» или «России», интересами которой объяснялись бы местные события. Соответственно, в «региональном» нарративе не прослеживается шкалы патриотизма, в соответствии с которой оценивались бы исторические акторы. История социальных движений как XVII-XVIII вв., так и XX вв. написана со стороны общества, а не государства. Обезличенное реактивное государство всегда неадекватно реагирует на протест общества, вызванный действиями самого же государства. Тем не менее, авторы экспозиции не создали образ «донской вольницы» или «казачьей республики», подавляемой Москвой. Этатистский дискурс «федерального компонента» также не затронул материалы экспозиции. Выбранный нарратив политической истории региона («провинились-реабилитировались-инкорпорировались»), отчасти построенный на «диалогическом забвении» взаимных обид, а отчасти на их взаимной артикуляции, лично мне представляется наиболее нейтральным и исторически корректным. Хотя нельзя исключать, что к его конструированию приложили руку московские «цензоры».

Гросс Андрей Александрович, студент Института истории и международных отношений, Южный федеральный университет.

 

1121

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь