Булдаков В.П.: "Историк противостоит предрассудку, а вовсе не является хранителем исторической памяти, которая всегда лукавит"

При цитировании ссылаться на печатную версию: «Историк противостоит предрассудку, а вовсе не является хранителем исторической памяти, которая всегда лукавит». Интервью с В. П. Булдаковым // Историческая экспертиза. 2019. № 2. С. 121-132.

Владимир Прохорович  Булдаков  - выдающийся российский историк, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН

Среди важнейших работ:

  • Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. — М.: РОССПЭН, 1997. — 376 с. ISBN 5860041683
  • Россия нэповская. М., 2002. С. 230—278.
  • Quo vadis? Кризисы в России: Пути переосмысления / Серия: Россия. В поисках себя… М.: РОССПЭН. 2007. 204 с.
  • Тверская губерния в годы Первой мировой войны. 1914—1918 гг. Сб. док. Тверь, 2009. / Науч. ред., предисловие, комментарии / 494 с.
  • Булдаков В. П.Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917—1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. — М.: Новый хронограф, 2010. — 1088 с.
  • Булдаков В. П.Утопия, агрессия, власть. Психосоциальная динамика постреволюционного времени. Россия, 1920–1930. — М., 2012. — 759 с.
  • В соавт.Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. — М.: РОССПЭН, 2014. — С. 715–747, 748–812, 824–948 — авторский вклад.
  • Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г.Война, породившая революцию: Россия, 1914—1917 гг.. — М.: Новый хронограф, 2015. — 720 с.
  • Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г.1917 год. Элиты и толпы: культурные ландшафты русской революции. — М.: Издательство «ИстЛит», 2017. − 624 с.

 

 

Беседу вел Владислав Аксёнов

 

 

Здравствуйте, Владимир Прохорович. Юбилейные мероприятия, посвященные годовщине революции 1917 г., уже позади, с другой стороны, столетие долгой, Великой российской революции еще продолжается, в связи с этим уже можно делать некоторые предварительные выводы и давать прогнозы относительно вектора будущего развития исторических исследований. О чем бы и хотелось сегодня поговорить. Но первым делом мне хочется спросить вас о вышедшей в 1997 г. монографии «Красная смута: природа и последствия революционного насилия», ставшей в свое время научным бестселлером и наметившей новое направление в изучении российской революции. Скажите, когда и при каких обстоятельствах родилась идея написания этой книги?

 

Эта книга – естественный продукт времен перестроечной «смуты в умах» и открывшейся  возможности показать «непричесанное» прошлое, воспользовавшись «подсказками» очередной революции.  А их было предостаточно. Прежде всего, поневоле пришлось задуматься над природой революционного насилия: отчего и как взбунтовались люди того времени, причем вновь взбунтовались все. Тогда я и попытался сравнить русскую революцию не с французской революцией, не с последующими «политическими» революциями, а со Смутным временем XVII века. В связи с этим оформилось убеждение в цикличности российского исторического развития, обусловленной архаичностью сознания  большинства населения.  Конечно, эта мысль не могла быть в полной мере востребована в тогдашней (да и сегодняшней) научной среде. Мы как мыслили в прогрессистской парадигме, так и продолжаем. Результат известен – подгонка прошлого под удобные для современности представления. Об этом я откровенно писал в одной из последних статей  (Булдаков В.П. Революция, которую мы выбираем. Итоги и перспективы «юбилейного» бума // Российская история. 2018. № 6. С. 3–26. – прим. ред.). Мысли о повторении российских смут высказывали еще сто лет назад правый либерал Петр Струве, профессор-аграрник Тимофей Локоть, медик-сионист Д. Пасманик и другие. А в литературе и поэзии реальный облик «красной смуты», а не просто революции, описан весьма впечатляюще. И в сознании «протрезвевшей» части политиков того времени события революции и гражданской войны неслучайно стали ассоциироваться не с демократической и социалистической революциями, а с разинщиной и пугачевщиной. Думаю, что я был прав. Сложно, однако, убедить людей в том, что представления, которые нам предписывала и предписывает идеология XIX века, т.е. прогрессистское представление об  однонаправленном движении вперед, не работает. Между тем, если нетерпеливые элиты впадают в «самообольщение разумом», провоцируя при этом архаичное бунтарство, – жди попятного движения, отката к якобы стабилизирующей деспотии. Сама человеческая природа, психика человека, словно одергивает зарвавшийся «прогресс».

 

Мне кажется, что более обстоятельно эти идеи вы сформулировали в другой своей монографии «Quo Vadis? Кризисы в России: пути переосмысления». Действительно, идеи о цикличности истории ранее высказывали разные ученые, выдвигались порой довольно экзотические версии, описывавшие механику этой цикличности, а в чем вы усматриваете механизм, движущую силу этого процесса?

 

Мини-монография «Quo vadis. Кризисы в России: пути переосмысления» была написана на одном дыхании под влиянием некоего личного кризиса – украли компьютер, с неоткопированными материалами (около 1, 5 лет поисков в архивах). Книга была написана «со злости», чтобы преодолеть последствия стресса. И тогда я просто сопоставил течение российских кризисов – XVII в., начала ХХ и конца ХХ в. Обнаружилось поразительное сходство человеческих реакций, даже бытовые детали совпадали. Чтобы объяснить происходящее, следовало исходить из человеческой природы, отталкиваться от человеческих качеств. Человек лишен, в отличие от животных,  инстинктивной программы поведения. Поэтому, с одной стороны он конформист (соответственно сдержкам культурной среды), с другой – бунтарь против существующего «порядка», давление которого подчас оказывается невыносимым. Кстати, об этом писал и Ленин, напоминая о «революционной роли реакционных периодов». Рано или поздно, наступает время, когда государственность словно не выдерживает собственной (бюрократической) «переусложненности». Сказывается и переломный характер эпохи.

Начало ХХ в. – это не просто время и бремя империй. Это и европейская информационная революция, и демографический бум с его резким «омоложением» населения и «избыточной» агрессивностью традиционных социумов, и «футуристическое» нетерпение так называемых диссипативных элементов, и разлив утопий – как наукообразных, так и традиционных.  Вся европейская цивилизация сделалась неуправляемой – отсюда «безумие» Первой мировой войны. В этих условиях вторжение марксизма в Россию сыграло поистине роковую роль. Марксизм – это своего рода светская религия, соединившая в себе и эмоциональный порыв, и позитивистски-убедительную «научную» аргументацию. К Марксу добавился Дарвин с его идеей естественного отбора. По всей Европе люди устремились к «новому миру» – одни через революцию, другие через войну. Но человеческая психика не выдерживает безудержности, как не выдерживала застоя. Такова природа человека: сегодня он бунтует – завтра устает от неопределенности ситуации. У А.С. Пушкина есть проницательные строки:

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды...

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Здесь, в сущности, описан весь механизм цикличного движения от бунта к смирению. Многие революционеры со временем недоуменно разводили руками: куда делись те восставшие народные массы, где революционеры? А революционеров уже нет, они перебили друг друга или выдохлись, осталось покорное стадо людей. В революции, как и в бунте, попеременно задействованы противоречивые человеческие качества. Они выступают действенной силой, когда люди сбиваются в какие-то неформальные сообщества, коллективы, тот же пролетариат, к примеру. Однако силы разрушения действуют до определенного предела. Пролетариат – не мессия и не класс, который построит будущее, как у Маркса. Это просто сообщество людей, которые хотели жить «нормально», как и все. А потому после бунта неизбежен разлив фрустрационных настроений. А если пришла относительная сытость – отчаянного революционного порыва вообще не будет, возобладает склонность к эволюционному развитию и желание отдаться на волю государства. Напротив, в начале ХХ в. не только массы, но и правители сделались нетерпеливыми, нетерпимыми и даже «авантюристичными». Люди, как всегда, не ведают, что творят. «Коммуникативный разум» (если такой вообще присутствует) вытесняется коллективным безумием. Прогрессистское «самообольщение разумом» не оправдало, да и не могло оправдать себя. Эмоции бунтуют против «сухого» рассудка. Об этом можно говорить до бесконечности, всего в интервью не скажешь…

 

Когда мы говорим о человеке в истории, наверное, нужно уточнить, имеем ли мы в виду роль личности, политика в истории, или маленького человека из толпы?

 

Мой подход как раз отличается от так называемого народнического: «герои и толпа». Я считаю, что в начале ХХ в. ход событий уже определялся «восстанием масс», а не действиями и планами выдающихся личностей. Последние могли сыграть «решающую» роль лишь в качестве утопичных провокаторов. Так называемые вожди революции – всего лишь душеприказчики бунтующих масс. А когда толпа успокаивается, она своих вожаков, как было принято на Руси, непременно выдаст на заклание. И никакой конспирологии: история «хитрее» и умнее всех выдающихся умов вместе взятых. Задача «мудрого» лидера сводится лишь к тому, чтобы предугадать настроение масс, уловить основные векторы их порыва, чтобы стихию их надежд и возможностей то ли «поумерить», то ли ввести в более – менее конструктивное русло. Однако политики, как всегда, тянутся в хвосте событий. Действия лидеров конструктивны лишь тогда, когда они способны предугадать перспективу развития и совместить ее с практиками сегодняшнего дня. Но кто на это способен? Гении? Но они, как известно, рождаются редко, да и предпочитают области деятельности далекие от  политики. Так или иначе, в прошлом веке все уже стало решаться «по большинству», причем большинству зыбкому. Это и есть синергетика – логика стихийного и стохастического, а не «железные» законы» истории, изобретенные позитивистами XIX в.

 

Вспоминаются слова Воланда: «Для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?» Получается, что всякие Керенские, Корниловы, Ленины были порождением своего времени?

 

Керенские, Ленины, Троцкие – всего лишь на всего функциональные элементы определенного исторического момента, калифы на час. История использует их, действует через них, если угодно. Ходом истории управляют не они, но они по-своему помогают ее ходу. Они не творцы революции, они заложники ее синергетического цикла. Известно, что большевики, осуществив невероятный, как казалось, рывок, в конечном счете оказались у разбитого корыта. Случился грандиозный самообман и это был самообман выдающихся пассионариев.

Когда мы говорили о стихии, вы упомянули, что задача историка – понять ее. Но как понять стихию, случайное? В своих работах вы используете термин синергетика. Как синергетический подход можно историку применить в своем исследовании?

 

Что касается принципа синергетики, то это просто: это порядок из хаоса. Прежний «порядок» рассыпается, система теряет равновесие, возникает хаос, постепенно этот хаос успокаивается. За счет чего? За счет тех самых человеческих качеств, прописанных в слабых людских душах. Еще раз подчеркну: человек с одной стороны конформист, традиционалист, а с другой – бунтарь. Мы привыкли мыслить надуманными позитивистскими критериями классов и бихевиористскими  интерпретациями «разумного» поведения масс. Мы остаемся в плену надуманных понятий и категорий. В природу человека, его поведения в экстремальных ситуациях не вникаем, а если и пытаемся вникнуть, то получается нечто уныло-позитивистское. Пытаемся разложить все «по полочкам», но как быть, если в ход истории вырываются непонятно откуда взявшиеся дикие страсти? В переломные моменты начинает работать не сознание, а инстинкт и подсознание масс. С одной стороны в человеке просыпается дурак, с другой – зверь, наконец, пробуждается  и трус.

 

В феврале 1917 г. какой человек проснулся – дурак, зверь?

 

 Ну, зверства было предостаточно, но удивительно другое: зверства было много, но всем показалось, что его как будто и не было…

 

Бескровная революция…

 

Да, смешная такая история с «бескровной» революцией. Жертвы были, их хоронили на Марсовом поле… Но все перевернулось. Появились плакаты: «Вперед по мертвым телам!» и тому подобное. Чего было больше в феврале? С одной стороны, восторга, с другой – насилия. Это все тоже в природе человека. В любом случае реальность воспринималась неадекватно, в один момент истории человек видит одну сторону реальности, в другой – другую. Колеблется между надеждой и страхом, но при этом видит то, что хочет видеть. Поскольку человек лишен инстинктивной программы поведения, то в нем всегда сидит «метафизический» испуг перед превратностями собственного существования. Иной раз он и бунтует со страха. В феврале 1917 г. возобладала эйфория победы, затем пробудилось недоумение, а летом возобладали  страхи неизвестности. Историю следовало бы писать не по официальным текстам и документам политиков, а по таким смутным явлениям, как слухи, ожидания, эмоции, образы людских масс. Чтобы понять революцию, надо изучить, что именно происходило в душах людей, каким им  виделся выход из незнакомой ситуации. А это требует иной – все  еще непривычной – «зыбкой» источниковой базы.

 

Вы в своих последних работах пишете о том, что октябрь 1917 г. был запрограммирован массовым сознанием. С какого момента начинается это программирование на приход большевиков?

 

Вряд ли это возможно установить с хронологической точностью. Ясно, однако,  что после июльского выступления большевиков все, в первую очередь, особо нервные люди, жили ожиданием неизбежного, как им казалось, выступления большевиков. Причем большевики того времени были неким собирательным понятием, точнее, образом – анархия, сброд, шкурники, пьянь… Большевизм приравнивался  к «темным силам» (знаковый образ времени). Ленин к тому времени уже не надеялся на «сознательность» пролетариата. Однако, если в газетах гадают, когда же большевики выступят, то последние волей-неволей пойдут на поводу у агрегированных людских эмоций. Характерно, что практически все большевистские лидеры, кроме Ленина, не знали, что делать. VI cъезд большевистской партии был сборищем недоумевающих и испуганных людей. В таких условиях и произошла «заранее объявленная» сознанием обывателей «неизбежная» революция. Подчеркиваю, объявленная не большевиками, не Лениным, а возобладавшая в  «общественном» сознании.

 

В публицистике периодически поднимается вопрос, не был ли февраль изначально обречен на поражение, не был ли в феврале запрограммирован октябрь. Как вы считаете, был шанс у революции на позитивный исход?

 

Я таких шансов не вижу, как не видели в свое время многие, не обязательно консервативного склада, люди. Индоктринированные элиты бессильны перед лицом хаоса. Общественной силы, которая могла бы взять на себя управление страной, не было. Это показали всевозможные псевдособорные акции: Государственное совещание, Демократическое совещание, «предпарламент». Лидера привычного парламентского типа, который бы мог ввести хаос в эволюционную колею – просто не могло быть, как не могло быть и парламента. Время интеллигентских вождей ушло. Российские элиты все более отчуждались от народа. Победило ленинское – «учиться у масс». 

 

Возвращаясь к теме юбилея. Понятно, что консенсуса достичь не удалось ни в обществе, ни в профессиональной среде. Тем не менее, как вы считаете, историческое сообщество в каком направлении движется в осмыслении событий столетней давности? В целом побеждают взвешенные оценки или еще сохраняются какие-то мифы? Например, как мне кажется, научное сообщество ту же тему немецких денег для себя закрыло…

 

Понимаете, немецкие деньги – это не проблема, это вообще не для историков. Это, выражусь неполиткорректно, для дураков. Насколько мы продвинулись в осмыслении революции? Сказать трудно. Проще сказать, что, если мы в России, пережив в ХХ веке несколько революций, не понимаем их природы – дело плохо. Лично мне кажется, что успехи незначительны. Слава Богу, договорились до признания Великой российской (отнюдь не социалистической!) революции. Хотя, говорить о величии нашей революции сложно, поскольку само это слово в русском языке несет в себе конструктивную, позитивную коннотацию.

Строго говоря, для изучения «красной смуты», «хаоса и этноса», а равно и прочих российских кризисных ситуаций, следовало бы создать междисциплинарный научный центр, даже институт. Пользы было бы много больше, чем от пустопорожних институтов «стратегических», «евразийских» и прочих якобы исследований. Но где взять исследователей соответствующего уровня? 

 

Под Великой революцией имеется в виду длинный промежуток с 1917 по 1922 гг.

 

Совершенно верно. 1917 – 1922 гг. – это и есть цикл «красной смуты», или часть цикла системного кризиса империи. Признание этого – уже познавательный прогресс. Но надо  разобраться, что превалировало в этом цикле. А вот с этим у нас из рук вон плохо. Некоторые экономисты, опираясь на казенную статистику, к примеру, считают, что системного кризиса в России вообще не было – Россия двигалась по пути всеобщего благосостояния и прогресса. Но кто сказал, что революционный взрыв замеряется по таким параметрам? «Великие умы» из бывшего ЦСУ СССР? Другие авторы даже пытаются доказать, что в России (сословно-патерналистской!) существовало развитое гражданское общество. Это уже из серии идеологических «подсказок» нашего времени. Получается, кто-то «обличает» революцию, кто-то восторгается ею, а кто-то «прихорашивается» на ее «дурном» фоне. А в целом, всё  наше «непредсказуемое» прошлое настойчиво вычерчивается по сомнительным лекалам. Вдобавок, некоторые приплетают к этому умозрительные аналогии из «мирового опыта». И это прогресс исторического самопознания? Если мы признаем «красную смуту» Великой российской революцией, значит, требуется, как минимум, перепроверка гипотезы цикличности отечественной истории. Но что сказать в связи с этим о попытках объяснять исход Гражданской войны, исходя из механических подсчетов материальных и людских ресурсов противоборствующих сторон?  Это ложный подход, противоречащий самой идее  Великой российской революции. Революционная цикличность нашей истории основывается на глубинных факторах, связанных с человеческим сознанием, поведением, психикой. Историки-марксисты этого принципиально не признавали. В советское время, к примеру, всерьез гадали: если у большевиков бывших офицеров и генералов больше, то они и выиграли. Вот примерно в таких наивных сопоставлениях тогда и оценивали революционную эпоху. Сегодня рассматривать события Великой российской революции в контексте синергетического процесса разрушения и воссоздания империи, то есть культурно-исторического целого, еще не научились. Революция не просто многофакторное, но системно взаимосвязанное явление. При ее изучении нельзя ограничиваться ни партиями, ни элитами, ни полюбившимися «классами». К тому же «красная смута» не была изолированным от мировой истории явлением. Российская революция была связана с концом эпохи Просвещения, базирующемся, как было многократно сказано,  на том самом самообольщении прогрессом, которое ввергло Европу в Первую мировую войну. Всякий видимый «прогресс» имеет свои психосоциальные и социокультурные ограничители. Внутри «красной смуты» был заложен своего рода «предохранитель» в лице «косного» людского большинства. Как известно, «скорость эскадры измеряется скоростью ее самого тихоходного судна» – иначе это уже не эскадра.  Первая мировая война стала ускорителем революции в России – это признавал и Ленин, и Милюков. Но о «тормозе» они не задумались.

Война пробудила того зверя, о котором вы говорили?

Скорее «зверь», именуемый ресентиментом (Ф. Ницше, М. Шелер), подтолкнул войну.  Первая мировая война воспринималась на Западе, особенно в Германии, как некая революционная перспектива. В Германии будущая война воспринималась как возможность утверждения своего рода культурно-имперского лидерства. Там открыто говорили: «старые империи отжили свое, Германия должна встать во главе мира». Что касается России, то тут действовали другие факторы. Россия в этой войне–революции попыталась стать сама собой – выйти из традиционного застойного существования. Но  возобладала традиция, носителем которой было крестьянское большинство, не принимающее основ гражданско-патриотического существования.  И такое крестьянство пришлось ломать через колено. Впрочем, и это не удалось: можно было уничтожить крестьянство, но невозможно было уничтожить его традиционную психологию. В результате краха прогрессистских надежд возобладала архаичная патерналистская ментальность. Отсюда и Сталин – об этом моя книга «Утопия, агрессия, власть», посвященная постреволюционному времени. Многие историки просто избегают таких представлений. Они все еще находятся под властью культурно-политических сдержек ушедшего времени. Ничего удивительного. Историки по-своему боязливые существа. Историк привязан к факту, реалиям прошлого; он «увязает» в них, боится подняться над ними. В отличие от философа и, тем более, литератора ему не до фантазий. К тому же, опираясь на реальный материал, для его осмысления он использует заимствованные категории. Писатель живет в образах, как философ живет в мире абстракций.  В конечном смысле все не умеют или боятся заглянуть в реальную природу человека, которая, к тому же, является не всегда вдохновляющей субстанцией.

 

По сути вы подняли сейчас проблему свободы интерпретации источника, как далеко мы можем зайти за рамки…

 

 Да, да: как далеко мы можем выйти за рамки позитивизма. Ну, во-первых, от позитивизма как от факта никуда не денешься. Другое дело интерпретация этого самого факта. А такая интерпретация, на мой взгляд, должна осуществляться – по крайней мере применительно к революции – через психику обычных людей. То есть подлинный язык того времени мы должны донести до современника, чтобы он смог окунуться в реалии истории. Если у современного человека не возникнет органичного ощущения связи с прошлым, то дело плохо – возможна всеобщая «слепота», чреватая очередным революционным ослеплением. Это мы уже проходили. А как интерпретировать тот или иной источник, каким источникам уделять особое внимание в нынешней историографической ситуации, я уже говорил – слухам, фантазиям… Нельзя забывать и о семантике и семиотике кризисных событий истории – без них не понять их глубинных смыслов. 

 

Это можно почерпнуть из дневников, периодической печати…

Да, документы личного происхождения. И анонимные источники. Хоть надписи, хоть на заборах, хоть в клозетах, как у Фрейда. Фрейд же изучал все это. Кто и как, где и почему нацарапал, намалевал, кто и когда их стер или замазал. В общем, речь идет о «тонких» (не обязательно вдохновляющих, но о плотских) материях человеческого быта, бытования, бытия. Мы обязаны прощупать плоть ушедшей культурной среды и, соответственно, ощутить «дух» и «скорость течения» исторического времени в каждом конкретном месте. Человек всегда пребывает в рамках господствующих культурных кодов своей эпохи. Историк не составляет исключения, но он обязан выбраться за их рамки в силу императивов своей профессии.  Обычно это не получается, хотя он все равно пытается сделать это. Чем в советское время мы занимались? Сознательно ли, бессознательно, но выходом за пределы сдерживающих догм. Мы всегда непроизвольно пытаемся сопротивляться навязываемому, стараемся, если не опровергнуть, то «подкопаться» под «непреложное»  или обойти его. Таков был естественный удел историков советского времени. Хитрили, шли на уловки. Я, грешным делом, в начале своих работ иной раз выстраивал забор из «нужных» ленинских цитат. Помогало. А, в общем, тогда не писалось, зато «халтурилось» с готовностью покаяния в «лучшие времена». «Бои за историю» – дело обычное. И они ведутся разными способами, порой не самыми достойными. Этим в советское время занимались многие, если не большинство. Порой просто старались «врать поменьше». Выбирали «безопасные» темы. Впрочем, у меня это, кажется, получалось плохо. В принципе, историку, как и всякому исследователю, следует вырываться за границы  конвенциональных представлений. И, конечно, поменьше оглядываться на «сильных мира сего». Ему всегда противостоят и идеологи, и политологи, и известного рода предрассудки «исторической памяти». Обычно он одинок – трудно держаться на поверхности современности, глубоко зарывшись в «шахту» прошлого.

Одна из ваших монографий – «Хаос и этнос», - посвящена этническим конфликтам 1917 – 1918 годов. Какую роль в революции сыграли национальные противоречия, можно ли Россию назвать тюрьмой народов?

 

«Тюрьма народов» – чисто идеологический, публицистический термин. Но если Россия воспринималась как «тюрьма», то с этим нельзя не считаться. Все воображаемое – реальный фактор истории. Империи живут по своим законам, они рождаются и умирают в силу исходной пассионарности и последующего истощения. Идея книги «Хаос и этнос» была навеяна тем, что большего вранья, чем в области межэтнических отношений, этнополитики в историографии найти невозможно. Каждый народ пишет свою историю и старается навязать ее другим народам. И сегодня всевозможные «воображаемые сообщества» блуждают среди созданных ими легенд. В архаичной империи, которая пытается стать «регулярным» государством, такое взрывоопасно. Народы всегда плохо «слышат» друг друга, если слышат вообще. Это до известной степени вопрос самоидентификации и самосохранения. Ну а бюрократическое «государство застоя» вообще «глохнет». Но что дальше? Тогдашняя моя попытка на основании документов разного типа представить хронику раскручивания межэтнической агрессивности была продиктована стремлением избавиться от устойчивых мифов и возобновляющихся легенд о своем «исключительном» – героическом или угнетенном –  прошлом. Таков императив самой профессии. Историк  противостоит предрассудку, а вовсе не является хранителем исторической памяти, которая всегда лукавит. При этом источники, касающиеся межэтнических (национальных) отношений являются крайне субъективными, то есть запредельно зыбкими. Конечно, я попытался очистить историю этих отношений от всевозможных самообольщений и, тем более, пропагандистской шелухи. Обычная наша работа.

 

Как вы считаете, говоря о причинах революции, национальные или социально-экономические проблемы стояли острее в России?

 

Кризис империи – явление системное, и в какой ее части начнется цепная реакция – предугадать сложно. Есть авторы, которые утверждают, что «гражданская война» в «колониальной» империи началась, ни много ни мало, с восстаний в Средней Азии и Казахстане 1916 г. и закончилась через десятилетие, когда покончили с «басмачами». Если судить по динамике этнических  конфликтов, то в России так называемый национальный вопрос давно сомкнулся с вопросом социально-демографическим, причем не только на окраинах. Чего стоил еврейский вопрос! А уровень преступности на Кавказе зашкаливал еще до революции – здесь наблюдался гендерный «перекос»: масса молодых людей не находила применения своим силам. И этот фактор действует по сей день. А потому нелепо связывать революцию в России с одним «колониальным» фактором. Системный кризис вообще не имеет четких хронологических границ. Замысел «Хаоса и этноса» – показать, что народы в империи стараются жить по своим собственным законам. С этим бюрократия никогда не сможет справиться. В общем, этнический хаос – естественная часть многомерной «красной смуты», но вовсе не ее сердцевина. Социальный фактор особенно давит на психику «отсталых» народов. Они перестают понимать этнопатерналистский язык империи.

 

Совсем недавно у вас вышла совместная с Татьяной Геннадьевной Леонтьевой монография «1917 год. Элиты и толпы», в которой вы изучили роль художественной интеллигенции в революции. Вы действительно считаете художественную интеллигенцию значимым актором революции?

 

Замысел этой книги состоял в том, чтобы показать, что российские культурные элиты и массы словно пребывали в разных культурных измерениях – мысль не новая. В конечном счете бунтующий этнос просто смел все, что было связано с «барской» культурой прошлого. Что касается творческой интеллигенции, то она при отсутствии свободы самовыражения способна накликать что угодно. Этот фактор в России сказывался все сильнее. Самостоятельным актором творческая интеллигенция, конечно, не была, но она, в отличие от политиков,  предугадывала очень многое.

Благодаря чему?

Благодаря способности, как говорил Сталин, быть «инженерами человеческих душ» – боязливые деспоты порой довольно проницательны. Писатели, которых так «лелеял» вождь, ориентируются непосредственно на человеческие эмоции, не забивая голову социологическими выкладками. Они лучше ощущают тревожное дрожание почвы под ногами. В известном смысле они от нее не отрываются. А потому художественная литература – великолепный источник, позволяющий лучше понять «красную смуту». Это относится и к поэзии революционного времени – по ней можно распознать будущего победителя. А в целом, элиты и толпы  не просто разошлись в культурно-историческом смысле, они «метаисторически» столкнулись друг с другом. А потом их, естественно, пришлось сводить в рамках новой  государственности репрессивными методами.

 

Спасибо за интересную беседу, всего доброго!

 

922

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь