Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Баюк Д.А.: "Путь может быть только такой: давление снизу, давление на руководство"

 

Дмитрий Александрович Баюк, кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник отдела истории физико-математических наук ИИЕТ им. С. И. Вавилова РАН, зам. главного редактора журнала «Вопросы истории естествознания и техники», член-корреспондент Международной академии истории науки

 

Сегодня мы будем говорить об институте научных репутаций, о проблемах, которые существуют в этой связи в научной среде, в первую очередь, в гуманитарной. Я бы хотел, чтобы вы как историк науки рассказали, как формировался институт научных репутаций? Существуют ли формальные критерии этого понятия или это нечто «интуитивное»? Расскажите, пожалуйста, как этот институт формировался в мире и в нашей стране.

         – Институт научных репутаций напрямую связан с вопросом доверия к научному исследованию вообще. Само по себе это доверие совершенно неочевидно, поскольку в основании его лежит метод: каким образом получается знание, а не то, от кого оно исходит. Поэтому такое доверие формировалось очень медленно. Я бы отнёс ключевой момент в этой истории примерно концу XVII века, как раз того самого периода, когда наука превращается в социальный институт. Если до XVI века наука действует в основном как институт придворной культуры, то уже начиная с XVII века появляется некоторая ее общественная роль, и она выступает в качестве примера решений тех или иных вопросов.

         Например, Лондонское королевское общество в первое столетие своего существования функционировало именно как инструмент достижения общественного консенсуса по поводу устройства природы. Это достигалось через демонстрацию опытов: если человек в чем-то сомневался, он мог прийти и посмотреть, на основании чего ученые приходят к выводу по поводу того или иного аспекта природного устройства. Лондонское королевское общество, как часто утверждается историками науки, было и является моделью парламента, так как в парламенте тоже обсуждение является публичным, не кулуарным действием. То есть можно прийти и понять, почему люди считают, что то или иное изменение в общественном устройстве необходимо и будет этому обществу полезно.

         Тем не менее, оказывается, что жизнь – и социальная, и научная, – устроена сложнее. Через то, что люди ходят и слушают, смотрят или читают, не всегда можно доказать и убедиться в том, что природа устроена именно так, а не иначе, или что общество должно функционировать именно таким образом, а не по-другому. Отсюда возникает проблема некоторого шарлатанства: человек, который претендует на определенную иерархию в своем притязании на истину, в своей степени обладания ею, оказывается не настолько образованным или учёным, насколько он на это претендует. Это довольно серьезная проблема, которая много исследовалась в XX веке и в истории науки, и в философии науки. Здесь часто оказывается, что доказать что-либо на основании критического исследования теории и обосновывающих ее фактов, бывает гораздо труднее, чем сослаться на авторитет того или иного ученого / политика, придерживающегося определенного мнения. Кроме того, сам фундамент, на котором мы строим свои теории, временами обнаруживает внезапную шаткость — нет такого теоретического положения, за стопроцентную надежность которого мы могли бы ручаться. Если взять для примера науку о природе, физику, то как раз именно в тот момент, когда казалось, что вся картина мира построена и в ней не хватает только нескольких незначительных деталей, оказалось, что вся природа устроена по-другому. В принципе. Открытия квантовой механики и теории относительности потребовали пересмотра таких укорененных понятий, как пространство, время, движение, измерение… Произошел своего рода большой взрыв, потребовавший пересмотра всего фундамента. Этот пересмотр пока еще не в полной мере завершен, и его ход нам явно сулит еще немало сюрпризов.

         Но ведь нечто подобное может произойти с учёным, авторитет которого признан всеми. И вдруг, в какой-то момент оказывается, что его репутация дутая, что его достижения выстроены на том, что мы бы назвали не совсем корректным или совсем некорректным использованием чужих результатов. Я думаю, для многих стало большим потрясением узнать, сколь велика была роль оперативных данных разведки в деле создания атомной бомбы. Сейчас все больше слышно разговоров о некорректном использовании работ ученых, находившихся в советских лагерях, другими ученым, делавшими в тот момент успешную академическую карьеру. Среди тех, кто «под подозрением» даже один из президентов АН СССР — М. В. Келдыш. В сравнении с этим защита «чужой» диссертации — совсем и не такой уж большой грех.

         Изготовление «липовых» диссертаций на заказ было широко поставленной практикой позднего советского времени. Для многих это было устранением мелкого формального препятствия на пути к карьере, для еще больших — способов свести концы с концами. Для такой работы создавались целые артели, сохранившиеся до нашего времени. Когда мой сын семь лет назад пошел в школу, у них уже были электронные журналы. Сейчас эти электронные журналы размещаются на государственных сайтах, и родители, и дети получают к ним доступ через городской сайт госуслуг. А тогда они предлагались на коммерческих сайтах, за их использование можно было платить небольшую абонентскую плату, а можно было пользоваться ими бесплатно, но тогда на полях размещались рекламные банеры. 80% этих банеров рекламировали «диссертации под ключ».

         Если двадцать, тридцать, сорок лет назад написание «диссертаций под ключ» считалось противозаконной деятельностью, и все равно этим многие занимались, то потом закон, видимо, смягчился, и семь лет назад это делалось уже более или менее официально. Компании, которые писали диссертации «под ключ», работали как юридические лица и открыто занимались такой деятельностью, хотя само по себе это не совсем приемлемо с точки зрения закона. Но никто не пытался на этих людей как-то нападать, отбирать у них лицензию.

         – Это было не только в гуманитарных, но и в естественных науках?

         – Конечно, не только в гуманитарных. Как раз те люди, которых знал я, писали диссертации по математике. По моим наблюдениям (не скажу, что это результат каких-то социологических исследований), чаще всего это делалось в технических науках. Возможно, это было связано с тем, что люди больше всего шли на технические степени.

         Надо заметить, что у таких подделок были далеко не всегда коммерческие корни, были и административные. Если начальник понимал, что ему нужна степень, то он говорил своим подчиненным: «Пишите для меня работу». И людям ничего не оставалось делать, как соглашаться на это. Не уходить же из-за этого в другой институт. Отказаться было практически невозможно. У меня был знакомый, который трижды писал диссертацию в Институте прикладной математики. Он приносил написанную диссертацию начальству, говорил: « Я хочу эту диссертацию защитить». На что начальство говорило: «Нет-нет, давай эту диссертацию защитит вот он, а ты себе напишешь другую».

         – Это было еще в советское время?

         – Да, в советское время.

         – Интересно, а в царской России было такое?

         – В царской России не было такого механизма зарабатывания степеней, в царской России человек, который хотел получить степень, должен был поехать за границу. Как правило, все наши ученые, тот же Дмитрий Иванович Менделеев, выезжали в университеты западной Европы и получали свои степени там. В этом отношении там это было труднее, это было устроено более честно, хотя исследований на этот счет я не видел. Я думаю, что те люди, которых мы знаем, те, которые оставили свое имя в науке, работали более или менее честно. Какова тут статистика? Это надо еще исследовать, сделав нечто вроде «истории обмана в истории науки». Я таких не видел, хотя есть очень известные исследования на тему, как формировалось доверие к науке и на чем оно строилось.

         Так что, если говорить о технике изготовления подложных диссертаций и методах получения подложных степеней, то здесь история длинная и довольно разнообразная.

         – То есть, нельзя сказать, что это постсоветское явление?

         – Нет-нет. Просто в постсоветское время это стало более открытым, отчасти это само стало предметом исследования. Мы все хорошо знаем о деятельности «Диссернета». Конечно, «Диссернет» не может претендовать на то, что им исследуются все способы получения поддельных степеней, все методы фальсификации. Они исследуют только какой-то один аспект проблемы и делают это успешно. Это очень благородная, довольно тяжелая и социально значимая деятельность, но надо понимать, что само это направление связано с единичным методом. У создателей «Диссернета» есть метод, который они по-разному прилагают в разных обстоятельствах и получают очень интересные результаты. Но, безусловно, они не получают полной картины.

Кстати, я хочу подчеркнуть, что далеко не всегда само по себе некорректное заимствование является указанием на то, что это личная инициатива предполагаемого автора диссертации. Человек может обратиться в фирму или к знакомому, сказать: «Мне нужна степень, вот вам, пожалуйста, деньги, а мне нужна диссертация». Это, конечно же, нечестно. Но исполнитель может поступить еще более нечестно, скопировать диссертацию с уже защищённой, а может поступить добросовестно, сделать качественную работу и представить ее чистой.

         От того, какая будет диссертация, ворованная или честно сделанная, личные качества заказчика не изменяются. Он в любом случае остается учёным с фиктивной степенью. Я так понимаю, что вы хотите меня подвести к вопросу, который обсуждается в связи с министром культуры?

         – Мы брали интервью у Андрея Ростовцева, члена «Диссернета, одного из создателей программы, которая ищет случаи плагиата (http://istorex.ru/page/rostovtsev_aa_dissernet__eto_svoego_roda_sotsiologiya_poteri_reputatsii_v_rossii). Он сказал, что эта программа находит не те диссертации, где скопированы одна-две страницы, а почти полностью списанные работы, т.е самый наглый вид плагиата. Так вот, они нашли 6500 таких диссертаций, 450 из них это историки. Восемь историков это ректоры вузов и около 50 это диссертации деканов и заведующих кафедрами. Мне кажется, что казус Мединского меркнет на этом фоне. В этом смысле, говоря исключительно о диссертации Мединского, историческая корпорация уходит от серьезнейшей проблемы. У нас не первый год разрушается институт репутаций, а мы почему-то никак не реагируем на историков – ректоров, деканов и завкафедрами, на историков, участвующих в защите диссертаций с плагиатом и вцепились в одного-единственного Мединского. Это всего лишь один из случаев. Тем не менее, ваше мнение по Мединскому интересно.

         – Насколько я знаю, что к диссертации Мединского никаких претензий со стороны «Диссернета» нет, насколько я помню, никакого заимствования там обнаружено не было.

         – В самой диссертации не было, а в автореферате было.

         – Претензии к этой диссертации были другие. Они были по постановке задачи общеидеологического итога.

         – Да, основная претензия была в подмене науки пропагандой, идеологией.

         – Да, там проблема была другая. Но отсутствие плагиата в диссертации, как я уже говорил, вовсе не означает, что эта диссертация добросовестная, на что собственно в отношении диссертации Мединского люди из «Диссернета» как раз обращали внимание. И это ещё не означает, что она была им написана. Мы не знаем, он ли ее написал, или не он. Надежного способа проверить это, такого как метод статистического анализа текста и сравнения различных диссертаций, у нас пока нет.

         В анализе диссертаций очень помогает и то, что они теперь доступны в электронном виде, это упрощает статистический анализ текста. Если бы тексты диссертаций был только в печатном виде, надо было бы их брать, каким-то образом сравнивать, распознавать, оцифровывать, это была бы совсем другая и гораздо более сложная история.  

         – Ростовцев уточнил, что они могут анализировать своим методом только те диссертации, которые написаны с начала 2000-х годов. Списанные диссертации 1990-х годов они проверить не могут, так как их нет в электронном виде. Также нельзя проверить диссертации 2000-х годов списанные с бумажных диссертаций 1990-х годов. Так что диссертаций с плагиатом, скорее всего, гораздо больше.

         – Безусловно. Я помню, был довольно любопытный случай с Юрием Тимофеевичем Стручковым, член-корреспондентом АН СССР, а потом и РАН. Он долгое время был единственным лауреатом Шнобелевской премии из России. Вторым российским (условно говоря) шнобелевским лауреатом стал Андрей Гейм, который получил эту премию незадолго до того, как стал лауреатом и Нобелевской премии.

         – Уточните, пожалуйста, эту историю, в чем она заключается?

         – Юрий Тимофеевич Стручков был отмечен за противоестественную производительность: в период с 1981 по 1990 год он опубликовал 948 научных работ, то есть в среднем по одной каждые четыре дня. Как бы ни был человек гениален, ясно, что он не может с такой скоростью писать статьи. Ларчик открывался просто: с 1977 по 1995 год Стручков руководил лабораторией рентгеноструктурного анализа в Институте, которому в советское время удалось очень удачно купить высокоразрешающий сканирующий микроскоп. Им можно было пользоваться практически всем, кто хотел. Единственное условие заключалось в том, что если человек приходил со стороны, и, пользуясь этим оборудованием, получает какой-то научный результат, он должен был включить Стручкова в соавторы.

Впоследствии идея получила цивилизованное воплощение с созданием Центра коллективного пользования. Теперь присвоение научного результата, хотя бы и частично, затруднено. К тому же, случай Стручкова — анекдотичный, и я бы даже сказал, клинический: когда алчность перешла все разумные пределы. Но случаев, когда руководитель научного коллектива использует свой административный ресурс для того чтобы его конвертировать в научную репутацию, довольно много, так как научная репутация может быть реконвертирована в административную карьеру.

         Итак, репутация не сводится только к одному плагиату. Человек может купить приличную диссертацию, но это всё равно будет не его работа. Получается целый веер вещей, недопустимых с точки зрения научной репутации, но при этом существующих. Может быть, вы назовёте ещё какие-то примеры этого?

         – Например, у нас есть академик Хасбулатов. Была целая череда скандальных защит, когда защищались люди типа Жириновского, с какими-то полуанекдотическими диссертациями. Никто в эти диссертации особенно не заглядывал, но было понятно, что этому человеку обязательно нужна степень. Никто это не оспаривал: «Ну как же, такой видный политик – и не будет доктором наук!»

         Всё это для науки, с одной стороны, хорошо, потому что это привлекает к ней внимание, показывает, что учёная степень чего-то стоит, это для чего-то нужно и в каком-то отношении полезно. С другой стороны, это плохо, потому что показывает, что учёную степень может получить человек, который не получал никаких научных результатов и научная квалификация которого в высшей степени сомнительна.

Есть и более старые примеры. «Превращение» Николая Бухарина из политического деятеля в академика было формой опалы. Радикальный поворот в политике советского правительства в конце 1920-х, «коренной перелом», по определению Сталина, был неприемлем по мнению многих его бывших соратников, но расстрелять их немедленно в то время еще не было возможности. Бухарина при заметном сопротивлении академиков удалось тем не менее провести через выборы, а год спустя он сменил Вернадского во главе Комиссии по истории знаний. Все его дальнейшее восхождение в академической иерархии шло синхронно с его политическим падением. Это, несомненно, отражало начинавшийся кризис научных репутаций в стране, хотя для самого научного сообщества и имело определенные положительные последствия.

         – Мы знаем, что плагиат и недостойные для науки методы существуют не только в России. А как борются с этим на Западе, где стандарты в академической среде высокие?

         – В западном мире происходят процессы в очень большой степени похожие на те, которые происходят у нас. Несколько лет назад, как вы, наверное, помните, была история, когда министр обороны Германии подал в отставку после того как выяснилось, что у него украденная диссертация. Правда, ее не анализировали статистически, просто выяснилось, что ее писал другой человек.

         Бывают случаи, когда возникает скандал из-за того, что директор какого-нибудь института принуждает своих сотрудников писать за него работы, а он их только подписывает. Потом эти сотрудники по каким-то причинам начинают против этого возражать. Чаще всего они не возражают, но когда кто-то выказывает недовольство, то становится понятно, что это всего лишь верхушка айсберга, и на самом деле всего этого происходит гораздо больше.

         Я помню, некоторое время назад была разоблачительная статья в одном из медицинских журналов, где утверждалось, что 80% публикаций в этой области не содержат вообще никакого нового результата, что это просто переливание из пустого в порожнее. Связано это было, в частности, с тем, что всякий научный сотрудник должен отчитываться по своим публикациям. Это был анализ как раз не российских, а западных публикаций.  

         С одной стороны, это указывает на то, что внутри научного сообщества есть люди, которые стремятся к тому, чтобы научная степень и научная репутация чего-то стоили. С другой стороны, превращение науки, как бы сказали в старину, в «производительную силу», означает то, что есть очень много людей, которые хотят использовать этот инструмент просто для своего личного процветания.

         То есть это не какая-то исключительно советская или исключительно российская болезнь, это болезнь современной науки в целом, науки как социального института. Я бы даже сказал, что существование «Диссернета» и существование внимания к этой стороне научного сообщества показывает, что научное сообщество в России как раз интернационализируется, что нормы жизни, по которым оно живет, становятся все в большей степени мировыми.

         – Но пока все-таки, видимо, мировыми они не стали, потому что немецкий министр сам ушел в отставку, не дожидаясь, чтобы его сняли – он сначала был лишен степени, а потом сам ушел в отставку. У нас пока никто в отставку не собирается.

         – Да, конечно. Но я говорю о науке, а не о социальном устройстве. Наше социальное устройство пока еще далеко от демократического. Его сложно назвать демократическим, и в этом направлении, скажем так, оно не движется; оно скорее удаляется, нежели приближается. А научное сообщество – вполне мировое, оно взаимодействует и ведет себя в значительной степени ближе к мировым стандартам, нежели к советским.

         Но все-таки не всё научное сообщество, а та часть, которая обращает внимание на данные «Диссернета», потому что, как говорил Ростовцев, примерно около ста ректоров имеют диссертации с плагиатом. Это свидетельствует о том, что у нас и в самой научной корпорации тоже дела не так хороши.

         – Да. Но все-таки ректор университета – это должность скорее административная, даже в чем-то политическая, чем научная. Ректор встроен больше в систему власти, а не в систему научных степеней и званий.

         – Как вы считаете, что сами учёные могут сделать в этом вопросе? Понятно, что можно ждать, когда сменится власть в стране, но, тем не менее, и снизу что-то должно меняться. Что могут и должны делать сами ученые для того чтобы сформировать институт научных репутаций, чтобы люди с украденными научными степенями не занимали никаких административных постов в науке? Ведь дело не только в плагиате. Как вы говорите, есть много людей, особенно в гуманитарных науках, у которых формально нет плагиата, но их работы ничего не стоят, их ценность близка к нулю. Я вспоминаю советское время: чем хуже был преподаватель, тем больше он нажимал на коммунизм, на идейность. А сейчас чем ниже квалификация преподавателя, тем сильнее он нажимает на патриотизм. Как вы считаете, что учёные, которых интересует истина, должны делать, чтобы изменить систему внутри корпорации?

         – По моему мнению, надо делать то, что они и делают. Перспективу смены власти я обсуждать не хочу, и, мне кажется, это напрямую не связано с научными регалиями.

         – Я тоже так считаю.

         – Хотя, конечно же, власть всегда оказывает разлагающее действие на всё то, с чем она соприкасается, власть можно ограничивать и приводить в чувство только снизу. Сама она сверху хорошей, как мы понимаем, не станет. Это относится к власти и в самой науке.

         В каком-то смысле учёным проще, потому что невежество и жульничество в науке собратьям по цеху виднее, нежели в политике. Поэтому учёным, к сожалению, приходится бороться, не соглашаться, высказывать свое мнение, стараться разоблачать людей, не по заслугам снискавшим себе какие-то лавры, обращать на эти факты внимание коллег в среде научной общественности.

         Я за деятельность «Диссернета», это, безусловно, очень важный и полезный в научном сообществе союз. Выше я говорил, что у них лишь один метод, и они им успешно пользуются, но сам по себе метод – это даже не полдела, это гораздо меньше. Главное то, что «Диссернет» превращает вскрытые факты плагиата в некое орудие, делает внутри сообщества некоторые политические выводы и достигает каких-то целей, которые перед собой ставит и которые вполне правильны. Всё это и показывает, что научное сообщество в этом вопросе может и должно делать.

         Иногда сказать, что сотрудник такого-то института жулик, прохвост и в науке величина ничтожная, если не мнимая – эта, на мой взгляд, вполне себе задача ученого. В последние годы я неоднократно мог наблюдать, как в разных институтах случались такого рода схватки. Я думаю, сейчас в нашем Институте истории естествознания и техники надвигается такая история, когда научное сообщество будет выражать свое недоверие директору института. Научное сообщество и ученые института хотя и не имели никаких иллюзий относительно научных качеств нашего нынешнего директора, но имели некоторые иллюзии относительно его умения решать хозяйственные задачи. Директор института – это всё-таки администратор. В организации научной жизни в стране как раз сейчас возобладало мнение, что ученых надо отстранить от административной деятельности и что ею должны заниматься администраторы, люди к науке не причастные. В этом же заключается идея ФАНО. Мол, пусть академики сидят там сами по себе где-нибудь в чайных клубах, беседуют, а руководством институтов, научных учреждений будут заниматься менеджеры.

То есть, понятно, что представители ФАНО – это по преимуществу люди, мало смыслящие в науке. Проходившая кампания по присуждению разных категорий по оценке эффективности научных организаций вызывала большие вопросы, когда в институтах появлялись люди, очевидно не обладающие квалификацией в той сфере науки, которую они собирались оценивать. Собственно говоря, они на это и не претендовали, они смотрели на формальные показатели: какой у вас уровень цитируемости, сколько публикаций у научных сотрудников было в прошлом году, в каких журналах, насколько эти журналы рейтинговые, каков индекс Хирша? Они смотрели на наукометрические показатели. Проверить и собрать наукометрические показатели может человек, который разбирается в наукометрических показателях, но он не разбирается в том, чем именно занимается тот или иной институт. И представления о том, каковы функции директора, являются продолжением той идеи, что наукой как социальным институтом должны заниматься не учёные, а технократы, как принято их называть, хотя это не совсем точно, – то есть люди, которые умеют выжимать какую-то практическую пользу из имеющегося научного потенциала.

         Директор может ничего не смыслить в науке – это не страшно. Но представим, что его институт в тяжелом хозяйственном положении: у него разваливается старое здание; ремонт не делался много лет; в комнатах валяется какой-то хлам; учёные не могут работать, потому что просто в комнату невозможно войти; лифт не работает, потому что его пришлось выключить, так как он вот-вот оборвется – и надо заниматься этими вопросами. Собирается учёный совет, избирается директор, про которого все говорят: «Он грамотный администратор, он сейчас придёт и всё это решит». Он приходит, но не решает. Что в такой ситуации надо делать сотрудникам института? Что им остается делать, кроме того как бороться с таким директором?

         Если в вашем институте борются с таким директором это как раз интересно.

         – Пока еще не борются, но собираются начать бороться. На мой взгляд, это единственный путь, когда учёный в каком-то отношении откладывает в сторону свое призвание, свою научную деятельность и занимается такой внутриинститутской политикой.

         – Дмитрий Александрович, вы сказали, что знаете уже несколько таких случаев. Нам очень важно, чтобы вы привели ещё примеры такой борьбы.

         – Был такой скандал в ИТЭФ, который закончился нехорошо, там не победили правые силы, и некоторым грамотным и хорошим научным сотрудникам пришлось покинуть институт. Но там была борьба, учёные возражали против появления на посту директора «голого» администратора.  

         Такая же история была, по-моему, в РГГУ в прошлом году. Такая история была и в некоторых других институтах. Такие примеры были и они, на мой взгляд, духоподъемны. Они показывают, что у нас не всё потеряно, что научное сообщество не до конца разложилось и не утратило своих положительных качеств.

         – Важны примеры, когда ученые стали сопротивляться администраторам и добились успеха. Важно, чтобы другие об этом узнали. Потому, что в большинстве случаев научные коллективы находятся в состоянии деморализации. Вот буквально сегодня мой коллега из института Истории и Археологии Уральского отделения РАН вывесил текст заявления, с просьбой перевести на 0,8 ставки «в связи с необходимостью осуществления научно-исследовательской работы по индивидуальному графику». Это таким образом администрация института выполняет так называемые «майские указы» президента, согласно которым средняя зарплата научных работников должна быть в два раза выше, чем в среднем по региону. Это прямое нарушение Трудового кодекса. Если бы весь коллектив сказал: «Нет, мы этого подписывать не будем», им бы ничего не смогли сделать. Но все пошли и подписали. Здесь речь идет даже не о свободе творчества, здесь речь идет о материальных интересах. Но даже в этом случае ученые идут и покорно подписывают. В РГГУ практически все подписали ежегодный контракт (продление контракта только на один год), что тоже является нарушением Трудового кодекса. Если бы они сказали, что не будут ничего подписывать, никто ничего не смог бы им сделать. Но они подписались на этот ежегодный контракт. Это серьезная проблема. Судя по постам в Фейсбуке, учёные гораздо смелее критикуют Путина, чем своего ректора.

         – Да, есть такое дело. Но ведь понятно, что критика своего ректора оборачивается непремированием, увольнением. Вообще, согласитесь, всякая борьба – это неприятная вещь. Учёные в очень большой степени стали заниматься наукой вовсе не потому, что им нравится бороться с несправедливостью. Борьба с несправедливостью – это тягостное и неприятное дело для ученого, ему не хочется этой борьбы и поэтому когда 0,8 ставки – это можно и потерпеть. Если будет 0,3 ставки – это уже другое дело, но это уже чревато тем, что есть опасность оказаться на улице и лишиться возможности заниматься любимым делом. Это оказывается очень сильным фактором. Вы же помните, как работали истопниками, когда скажешь что-то, подпишешь что-то – и всё, привет, иди работать кочегаром из математического института. Поэтому здесь всё очень индивидуально и для каких-то однозначных выводов плохо приспособлено, но путь может быть только такой: давление снизу, давление на руководство, давление рядовых или не рядовых людей, которые обладают определенным весом, конвертируя приобретенное в науке в вес социальный. Какая-то борьба здесь должна происходить, может происходить и происходит.

Но должен признаться, что вы хотите меня повернуть в сторону разговора, вести который я не очень-то могу и, главное, не очень хочу. При всей духоподъемности отдельных примеров, я склонен оценивать ситуацию довольно пессимистически. Встраивая науку как социальный институт в общую логику бюрократического государства, власть поступает последовательно и логично. То, что при этом этот встраиваемый туда социальный институт перестает существовать, ее, по-видимому, не очень заботит, поскольку сохраняются нужные названия, система присуждения званий и степеней, публикуются научные работы, проводятся школы, конференции, конгрессы. Одним словом, как говорил Артур Шопенгауэр, мы слышим, как крутится мельница, хотя и не видим муки. Но это опять-таки логично, поскольку такова судьба многих институтов в нашем отечестве, которые прекращают существовать, оставляя позади себя одно только имя. Так у нас произошло уже с многими важнейшими институтами: конституцией, демократией, выборами, президентом… Наука в этом ряду не первая и не последняя.

Я начал ей в свое время заниматься не потому, что считал это дело полезным и важным для страны, а потому что мне это нравилось и было интересно. Я и сейчас остаюсь на тех же позициях, стараясь как можно больше делать то, что мне нравится, и как можно меньше — то, что мне не нравится. Бороться за все хорошее против всего плохого мне не очень нравится, и я буду по мере сил уклоняться от участия в противостоянии дальнейшей бюрократизации научной деятельности, как бы она ни была мне отвратительна. Хотя и не могу исключить, что в какой-то момент мне придется плюнуть на все и потянуть еще и эту лямку, но делать я это буду с тоской и унынием.

Наш великий российско-французский математик Владимир Игоревич Арнольд прочитал в конце прошлого тысячелетия по какому-то поводу лекцию в каком-то общественном собрании, которую потом опубликовал «Вестник РАН» (Т. 69, № 6 за 1999 год). Там он, в частности, говорил:

«Расцвет математики в уходящем столетии сменяется тенденцией подавления науки и научного образования обществом и правительствами большинства стран мира. Ситуация сходна с историей эллинистической культуры, разрушенной римлянами, которых интересовал лишь конечный результат, полезный для военного дела, мореплавания и архитектуры. Американизация общества в большинстве стран, которую мы наблюдаем сейчас, может привести к такому же уничтожению науки и культуры современного человечества».

И немного дальше:

«Математика сейчас, как и два тысячелетия назад – первый кандидат на уничтожение. Компьютерная революция позволяет заменить образованных рабов невежественными. Правительства всех стран начали исключать математические науки из программ средней школы. […] Российское правительство пытается довести преподавание математики в средних школах до американских стандартов. Проект состоит в том, чтобы вдвое уменьшить число часов, отводимое на математику, а высвободившиеся часы использовать для обучения мальчиков коневодству, а девочек – макраме».

В этих словах очень много правды, хотя в основном, я думаю, Владимир Игоревич ошибался: компьютерная революция не позволяет заменить образованных рабов невежественными. Она приводит к тому, чтобы вообще обходится без рабов. То есть без людей. И это весьма серьезный вызов всей нашей цивилизации.

                   Кстати, Г.Г. Малинецкий в своем интервью для ИЭ привел замечательный пример создания института научных репутаций в математике при прямом участии академика Арнольда: «Блестящий пример - Московский центр независимого математического образования. Как он возник? Четверо академиков, выдающихся математиков, В.И. Арнольд, С.П. Новиков, Я.Г. Синай, Л.Д. Фадеев решили сохранить математическую традицию в России. Они еще в конце 1980-х создали вечерний университет, в который может записаться любой желающий. Во многих случаях - это студенты ведущих вузов. Тем, кто хорошо учится, академики из своего кармана даже платят стипендии. По окончании учебы успешным ученикам выдается бумага за подписью этих академиков. Это не диплом государственного образца. Но во всем мире он принимается и открывает блестящие возможности для научной карьеры перед обладателями такого сертификата» (http://istorex.ru/page/malinetskiy_gg_matematik_i_istoriya).

         – Я могу сказать, что у физиков есть «теорминимум Ландау». Пройти его целиком — совершенно невозможная вещь, почти никому не удается, но сдать даже несколько экзаменов дорогого стоит. Конечно, в очень большой степени его существование зависит от личного авторитета самого Ландау и от авторитета его учеников и учеников его учеников, благодаря которым школа Ландау у нас жива после почти полувека своего существования без самого Льва Давидовича.

Могу сказать еще вот о чем. Замечательный журналист Ольга Орлова ведет на телевидении программу «По гамбургскому счету», участники которой пытаются докопаться, кто в научном мире чего стоит вне зависимости от накопленных баллов в личном зачете на последней переаттестации и индекса Хирша по ядру библиографической базы Томаса Рейтера. Ольга Орлова член неформального объединения, существующего уже около 20 лет, — Клуба научных журналистов, куда вхожу и я, будучи не чужд научной журналистике, несмотря на сделанные выше оговорки. Большинство членов этого клуба, и прежде всего его бессменный модератор и всеобщий возмутитель спокойствия, оказавшийся теперь и тезкой нашего нынешнего президента РАН, Александр Сергеев, —люди неравнодушные и очень активные. Их можно было бы назвать тайными попперианцами, потому что большинство из них так же, как и Карл Поппер по его собственному признанию, видят свою задачу в том, чтобы плыть против течения. Их суждения и оценки или суждения оценки, транслированные ими через те медиа, в которых они работают, оказываются довольно мощным оппонентом официоза. На мой взгляд, эти негосударстввенные, неакадемические, некоммерческие формы гражданской жизни, пока еще возможные, дают институту научных репутаций хороший шанс.

Спасибо за содержательное интервью!

 

 

 

414