Бартолини Г. Итальянская память о вторжении в Советский Союз в годы Второй мировой войны

При цитировании ссылаться на печатную версию: Бартолини Гвидо. Итальянская память о вторжении в Советский Союз в годы Второй мировой войны // Историческая экспертиза. 2018. №4 (17). С. 224-241.

Гвидо Бартолини (Guido Bartolini), кандидат на получение PhD по теме итальянских исследований, приглашенный преподаватель Королевского колледжа Холлоуэй Лондонского университета. В своей докторской диссертации он рассматривает каким образом военные действия стран Оси были представлены в итальянском нарративе в 1944-1974 годах и как они соотносились с итальянской коллективной памятью о Второй мировой войне. Используя подходы теорий памяти, нарратологии, тематической критики и исследований фашизма, автор стремится показать каким образом произведения культуры вносят вклад в распространение памяти о прошлом. В центре его изучения находится итальянская культура XX века и наследие фашистского прошлого. Обучался в университетах Флоренции, Бристоля и Оксфорда, где занимался исследованием итальянского фашизма и взаимодействием современной культуры с наследием Античности. Автор книги:

Lo Spirito di Paideia: Educazione classica e cultura moderna, (Arezzo: Helicon, 2015).

 

Abstract: Despite the fact that Italy's contribution to the attack of the Soviet Union was significant, after World War II the Italian memory of this and other war campaigns fought by the Fascist Regime was marginalised in the national memory culture. Among these neglected war theatres the Eastern Front has been the one that received more attention: it constituted a matter of political disputes during the Cold War era and it has often been the subject of literary depiction. Yet the representation of this war campaign that was developed by postwar Italian culture was particular biased and uncritical. Structured around concepts that were drawn from Catholic culture and that were affected by the experience of defeat in the war, the memory of the Axis War conveyed to the Italians a series of self-absolving myths about their participation in World War II. A great number of historical works published in the last decade have exposed the limits of this memory discourse and might have paved the way to a renovation of the Italian memory of the 'Russian campaign'.

 

Key Words: World War II, Axis War, Operation Barbarossa, Retreat from Russia, Italian War narratives, Italian War Memory, Collective Memory, Vectors of Memory, 'Schematic narrative templates', Self-Victimisation, Heroic Defeat, 'Italiani Brava Gente', Self-absolution,

 

Резюме: Несмотря на то, что Италия активно участвовала в нападении на Советский Союз, после Второй мировой войны воспоминания об этой и других военных кампаниях фашистского режима были оттеснены на край национальной памяти. Тем не менее, среди этих пренебрегаемых сюжетов истории Второй мировой войны Восточному фронту уделялось наибольшее внимание. Он часто становился как предметом политических дискуссий в годы Холодной войны, так и темой литературных произведений. При этом описания этой кампании были особенно пристрастными и некритичными. Они структурировались вокруг понятий, присущих католической культуре, сосредотачивались на опыте военного поражения. Память о войне на стороне стран Оси воплощалась для итальянцев в серии мифов самооправдания, скрывающих истинные факты их участия во Второй мировой войне. Большое число исторических работ, вышедших в последние десятилетия, демонстрируют ограниченность данного дискурса памяти и могут проложить дорогу для обновления итальянской памяти о «русской кампании».

 

Ключевые слова: Вторая мировая война, страны Оси, операция Барбаросса, отступление из России, итальянские нарративы войны, итальянская память о войне, векторы памяти, нарративные шаблоны, комплекс жертвы, героическое поражение, «хорошие итальянцы» (Italiani Brava Gente), самооправдание.  

 

Летом 1941 года три итальянских дивизии, насчитывавшие 62 тысячи солдат, присоединились к вооруженным силам Оси, чтобы участвовать в операции Барбаросса, которая ознаменовала начало нацистского вторжения в Советский Союз. Зимой 1941-42 годов войска Оси были остановлены, после чего Гитлер решил, что на Восточном фронте необходимо развернуть дополнительные силы. В результате летом 1942 года в Советский Союз были отправлены еще шесть дивизий, которые присоединились к прежде небольшому итальянскому контингенту, составив таким образом «Итальянскую армию в России» (ARMIR) общей численностью 230 тысяч человек[1].

Для фашистской Италии Восточный фронт никогда не являлся ни основным по количеству вовлеченных сил театром военных действий, ни имеющим ведущее стратегическое значение. Действительно, гораздо больше итальянских войск участвовали во вторжении в Грецию, вместе с тем Североафриканский фронт играл ключевую роль в мечтах Муссолини установить итальянский контроль над Средиземным морем[2]. Тем не менее, военное вторжение в Советский Союз имело большое значение для фашистского режима. Это доказывается тем, что туда были направлены элитные части, которые в целом снабжались лучше, чем итальянские войска, действовавшие на других фронтах[3]. Эта кампания рассматривалась фашистским руководством как необходимый шаг для тотального доминирования стран Оси в Европе. Кроме того, участие в операции Барбаросса должно было засвидетельствовать лояльность Италии в отношении нацистской Германии и укрепить союз двух фашистских диктатур.

Главные причины, заставлявшие Муссолини верить в необходимость участия в завоевании Советского Союза, обнаруживаются как на символическом уровне, так и в том идеологическом значении, которое придавалось этой операции. Война с Советским Союзом рассматривалась как необходимая борьба, в ходе которой Италия ради ценностей христианской цивилизации должна была освободить мир, включая Россию, от чумы коммунизма и идеологии, принуждающей народ отвергнуть веру в Бога. Таким образом, эта война приобретала религиозные черты крестового похода, который должен был доказать превосходство фашизма над коммунизмом, что постоянно подчеркивалось пропагандой режима[4].

За полтора года, проведенных на Восточном фронте, итальянские войска принимали участие, как в военных, так и в антипартизанских операциях. Итальянская администрация, имевшая право выносить смертные приговоры, распространялась на обширные территории. В число ее полномочий входила экономическая эксплуатация многих районов, оккупированных силами Оси. Во время осады Сталинграда итальянская армия находилась в арьергарде вдоль течения Дона и контролировала пространство протяженностью более 270 километров от Павловска до устья реки Хопер[5].

В ходе операции Малый Сатурн, начавшейся 16 декабря 1942 года, Красная армия преодолела сопротивление итальянцев. Прорыв советских войск к Дону ознаменовал начало поражения войск Оси на Восточном фронте и привел к трагическому и хаотичному отступлению. С середины декабря 1942 до конца января 1943 итальянцы вместе с немецкими, румынскими и венгерскими частями были вынуждены отступать через снега, находясь под угрозой окружения Красной армии. К концу отступления 85 тысяч итальянцев либо погибли, либо попали в плен. Только 10 тысяч из них пережили войну и советские лагеря[6].

Нападение на Советский Союз и в целом участие в войне на стороне стран Оси является непростым наследием для итальянской коллективной памяти послевоенного периода. Итальянская память о Второй мировой войне была основательно изменена под влиянием событий последних двух лет войны. В июле 1943 года фашистский режим пал, в сентябре того же года Королевство Италия сперва заключило перемирие с Союзниками, а потом перешло на их сторону в войне против Германии. В результате центр и север страны были охвачены гражданской войной между сторонниками фашистов и антифашистскими силами, которая продолжалась до весны 1945 года, когда Муссолини был захвачен и казнен. После войны в Италии в результате референдума была провозглашена республика и антифашистские движения, которые являлись движущей силой гражданской войны, пришли к власти.

Эти события оказали сильное влияние на конструирование памяти о Второй мировой войне. В послевоенный период активная оппозиция фашистам и германским нацистам со стороны небольшой, но существенной части итальянского народа привела к широко распространенному представлению, что итальянцы сами освободили себя от фашизма[7]. Итальянские политики использовали это убеждение, чтобы представить окончание Второй мировой войны как момент полного возрождения нации, который отделяет демократическую Италию от фашистского прошлого[8]. В результате такой формулировки, преследовавшей, помимо прочего, цель избавить страну от слишком тяжелых условий мирного договора с Союзниками, агрессивные войны, которые вела фашистская диктатура, в послевоенные годы были низведены в разряд незначительных событий, которые не имеют отношения к демократической Италии[9]. Итальянские политики, интеллектуалы и другие лидеры общественного мнения представляли эти войны, как события, ответственность за которые должна быть возложена исключительно на злую волю Муссолини и других фашистских лидеров.

В противоположность этому Сопротивление фашизму и нацизму в ходе гражданской войны стало важным событием для идентичности и памяти новой демократической страны. Антифашистская борьба якобы обнаружила истинную сущность итальянцев и явила полный разрыв с прошлым. В течении десятилетий, несмотря на споры и дискуссии, антифашистское Сопротивление являлось центральным элементом итальянской памяти о Второй мировой войне. В 1960-е годы оно приобрело мифологический статус, превратившись, по выражению Стивена Гандла (Stephen Gundle), в «гражданскую религию» итальянского государства[10].

В то время как итальянская коллективная память была сконструирована вокруг антифашистского Сопротивления, память о войне на стороне стран Оси находилась на периферии публичных дискурсов о Второй мировой войне, представляя собой то, что Джорджио Роша (Giorgio Rochat) назвал «слабой памятью»[11]. Эта война почти не обсуждалась в публичном пространстве и лишь незначительные сведения о ней передавались от поколения к поколению. Периферийный статус внутри дискурса о Второй мировой войне не означает, что война на стороне стран Оси была забыта полностью. Для определенных групп итальянского населения, например, тех, кто потерял родственников на этой войне, она оставалась значимым событием. Это особенно справедливо для ассоциаций ветеранов, которые оставались одними из немногих публичных акторов, заинтересованных в сохранении памяти об этих событиях[12].

Но даже для этих групп война на стороне стран Оси не являлась событием, которое легко прославлять и вспоминать. Прежде всего она происходила за пределами и часто очень далеко от итальянских границ в неизвестных местах, поэтому не обладала такими свойствами, как близость и конкретность, присущими событиям гражданской войны в Италии. Гораздо важнее, что эта война планировалась и велась политической системой фашизма, которая была свергнута, и от причастности к которой демократическая Италия хотела себя полностью отделить. Кроме того, итальянские кампании в годы Второй мировой войны, даже против такой слабой страны как Греция, большей частью завершались поражениями и неудачами. Таким образом, война на стороне стран Оси порождала смущающую и мучительную память. Вместо того чтобы способствовать росту национальной гордости, она ставила тревожащие вопросы о необоснованном стремлении Италии к мировому господству, откровенно демонстрировала несостоятельность итальянского правящего класса, отсутствие способностей у военного истеблишмента и недоразвитость итальянской промышленности.

Хотя война на стороне стран Оси оставалась противоречивой и непростой темой, которая никогда не попадала в центр итальянской культуры памяти, тем не менее в послевоенные годы она приобрела свои особые очертания. Консервативные политики сыграли особенно важную роль в конструировании этого дискурса памяти. Прежде всего в 1950-е годы консервативные группы затрагивали память о войне на стороне стран Оси с двойной целью: расширить политический консенсус за счет поддержки ветеранов и попытаться уменьшить значение памяти о Сопротивлении, которая была важным источником легитимации левых[13].

Одна из самых известных попыток капитализировать память о войне на стороне стран Оси для политических целей была предпринята в ходе выборов 18 апреля 1948 года. Это судьбоносная дата для современной итальянской истории[14]. Действительно, это было не только первое голосование, не считая конституционного референдума 1946 года, когда итальянцы после более чем двадцати лет диктатуры свободно голосовали на основе всеобщего избирательного права, но эти выборы справедливо воспринимались как решающий момент для будущего страны. Голоса избирателей тогда разделились между консервативными силами во главе с Христианско-демократической партией и прогрессивным блоком, предводительствуемым коммунистами. Эти движения не только выступали за разные подходы к внутренней политике. Их позиции относительно внешней политики также диаметрально различались, первые были склонны ориентироваться на США и НАТО, вторые – на Советский Союз[15].

Итальянское голосование концентрировалось вокруг ядра противоречий Холодной войны, поэтому неудивительно, что избирательная кампания была жестокой, с обеих сторон широко применялись агрессивные лозунги и распространялись панические слухи[16]. В визуальной пропаганде христианских демократов и других сил, тяготевших к консервативной повестке, можно обнаружить несколько отсылок к войне на стороне стран Оси и особенно к «русской кампании», как в Италии было принято называть нападение на Советский Союз. Эти предвыборные плакаты представляются особенно важными, так как они демонстрировали итальянцам первый визуальный нарратив этой войны в послевоенные годы.

На одном из плакатов на переднем плане изображена пожилая грустная женщина в одежде, традиционно отождествляемой с трауром, которая смотрит вниз, забывшись в воспоминаниях. В верхней части плаката изображен падающий навзничь солдат, сраженный на бегу пулей. Подпись на плакате гласит: «Мать, если бы ты могла голосовать, у нас бы не было войны», приглашая голосовать за христианских демократов - единственную партию, способную гарантировать мир. Это изображение содержит отсылки к католической иконографии Девы Марии и рассматривает войну на стороне стран Оси, с точки зрения семей павших, как бессмысленное кровопролитие, которого можно было избежать и которое привело к неоправданной гибели множества солдат[17].

Другой знаменитый политический плакат того времени отсылает к русской кампании сходным образом. На рисунке изображен скелет, который стоит позади заграждения из колючей проволоки и указывает на серп и молот. Надпись в верхней части плаката напоминает о тысячах итальянских военнопленных, погибших в плену, надпись с правой стороны призывает: «Мама, голосуй против них ради меня». И здесь война представляется через горе матерей, потерявших своих детей в войне против Советского Союза, поэтому итальянская компартия, которая ассоциировалась с советскими коммунистами, представляется как организация, ответственная за их гибель[18].

Эти плакаты полностью игнорируют политический и исторический контекст, который привел итальянцев к этой войне, остается только горе семей, потерявших своих детей во время службы нации. Таким образом итальянские солдаты, вторгавшиеся в другие страны в составе вооруженных сил Оси, представляются главными, в сравнении с остальными, кто страдал и погиб в годы войны, жертвами. Такое изображение объяснялось не только тенденциозным упрощением, свойственным политической пропаганде, оно имело глубокие связи с итальянской культурой послевоенных лет. В самом деле можно заметить несколько соответствий между этими простыми плакатами и более сложными описаниями войны на стороне стран Оси, развернутыми, например, на поле итальянской литературы.

Вопреки маргинальной роли, которая отводилась войне на стороне стран Оси в государственных церемониях, в публичном дискурсе о Второй мировой войне и в памяти последующих поколений, она часто становилась объектом литературного осмысления. Эта литературная продукция насчитывает сотни книг, включая как художественные описания, так и множество военных мемуаров, написанных ветеранами[19]. Этот массив текстов чрезвычайно важен для понимания итальянской памяти о войне на стороне стран Оси, не только потому, что рассказываемые ими истории воспроизводят многие нарративные структуры, которые использовались итальянцами в разное время для воспоминаний и рассказов об этой войне, но также потому, что они играли решающую роль при передаче ее образов итальянским гражданам[20].

Исследование этой продукции показывает, что итальянской культуре свойственно чрезвычайно неравномерное и несбалансированное повествование о войне на стороне Оси. Прежде всего стоит отметить, что не все театры боевых действий, на которых воевала Италия, привлекают равное внимание. Действительно, в то время как греческая кампания и оккупация Балкан представлены всего несколькими дюжинами книг, опыт войны в Северной Африке и, особенно, в Советском Союзе привлекал гораздо большее внимание. Большинство книг о войне на стороне стран Оси посвящены этим двум фронтам, особенно последнему[21].

Историк Марио Инсеньи (Mario Isnenghi) уже писал, почему именно русская кампания стала наиболее вспоминаемым событием в целом пренебрегаемой войны на стороне стран Оси, несмотря на то, что в ней было задействовано не самое большое число солдат. Он утверждает, что это произошло прежде всего благодаря мифической ауре, которую итальянцы приписывают России[22]. Действительно, со времен Октябрьской революции 1917 года Россия была наиболее обсуждаемой страной в итальянских медиа. Пугающая консерваторов, ругаемая фашистами, расхваливаемая коммунистами, как новый рай для всего человечества, Россия поселилась в воображении итальянцев XX века. Кроме того, очарование этой страны усиливалось восхищением именами гениев ее национальной литературы, прежде всего Пушкиным, Чеховым, Толстым и Достоевским. В результате идея войны в бескрайней России, которая была обогащена мемуарами о походе Наполеона, пропущенными через фильтр «Войны и мира», привлекала и мотивировала итальянскую аудиторию. Необходимо также принять внимание тот факт, что в сравнении с другими поражениями, которые Италия потерпела в годы Второй мировой войны, поражение на Восточном фронте воспринималось как наименее спорное, которое легче принять и объяснить, учитывая разницу сил Италии и Советского союза.

В то время, как большинство книг о русской кампании, написанных неизвестными солдатами, не обладали литературными достоинствами и не вызывали большого интереса со стороны публики и критики, некоторые из них имели большой издательский успех. Таковы, например, поэтические военные мемуары Марио Ригони Стерна (Mario Rigoni Stern) «Сержант в снегах» («Il sergente nella neve»), ужасающий и эпический военный роман Джулио Бедески (Giulio Bedeschi) «Сто тысяч ящиков льда» («Centomila gavette di ghiaccio») и, в меньшей степени, книги Нуто Ревелли (Nuto Revelli)[23]. Эти тексты были популярны не только в свое время. Их продолжают покупать и читать новые поколения. В результате они играют определяющую роль в передаче памяти о русской кампании, формируя один из самых важных «векторов памяти» в итальянской культуре о войне на стороне стран Оси[24].

Представление войны в этих и других текстах о походе в Россию вызывает ряд вопросов. Одного взгляда на сюжет, о котором предпочитают рассказывать большинство авторов этих книг, достаточно для понимания того, что итальянские представления о вторжении в Советский Союз были подвержены «дезинфекции» и тщательному отбору. Действительно, главное событие, о котором говорится в большинстве этих книг – это та часть войны, когда итальянские войска отступали от Дона. Как подчеркивает Инсеньи, эти нарративы войны движутся с востока на запад, они сосредотачиваются на завершении русской кампании, не задерживаясь на том, что происходило в первой фазе войны[25].

Вспоминая трагические дни отступления, когда многие солдаты умирали от голода и мороза, эти тексты указывают на негативные обстоятельства, повлиявшие на неудачу фашистского вторжения в Советский Союз, такие как недостатки организации, малое число автомобилей, обмундирование, неподходящее для русской зимы, плохое вооружение. Более того, эти книги демонстрируют все недостатки сил Оси, показывая, как борьба за выживание при низких температурах приводила во многих случаях к плохому взаимодействию и часто прямому противостоянию итальянцев и немцев. В итоге, уделяя основное внимание жутким страданиям, которые испытали итальянцы, и ужасам, с которыми они столкнулись, стремясь вернуться домой, литература о походе в Россию представляет собой твердое и непреклонное осуждение войны и косвенную защиту ценностей мира, что часто отмечалось рядом итальянских критиков[26].

Тот факт, что отступление от Дона стало главным «местом памяти»[27] о русской кампании, приводит к искажению повествования об этом событии, давая чрезвычайно неполное представление о том, какие последствия повлекло участие итальянцев в войне на Восточном фронте. Сосредотачиваясь на ужасных и хаотических днях отступления, которое завершилось разгромом итальянской армии в России, эти тексты показывают итальянцев как солдат, потерпевших поражение, которые сражаются за сохранение своих жизней в отчаянной попытке выжить и вернуться домой. Такое описание опирается на «комплекс жертвы», согласно которому итальянцы никогда не совершали военных преступлений, но – подобно изображениям на вышерассмотренных политических плакатах – были только жертвами войны[28]. В то же время история отступления представляла прекрасный контекст для восхваления выносливости и чрезвычайной устойчивости итальянского солдата, который, даже потерпев поражение в войне, способен к героическим поступкам, чтобы спасти свою жизнь и жизни своих товарищей, как повествуется во многих книгах об отступлении[29].

«Комплекс жертвы» и патриотическое восхваление героизма итальянцев, которые, несмотря на поражение и очевидные недостатки боевой подготовки, отважно борются за выживание, представляют собой две основных характеристики повествований о русской кампании в итальянской культуре[30]. Идея о том, что отступление из России было разновидностью «героического поражения», повторялась во множестве книг, т.е. вновь и вновь, используя техническое определение Астрид Эрл (Astrid Erll), воспроизводилась (re-mediated) в процессе повествования. Она стала наиболее привычным способом повествования и воспоминания о русской кампании, сформировав то, что Марко Мондини (Marco Mondini), используя термин Жана-Франсуа Лиотара, назвал «итальянским большим нарративом»[31].

Чтобы объяснить формирование этого мастер-нарратива необходимо обратиться к другим теориям. Например, психолог Джеймс Верч доказывает, что повествование об исторических событиях всегда опирается на культурный капитал данного общества, предоставляющий «схематические нарративные шаблоны» – серии концептов, ценностей, образов и нарративных структур – посредством которых отдельное событие воспроизводится как осмысленная история[32]. В случае итальянских нарративов об отступлении из Советского Союза можно заметить, насколько эти повествования были насыщены католическими символами, которыми была наполнена итальянская культура послевоенных лет. В их числе идеи мученичества, жертвоприношения и искупления, которые формировали общепринятые способы говорить об этом событии[33].

Иной подход демонстрирует историк культуры Вольфганг Шивельбуш (Wolfgang Schivelbusch) в своем исследовании нарративов, которые развивают страны, прошедшие через военное поражение. Он обращает внимание на психологические эффекты, порожденные этим поражением, и на то, каким образом этот опыт преобразует способы изображения и воспоминания войны[34]. В итальянских повествованиях о войне на стороне стран Оси могут быть обнаружены некоторые из черт, обнаруженных Шивельбушем в иных культурных контекстах, в том числе утверждение о превосходстве противника и стремление найти козла отпущения, роль которого в итальянском случае отводится немецким союзникам[35].

Какое бы объяснение не приводилось, но повествование, представляющее войну с Советским Союзом в качестве опыта страданий и невыразимых ужасов, среди которых храбрые итальянцы занимали исключительно позицию жертв, представляется несостоятельным. Не отрицая и не преуменьшая страданий, которые тогда выпали на долю итальянских солдат, необходимо подчеркнуть, что подобное повествование не только фальсифицирует историческую реальность, но, кроме того, работает как нарратив самооправдания, который игнорирует ответственность итальянцев за Вторую мировую войну, так как не позволяет признать преступления, совершенные итальянцами в годы правления фашистов[36].

Стремление избежать ответственности усматривается также в распространении другого самооправдывающего предрассудка относительно участия Италии в войне на стороне стран Оси. Речь идет о так называемом мифе о «хороших итальянцах» ('Italiani brava gente'). Согласно этому стереотипу у итальянцев во время Второй мировой войны отсутствовала жажда крови, поэтому они не зверствовали, но всегда вели себя порядочно по отношению к противнику и местному населению оккупированных территорий. Этот стереотип, порожденный итальянской колониальной пропагандой XIX века, был возрожден для колониальных целей в годы фашистского режима, и в послевоенные годы стал типичным представлением о поведении итальянцев в годы Второй мировой войны[37].

Литература о русской кампании также глубоко подвержена влиянию этого стереотипа и несколько авторов подчеркивают, что итальянцы были чужды насилию и никогда не совершали жестоких преступлений, подобных тем, которые творили немцы. Убеждение в добросердечии итальянских солдат породило другой стереотип о дружеских отношениях с местным населением во время оккупации. Согласно нескольким текстам, итальянцы и русские были в одинаковой мере скромными и трудолюбивыми крестьянами, привычными к простой жизни, поэтому и у одних, и других существовали сходные черты, такие, как природное великодушие и сильная привязанность к семье[38]. В результате этой душевной близости у итальянцев и русских якобы возникли взаимопонимание и взаимное уважение, которые нашли свое выражение в гуманном поведении итальянцев во время оккупации и в той поддержке, которую русские семьи оказывали итальянским солдатам в ходе отступления[39].

Основные черты итальянской памяти, такие как миф о «хороших итальянцах», истории о добрых отношениях с местным населением, рассказы о об ужасных страданиях в ходе убийственного отступления и сообщения о примерах храброго поведения многих итальянских солдат нельзя назвать полностью сфабрикованными, они во многом отражают и реальный военный опыт итальянцев, и то, как они воспринимали его впоследствии. Фабрикацией, тем не менее, является предположение, что эти элементы представляют собой весь опыт участия итальянцев во Второй мировой войне. В действительности этот нарратив оставляет в стороне или сознательно игнорирует те случаи, когда итальянцы совершали зверские преступления, сопоставимые с теми, которые совершали немцы[40]. Развивая данный нарратив, итальянцы полностью «дезинфицируют» память о своем участии во Второй мировой войне и отрицают свою роль как участников агрессивной армии вторжения.

Итальянская память о вторжении в Советский Союз и в целом о войне на стороне стран Оси структурирована вокруг серии самооправдывающих идей, которые отодвигают на задний план преступления, совершенные итальянцами во время Второй мировой войны и, поэтому не способствуют тому, чтобы итальянцы испытывали чувство ответственности за военные преступления своих сограждан. Долгие годы никто не оспаривал эти «самоизвиняющие» идеи, но в последние десятилетия ситуация стала изменяться. Новое поколение историков, опираясь на опыт исследований Анджело дель Бока (Angelo Del Boca) об ответственности Италии за свое колониальное прошлое, рассматривает историю войны на стороне стран Оси без какого-либо лицемерия. Такие ученые как Давиде Родоньо (Davide Rodogno), Константино ди Санте (Costantino Di Sante), Карло Спартако Капогреко (Carlo Spartaco Capogreco), Лидия Сантарелли (Lidia Santarelli), Эрик Гобетти (Eric Gobetti) и Давиде Конти (Davide Conti) посвятили свои исследования участию Италии в оккупации других стран в годы Второй мировой войны, репрессиям против гражданского населения, созданию концентрационных лагерей для военнопленных и для тех, кто сопротивлялся оккупантам[41]. Такие историки как Миммо Франзинелли (Mimmo Franzinelli), Микеле Баттини (Michele Battini), Луиджи Боргоманери (Luigi Borgomaneri) и Филиппо Фокарди (Filippo Focardi) работают над историей военных преступлений Италии и тем, как эти преступления удалялись из итальянского публичного дискурса в послевоенные годы[42].

Эти работы демонстрируют, что итальянские историки стремятся изучать самые темные страницы национальной истории в годы Второй мировой войны, которые игнорировались долгие годы. Еще рано рассуждать о том, сможет ли этот массив исторических исследований изменить коллективные нарративы о войне на стороне стран Оси и сделать достоянием широкой общественности сведения о преступлениях, которые тогда совершили итальянцы. Тем не менее, нарастающее внимание итальянских исследователей к проблеме национальной ответственности за фашистское прошлое может наметить пути к переформатированию итальянской памяти о Второй мировой войне.

 

 

 

[1] G. Corni ‘Italy after 1945: War and Peace, Defeat and Liberation’, in L. Kettenacker, T. Riotte, eds., The Legacies of Two World Wars: European Societies in the Twentieth Century (New York: Berghahn, 2011), p. 258; G. Rochat, Le guerre italiane 1935-1943: Dall'impero d'Etiopia alla disfatta (Turin: Einaudi, 2005), p. 378.

[2] Итальянские войска в Греции насчитывали более 500 тысяч. См.: Rochat, ‘La guerra di Grecia’, in M. Isnenghi, ed., I Luoghi della memoria: strutture ed eventi dell'Italia Unita (Rome; Bari: Laterza, 1997), p. 350. О стратегических целях Италии в годы Второй мировой войны см.: MacGregor Knox, Mussolini Unleashed, 1939-1941: Politics and Strategy in Fascist Italy's Last War (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), p. 286.

[3] T. Schlemmer, 'L'esercito italiano in guerra contro l'Unione Sovietica', in Isnenghi, Gli italiani in guerra: Conflitti, identità, memorie dal Risorgimento ai nostri giorni, 5 vols (Turin: Einaudi, 2008), iv, tome 2, pp. 218-219.

[4] Schlemmer, Invasori, non vittime: la campagna italiana di Russia 1941-1943 (Rome; Bari: Laterza, 2009), pp. 11-12.

[5] Ibid., p. 123.

[6] Rochat, Le guerre italiane, p. 395; L. Ceva, Storia delle forze armate (Turin: Utet, 1999), p. 323. See also H. Hamilton, Sacrifice on the Steppe: The Italian Alpine Corps in the Stalingrad Campaign 1942-1943 (Havertown, Pa; Newbury: Casemate, 2011).

[7] См.: C. Fogu, ‘Italiani brava gente: The Legacy of Fascist Historical Culture on Italian Politics of Memory’, in R. N. Lebow, W. Kansteiner, C. Fogu, eds., The Politics of Memory in Postwar Europe (Durham N.C; London: Duke University Press, 2006), p. 149; B. Thomassen, R. Forlenza, 'The Pasts of the Present: World War II Memories and the Construction of Political Legitimacy in Post-Cold War Italy', in C. Karner, B. Mertens, eds., Use and Abuse of Memory: Interpreting World War II in Contemporary European Politics (New Brunswick: Transaction Publishers, 2013), p. 139. О культурной истории послевоенных лет и о том как различные группы относились к фашистскому прошлому см.: P. G. Zunino, La Repubblica e il suo passato: il fascismo dopo il fascismo, il comunismo, la democrazia: le origini dell'Italia contemporanea (Bologna: Il Mulino, 2003).

[8] R. Forlenza, B. Thomassen, Italian Modernities: Competing Narratives of Nationhood (New York: Palgrave Macmillan, 2016), pp. 179-180.

[9] F. Focardi, Il cattivo tedesco e il bravo italiano: la rimozione delle colpe della seconda guerra mondiale (Rome; Bari: Laterza, 2013), pp. 3-4, 45-46.

[10] S. Gundle ‘The “Civic Religion” of the Resistance in Post- War Italy’, Modern Italy, 5.2 (2000), 113-132 (p. 113). О наследии итальянского Сопротивления см.: Focardi, La guerra della memoria: la Resistenza nel dibattito politico italiano dal 1945 a oggi (Rome: Laterza, 2005); R. Chiarini, 25 aprile: la competizione politica sulla memoria (Venezia: Marsilio, 2005); P. Cooke, The Legacy of the Italian Resistance (New York: Palgrave Macmillan, 2011).

[11] Rochat, ‘La guerra di Grecia’, in Isnenghi, ed., I luoghi della memoria: strutture ed eventi, p. 347.

[12] Schwarz, Tu mi devi seppelli: riti funebri e culto nazionale alle origini della Repubblica (Turin: Utet, 2010), p. 178.

[13] Ibid., pp. 189-197.

[14] Об избирательной кампании 1948 года см.: S. Cavazza, 'Comunicazione di massa e simbologia politica nelle campagne elettorali del secondo dopoguerra', in P. L. Ballini, M. Ridolfi, eds,. Storia delle campagne elettorali in Italia (Milan: Bruno Mondadori, 2002), pp. 204-214.

[15] Христианские демократы добились преимущества, став основной партией итальянской политической системы, которая, благодаря различным альянсам, оставалась у власти более сорока лет.

[16] См.: A. Ventrone, 'Il nemico interno e le sue rappresentazioni nell'Italia del Novecento', in Ventrone, ed., L'ossessione del nemico: memorie divise nella storia della Repubblica (Rome: Donzelli, 2006); Chiarini, Alle origini di una strana Repubblica: perché la cultura politica è di sinistra e il paese è di destra (Venice: Marsilio, 2013), pp. 221-227.

[17] См. репродукцию плаката и его интерпретацию в связи с христианской иконографией: R. Leonardi, ' Il sacro come strumento politico: le elezioni del 1948, la Democrazia Cristiana e i manifesti elettorali', California Italian Studies, 5.1 (2014) 457-485 (p. 472). Consulted online at https://escholarship.org/uc/item/5xc8172d.

[18] Этот плакат был создан Джовании Гварески (Giovannino Guareschi), журналистом, писателем, карикатуристом, одним из наиболее популярных и признанных консервативных интеллектуалов послевоенных лет, автором многих остроумных антикоммунистических плакатов, посвященных выборам 1948 года. Плакат был опубликован в Candido, 12 (20th March 1948). См.: http://www.giovanninoguareschi.com/1948-e-dintorni.pdf.

[19] Обзор этой культурной продукции см.: M. Mondini, 'Il racconto della sconfitta: stagioni e mappe tematiche nella letteratura di guerra dell'Italia Repubblicana', in G. Mariani, ed., Fictions: Narrazioni della distruzione: scrivere la seconda guerra mondiale (Pisa; Rome: Fabrizio Serra, 2014), pp. 67-89.

[20] О роли, которую эта культурная продукция играет в конструировании памяти и о том, как литературные тексты могут исследоваться с этой точки зрения см: A. Erll. Memory in Culture (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2011).

[21] О количестве мемуаров, посвященных русской и греческой кампаниям см.: Rochat, Le guerre italiane, p. 397; Rochat, ‘La guerra di Grecia’, in Isnenghi, ed., I luoghi della memoria: strutture ed eventi, p. 351. О мемуарах об африканском фронте см.: Ceva, Africa Settentrionale: negli studi e nella letteratura (Rome: Bonacci, 1982), p. 264.

[22] Isnenghi, Le guerre degli Italiani: parole, immagini, ricordi 1848-1945 (Milan: Mondadori, 1989; repr. Bologna: Il Mulino, 2005), p. 254.

[23] M. Rigoni Stern, Il sergente nella neve (Turin: Einaudi, 1953); N. Revelli, La guerra dei poveri (Turin: Einaudi, 1962); G. Bedeschi, Centomila gavette di ghiaccio (Milan: Mursia, 1963); Revelli, La strada del Davai (Turin: Einaudi, 1966); Rigoni Stern, Ritorno sul Don (Turin: Einaudi, 1973). Огромный успех этих авторов – роман Бедески долгое время был самой продаваемой итальянской книгой – может рассматриваться как знак того, что итальянская публика стремилась узнать ту часть национальной истории, которая мало обсуждалась в публичной сфере.

[24] О концепте «векторов памяти» см.: N. Wood, Vectors of Memory: Legacies of Trauma in Postwar Europe (Oxford: Berg, 1999), p. 2.

[25] Isnenghi, Le guerre degli italiani, p. 255; также см.: Corni, ‘Italy after 1945', in Kettenacker, Riotte, eds., The Legacies of Two World Wars, p. 259.

[26] Например, см.: A. Motta, Mario Rigoni Stern (Florence: La Nuova Italia, 1983), p. 20; G. Pullini, Il romanzo italiano del dopoguerra 1940-1960 (Milan: Schwarz, 1961), p. 153; G. Langella, ‘Ecce Homo: qualche conclusione sulla letteratura alpina di gesta’, in M. Ardizzone, ed., Scrittori in divisa: memoria epica e valori umani: atti del convegno in occasione della 73esima adunata dell'Associazione Nazionale Alpini (Brescia: Grafo, 2000), p. 180.

[27] Nora, 'Preface to the English Language Edition', in Realms of Memory: Rethinking the French Past, 2 vols (New York; Chichester: Columbia University Press, 1996), i, p. xvi.

[28] Томас Шлеммер (Thomas Schlemmer) был среди первых исследователей, указавших на искажения, порождавшиеся таким способом повествования о прошлом. В своей знаковой работе об участии Италии во вторжении в Советский Союз он подчеркнул, что итальянцы, должны рассматриваться как захватчики, а не как жертвы. См.: Schlemmer Invasori, non vittime: la campagna italiana di Russia 1941-1943.

[29] Mondini, Alpini: parole e immagini di un mito guerriero (Rome, Laterza, 2008), p. 178; Corni, Raccontare la guerra: la memoria organizzata (Milan: Bruno Mondadori, 2012), pp. 19, 64-67, 131-134. See also Mondini, 'Narrated Wars: Literary and Iconographic Stereotypes in Historical Accounts of Armed Conflict', in Mondini, M. Rospocher, eds., Narrating War: Early Modern and Contemporary Perspectives (Bologna: Il Mulino; Berlin: Ducker & Humblot, 2013), pp. 25-28.

[30] Героизм и жертвенность также выступали главной темой послевоенных итальянских фильмов о войне. См.: G. Fantoni, 'Brotherhood of Arms: Patriotism, Atlanticism and Sublimation of War in 1950s Italian War Movies', in T. Cragin, L. Salsini, Resistance, Heroism, Loss: World War II in Italian Literature and Film (Madison: Fairleigh Dickinson University Press, 2018).

[31] Mondini, Alpini, p. xii. See also Mondini, 'Manly Heroes and Innocent Victims: Italian Representations of Warfare after Defeat 1945-1961', in P. Tame, D. Jeannerod, M. Bragança, eds., Mnemosyne and Mars: Artistic and Cultural Representations of Twentieth-Century Europe at War (Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2013), p. 140.

[32] J. Wertsch, Voices of Collective Remembering (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), pp. 87-117.

[33] Forlenza, 'Sacrificial Memory and Political Legitimacy in Postwar Italy: Reliving and Remembering World War II', History and Memory, 24.2 (2012), 73-116 (pp. 76-78); Schwarz, Tu mi devi seppellir, p. 252; Focardi, Il cattivo tedesco e il bravo italiano, p. xvii.

[34] W. Schivelbusch, La cultura dei vinti (Bologna: Il Mulino, 2006), p. 16-21.

[35] О роли, которую немцы играли в итальянской памяти о Второй мировой войне см.: Focardi, Il cattivo tedesco e il bravo italiano.

[36] «Самоизвиняющие» нарративы свойственны не только повествованиям о Восточном фронте, но и, в целом, итальянской памяти о войне на стороне стран Оси. Многие повествования об африканском фронте, греческом фронте и оккупации Балкан изображают итальянцев как жертв, скрывая их участие в военных преступлениях.

[37] A. Del Boca, Italiani, brava gente?: un mito duro a morire (Vicenza: Neri Pozza, 2005), pp. 47-48. See also Fogu, ‘Italiani brava gente', in The Politics of Memory, p. 147; S. Patriarca, Italianità: la costruzione del carattere nazionale (Rome; Bari: Laterza, 2010), pp. 208-218; Forlenza, 'Sacrificial Memory', History and Memory, p. 83.

[38] Corni, Raccontare la guerra, pp. 37-48.

[39] Этот предрассудок был поддержан пропагандой Коммунистической партии Италии, которая использовала имидж якобы хороших отношений между итальянцами и русскими в годы Второй мировой войны, как аргумент в пользу возможного сотрудничества между демократической Италией и Советским Союзом. Примером этого является советско-итальянский фильм «Italiani brava gente», военная драма режиссера Джузеппе Де Сантиса (Giuseppe De Santis) 1963 года, получившая в советском прокате название «Они шли на Восток».

[40] Об итальянских военных преступлениях на разных театрах военных действий см.: Del Boca, Italiani, brava gente?: un mito duro a morire; G. Oliva, Si ammazza troppo poco (Milan: Mondadori, 2007).

[41] D. Rodogno, Il nuovo ordine mediterraneo: le politiche di occupazione dell'Italia fascista in Europa, 1940-1943 (Turin: Bollati Boringhieri, 2003); C. Di Sante, ed., Italiani senza onore: i crimini in Jugoslavia e i processi negati 1941-1951 (Verona: Ombre Corte, 2004); C. S. Capogreco, I campi del duce: l'internamento civile nell'Italia fascista 1940-1943 (Turin: Einaudi, 2004); E. Gobetti, L’ occupazione allegra: gli italiani in Jugoslavia 1941-1943 (Rome: Carocci, 2007); D. Conti, L’occupazione Italiana dei Balcani: crimini di guerra e mito della 'brava gente' 1940-1943 (Rome: Odradek, 2008). Also non-Italian historians have worked on these issues: beyond the important work by Thomas Schlemmer quoted above see T. Ferenc, Si ammazza troppo poco: condannati a morte, ostaggi, passati per le armi nella provincia di Lubiana 1941-1943 (Ljubljana: Istituto per la storia moderna, 1999); J. H. Burgwyn, Empire on the Adriatic: Mussolini's Conquest of Yugoslavia 1941–1943 (New York: Enigma, 2005).

[42] M. Franzinelli, Le stragi nascoste: l'armadio della vergogna: impunità e rimozione dei crimini di guerra nazifascisti 1943-2001 (Milan: Mondadori, 2002); M. Battini, Peccati di memoria: la mancata Norimberga italiana (Rome: Laterza, 2003); L. Borgomaneri, Crimini di guerra: il mito del bravo Italiano tra repressione del ribellismo e guerra ai civili nei territori occupati (Milan: Angelo Guerini, 2006); Focardi, Criminali di guerra in libertà: un accordo segreto tra Italia e Germania federale 1949-55 (Rome: Carocci, 2008).

Пер. с англ. С.Е. Эрлих

 

1956

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь