Стыкалин А.С. "Мы поставили крест на советской системе. 1968 год изменил нас". Размышления над книгой об отклике в СССР на подавление Пражской весны.

“We have put an end to the Soviet system. 1968 changed us. ” Marginal notes on the response in the USSR to the suppression of the Prague Spring

[Вторжение: Взгляд из России. Чехословакия, август 1968 /  Составитель Йозеф Паздерка. М., НЛО, 2016. 304 стр.]

 

21 августа 1968 г., после растянувшихся на несколько месяцев колебаний брежневского руководства СССР, совместная военная акция пяти стран-участниц Варшавского договора пресекла попытку чехословацких реформаторов сделать более привлекательным лицо реального социализма. Пражская весна 1968 г. явилась не просто конкретно-историческим феноменом, она имеет глубокий метафорический смысл, символизируя запоздалое возникновение в коммунистическом движении 1960-х годов некоего творческого начала, пытавшегося (как оказалось, тщетно) придать ему новый импульс на основе симбиоза социалистических ценностей с рациональной экономикой и механизмами современной развитой  демократии. Подавление Пражской весны явилось по грандиозности последствий одним из ключевых событий современной истории, во многом предопределившим необратимость кризиса всего советского блока и мирового коммунистического движения, дискредитировавшим позитивное содержание самой идеи социализма в марксистском понимании.

          Рецензируемое издание представляет собой скорректированную с учетом специфики российской читательской аудитории версию книги, вышедшей в 2011 г. на чешском языке в Праге (Invaze 1968. Ruský Pohled) и ставившей своей целью представить чешской и словацкой публике (в таком объеме, пожалуй, впервые, так что значение чешского издания книги в этом плане трудно переоценить) широкую палитру мнений о Пражской весне и августовской интервенции  1968 г. россиян, ставших непосредственными свидетелями и третьестепенными участниками тех событий (прежде всего военнослужащих и журналистов),  либо  внимательно наблюдавших за ними – при всей скудности получаемой информации – из советского далека.  Предмет книги – не события «большой истории» (споры в политбюро ЦК КПСС, дискуссии в ходе межгосударственных переговоров и на заседаниях в ООН, подготовка масштабной силовой акции по пресечению «пражского эксперимента»), а реакция на них людей, не обремененных властью и не влиявших на принимаемые политические решения. Многообразие    настроений, эмоций и размышлений, вызванных как реформаторскими процессами в соседней Чехословакии, так и жестким их подавлением, предпринятым под знаменем ложно понятого интернационализма.

По признанию составителя книги Йозефа Паздерки, понять истоки Пражской весны невозможно без учета импульсов, шедших из СССР в период «оттепели» и хрущевской десталинизации. Даже совсем небольшое ослабление диктата тоталитарной власти на культуру, стремление нового поколения советской интеллигенции расширить для себя пространство интеллектуальной и творческой свободы, нисколько не подвергая сомнению устои системы, не остались незамеченными в странах советского блока.  Будучи запоздалой в Чехословакии, оттепель переросла к весне 1968 г. в настоящий паводок, в бурный процесс далеко идущей либерализации, явно контрастировавшей с «подмораживанием», начавшимся к этому времени в СССР (финальную же черту под советской оттепелью подвело, как уже становится принятым считать, именно вторжение в Чехословакию 21 августа 1968 г.).

В статье Д. Поволны предпринята попытка на основе источников личного происхождения, прежде всего мемуарных свидетельств, проанализировать взгляд советских военнослужащих, участвовавших в акции, на вторжение. Статью дополняет целый ряд развернутых интервью. Насколько советские солдаты были информированы о целях интервенции? Как они внутренне переживали происходившее? Чувствовали ли несоответствие между тем, что говорили им политруки, и увиденным своими глазами? Судя по отзывам, знания советских солдат о Чехословакии были скудными, не выходя за рамки школьной программы по географии, репортажей хоккейных комментаторов и упоминаний в центральных СМИ, впрочем, с весны 1968 г. заметно участившихся. Знали прежде всего то, что это одна из стран социалистического лагеря. Лишь некоторые наиболее продвинутые из недавних школьников держали в руках книгу Я. Гашека о Швейке и могли судить о чехах по ее ярким образам.

С начала 1968 г., но особенно с марта на политзанятиях стали упоминать о том, что в Чехословакии (которой ранее мало интересовались) что-то происходит. Складывалось впечатление, что лидеры СССР и ЧССР имеют по каким-то вопросам разногласия, не могут о чем-то договориться, однако полной ясности не было, ибо армейские политруки повторяли общие места официальной пропаганды, не дававшей ответов на многие вопросы. Акцент делался на остроте международного положения, подрывной деятельности Запада и попытках внести раскол в единый соцлагерь, столкнув Чехословакию с «правильного пути», говорилось о военных передвижениях войск НАТО в ФРГ, угрожающих и соседней Чехословакии. С лета пропаганда интенсифицируется, становится острее, создавая всеми средствами образ наступления антисоциалистических сил, постепенного захвата ими власти в Чехословакии. «Я и сам в это не только верил, но и, будучи руководителем группы политзанятий, убежденно разъяснял это своим подчиненным», вспоминает Э.А. Воробьев, в то время капитан, командовавший ротой, а впоследствии генерал-полковник. «Возможность выработать собственную точку зрения была очень ограниченной, да никто к этому особо и не стремился… Я ехал в ЧССР абсолютно убежденный в том, что мы находимся на первом рубеже обороны против контрреволюции», создающей угрозу всему социалистическому блоку (С. 60-61).

Б.В. Шмелев, в 1968 г. простой солдат-десантник, вспоминает о том, что где-то в апреле, осторожно, скорее намеками, командиры стали говорить о возможных учениях в братской Чехословакии (они состоялись в конце июня). А «с наступлением лета в дивизии нарастала нервозность. Многим начало казаться странным, что нас то и дело приводят в состояние боевой готовности», и что всего из-за одних-единственных заграничных маневров надо призывать людей на службу из запаса, увеличивать личный состав частей, не говоря уже о срочном возвращении офицеров из отпусков (С. 76-77). С каждым месяцем личный состав воинских частей подвергался все более массированной пропагандистской обработке. К возможному участию в военной акции политработники морально готовили солдат уже с середины июля. Прозвучавшая в ряде мемуаров версия о том, что советские солдаты, войдя 21 августа в Чехословакию, зачастую даже не знали, в какой стране они находятся, не выдерживает серьезной критики. Однако речь шла именно о превентивной акции по вводу войск в целях недопущения отрыва Чехословакии от стран социализма, что вовсе не означало неизбежности большой войны, ни солдат, ни общество в целом к ней не готовили, пропаганда не забывала подчеркивать, что мудрая политика партии позволит избежать большой войны. Из скудных источников военнослужащим было известно о советско-чехословацкой встрече конца июля (на границе, в Чьерне над Тисой) и при всех неясностях существовала надежда на то, что, при всей очевидности военных приготовлений, удастся все же договориться и решить проблемы без применения силы. Поэтому для многих солдат подъем по боевой тревоге в ночь на 21 августа и ускоренная дислокация огромной массы войск за рубеж явились достаточно неожиданными.

Впрочем, по свидетельству А.Б. Рогинского, например, в Эстонии, где он как раз в 1968 г. закончил Тартуский университет и пытался устроиться на работу, силовая акция удивления не вызвала. Более того, после 21 августа там были довольно сильны ощущения неотвратимой большой войны (С. 213-214). Причем многими эстонцами старших и средних поколений, пережившими 1940 год, вторжение в Чехословакию воспринималось как новое доказательство агрессивной природы советской власти, ранее уже лишившей независимости страны Балтии. Пережив в свое время собственную драму, они в массе своей, если и не открыто, но сочувствовали чехам и словакам. Кстати, архивные документы, в этой книге не приведенные, свидетельствуют о том, что как в СССР, так и Польше, в августе 1968 г. проявилось подспудное стремление населения самостоятельно (без всяких на то команд) подготовиться на всякий случай к затяжной войне – раскупалось рассчитанное на длительно хранение продовольствие и т.д.

Советские солдаты, вступившие 21 августа в Чехословакию, воспринимали происходящее в этой стране сквозь призму стереотипов официальной пропаганды, которая внушала им, что «Чехословакия дружественная, братская и коммунистическая страна и что мы не хотим ни оккупировать, ни захватывать ее, что она просто нуждается в помощи». Сопротивления чехословацкой армии не ожидали, вспоминает генерал-майор П.Д. Косенко, но ожидали провокаций со стороны «контрреволюционеров», к которым надо быть готовыми и вовремя их пресекать, особенно в местах массового скопления людей (С. 42). Солдаты были подготовлены к возможному разгону демонстраций. Не исключалось и противодействие вооруженному противнику, однако открывать огонь разрешалось только в качестве ответного, при нападении, либо по особому приказу.    

Как вспоминает свое ощущение тех августовских дней будущий вятский доцент-историк Ю.М. Кузьмин, участвовавший в акции в качестве рядового солдата, «мы не сомневались в том, что в стране пытаются ликвидировать социализм, и не хотели оставить братский чехословацкий народ» в беде (С. 27). Политпропаганда внушила бойцам, что нынешнее чехословацкое правительство якобы «не способно» без помощи извне навести порядок в стране. Внушалась также полная уверенность в том, что именно СССР несет на себе главное бремя экономических забот в соцсодружестве, оказывая бескорыстную помощь другим странам. Из этого логически вытекало, что любые попытки дистанцироваться от СССР следовало воспринимать не иначе как проявления неблагодарности («помогали, помогали им и вот благодарность за все») и соответствующим образом реагировать. Однако первые же впечатления тех молодых солдат,  чьи представления были сформированы советской пропагандой, резко отличались от того, что они ожидали увидеть. Им стразу же пришлось столкнуться с совсем иной реальностью: с эмоциональным выражением массового протеста и с разными формами, казалось бы, стихийного, но на самом деле продуманного до мелочей и организованного, и при этом, как правило, пассивного и ненасильственного сопротивления, направленного на то, чтобы дезориентировать оккупантов. Сразу же возникли трудности со взятием Праги под контроль:  у здания радио возводятся баррикады, «снятые или повернутые не в ту сторону указатели на дорогах, снятые или перепутанные таблички с наименованиями улиц в городах» (С. 42). Впрочем, за всем этим стояло не только стремление затруднить передвижение непрошенных гостей (к тому же плохо обеспеченных картами Праги, ведь операция готовилась в немалой спешке и в расчете на поддержку широких масс в Чехословакии), но в определенной мере и символический протест. Конфронтация с враждебным окружением иногда приводила к несчастным случаям, так было, в частности, когда женщины и дети образовали живой щит, преграждавший наступление войск: в результате перевернулся БТР с советскими солдатами.

Чешские историки, как правило, решительно отрицают любые факты вооруженного сопротивления оккупантам. Российские свидетели событий, в том числе признающие право чехов и словаков на сопротивление вторгшейся иноземной силе, говорят о редких случаях обстрела позиций интервенционистских войск, поджога танков. Инцидент со стрельбой (к счастью, без человеческих жертв) имел место 21 августа в самом центре Праги, на Вацлавской площади, у здания Национального музея.

Мародерство пресекалось командирами. Однако фотоаппараты тех, кто пытался вблизи солдат фотографировать, нещадно разбивались – что не помешало, впрочем, фотографам запечатлеть яркие сцены ввода войск и пассивного сопротивления (особенно широко известны в мире фотографии Йозефа Коуделки – многие из его и других фотографов работ приведены в книге в качестве иллюстраций).   

Такого резкого и массового сопротивления мы не ожидали, вспоминает Б. Шмелев,  было очевидно, что люди не понимают, зачем мы приехали и ни в какой такого рода «помощи» они не нуждаются. «Первые две недели открыли нам глаза. Мы поняли, что положение в ЧССР совсем не такое простое, как нам говорили политруки. Мы оказались тут незваными гостями» (С. 82). Это были молодые, напуганные и усталые парни – рассказывает о своих встречах с советскими солдатами журналист «Известий» В.М. Кривошеев: «То, что им сказали, и то, что они увидели в Праге, совершенно противоречило друг другу» (С. 137). У другого общавшегося с бойцами свидетеля событий, В. Лукина (в то время сотрудника журнала «Проблемы мира и социализма», а позже видного политика посткоммунистической России) также сложилось впечатление непонимания теми, кто выполнял приказ, зачем они сюда явились (С. 119). Но особенно дорогого стоит позднее свидетельство генерала армии И.Г. Павловского, командовавшего всей (надо сказать, с военной точки зрения весьма успешно осуществленной) операцией. В интервью «Известиям» в августе 1989 г. он говорил: «Честно говоря, я бы не сказал, что отношение населения к нам было дружелюбным… Сами понимаете, если я, непрошеный гость, приду к вам домой как незваный гость и начну распоряжаться, это не очень понравится» (С. 30).

Интересно, что этот острый диссонанс между ожидавшимся и реальным смогли почувствовать в те месяцы вопреки всей массированной пропаганде и некоторые выдающиеся представители творческой интеллигенции, которые в Праге в это время не были. «Где взять слова, чтоб рассказать о том, Как в сорок пятом нас встречала Прага, И как встречает в шестьдесят восьмом», с горечью написал в сентябре 1968 г. Александр Твардовский.

При этом, как впервые обратил внимание, наверно, журналист Л. Шинкарев, многие солдаты из российской, а тем более из среднеазиатской или кавказской глубинки получили настоящий культурный шок от встречи с незнакомой цивилизацией, с незнакомым народом, иной культурой общения[1]. На основании архивных материалов (стенограмм пленума Иркутского обкома КПСС за август 1968 г.) он показал, что в российской глубинке проживало немало юношей призывного возраста, которые не могли быть призваны в армию просто по причине их малой грамотности. Областное начальство, в своих донесениях в Москву приукрашивавшее истинное положение дел, вместе с тем признавало, что призывной возраст зачастую не удавалось обеспечить положенным 7-летним образованием, и это надо, несомненно, учитывать при анализе особенностей восприятия многотысячной армейской массой происходившего в соседней стране. Главное же заключалось, пожалуй, не в этом, а все же в другом: в отсутствии у солдат, вошедших в 1968 г. в Чехословакию, тех выстраданных стимулов бороться с врагом, какие были у поколения 1945 г., пережившего опыт Второй мировой войны. За что, в самом деле, предстояло умирать или становиться инвалидами? За изгнание со своих постов ревизиониста Цисаржа и «сиониста» Кригеля, за возвращение в Чехословакию цензуры и запрет студенческих демонстраций? Не мало ли?

Политрукам (иногда тоже до известной степени растерявшимся) было трудно объяснить солдатам, почему отношение к ним чехов, да и большей части словаков, настолько враждебно и в чем причина столь разительного несоответствия ожиданий реальности. Акцент делался на том, что «контрреволюция» в стране проникла глубже и закрепилась прочнее, чем первоначально предполагалось. Однако эти объяснения не всегда позволяли понять смысл происходившего. Впрочем, времени и возможности предаваться рефлексиям, разбираясь в ситуации, не было. Не доставало и информации о событиях «большой политики», происходивших в те же дни. Военнослужащим надо было сосредоточиться прежде всего на решении конкретных задач. Как вспоминает будущий генерал-полковник Э.А. Воробьев, «я был уверен, что это временно. Людей обидело, что войска вошли без их согласия, но постепенно это пройдет, особенно если никаких боев не будет» (С. 63). Настроения массового неповиновения и общественного протеста чехов и словаков удивляли, удивляла и холодность в общении со стороны официальных представителей Чехословацкой народной армии. Однако закрадывавшиеся сомнения не стали доминирующими. Не до конца понимая происходившее, советские офицеры больше думали о том, что хорошо подготовленным враждебным элементам удалось все-таки ввести тысячи людей в заблуждение. Ходить далеко за примерами было не надо. Перепутанные указатели на улицах Праги создавали некоторое впечатление целенаправленности и системности «вражеской» деятельности. Мысли же о том, что люди просто не нуждаются в подобной советской «помощи», оказывались где-то на периферии сознания. «Я был тогда абсолютно советским человеком, верил, что наше вмешательство было нужно, так что никакого пространства для перелома», для психологического надлома не существовало, вспоминает Э. Воробьев (С. 64). Ему вторит Ю. Кузьмин, входивший со своей воинской частью из Венгрии в Южную Словакию: независимо от того, как мы оцениваем те события сегодня, в то время «мы возвращались домой с гордо поднятой головой», с чувством успешно выполненного долга: «Мы помогли братскому народу, защитили социализм, вновь продемонстрировали, что не бросаем друзей в беде» (С. 33).

Как бы то ни было, солдатам, вошедшим в Чехословакию, бросалось в глаза явное несоответствие увиденного красочным газетным описаниям о том, как чехи и словаки встречают хлебом-солью советские войска. «Нас страшно интересовало, что о нас пишет советская печать, как родина ценит наш героизм, – вспоминает Б. Шмелев. – Но статьи оказались странные, утомительные, какие-то торжественные и абсолютно не соответствовали реальности. Они были о том, как якобы радуются нашей помощи чехи и словаки и как горячо нас приветствуют. Забавнее всего были тексты про то, как чешские девушки влюбляются в советских солдат… Сначала мы это читали, но потом нам надоело» (С.83). Механизмы советской пропаганды раскрывает в своих воспоминаниях журналист, а впоследствии ученый-экономист В.М. Кривошеев, который, будучи в августе 1968 г. корреспондентом «Известий» в Чехословакии (много сделавшим для освещения экономической составляющей реформ), был довольно быстро отозван из этой страны с обвинением в нежелании «правильно» отражать суть происходившего[2].

В. Кривошеев не забывает при этом о роли советского посольства в ЧССР в создании прессой и политинформаторами в СССР образа наступающей контрреволюции: «после отмены цензуры [в посольстве] буквально воцарилась паника. Начали искать “доказательства”, что контрреволюция существует, что она активна, агрессивна и опасна» (С. 135). Когда фактов недоставало, их надо было фальсифицировать или соответствующим образом интерпретировать, для этого присылали в качестве журналистов людей со спецзаданиями и потом в результате появлялись статьи о якобы найденных складах с оружием, готовым к использованию.  Когда Кривошеев отказался писать заказанный ему текст «Второе освобождение Праги», прибыли три человека из Москвы, чтобы написать вместо него «как надо». За «неправильные» настроения были отозваны и другие шедшие против течения журналисты: Б.С. Орлов (впоследствии видный историк-германист), В.П. Лукин, в записке, адресованной начальству, расценивший акцию 5 стран как провал с политической, а не военной точки зрения. Выступления советской прессы после 21 августа отличались лишь мерой негодования по поводу деятельности чехословацких «ревизионистов» и степенью напора, с которым вбивались в читательские головы идеологические клише.

Факт остается фактом: немногочисленные введенные до сих пор в научный оборот архивные источники, отражающие настроения солдат (в том числе донесения по линии спецслужб), явно не создают картины сколько-нибудь широкого распространения в действующей армии протестных настроений (примерно 10 случаев дезертирства). В книге, однако, приводятся свидетельства о том, что для предотвращения морального разложения бойцов командование старалось ограничить до минимума их контакты с населением. Были случаи передислокации некоторых подразделений в более спокойные места, это коснулось, в частности, солдат, причастных к трагическому инциденту в Либереце, когда в результате беспорядочной стрельбы,  открытой вследствие опасений провокации, погибло 9 юных чехов.   Многие из участников военной акции, по их собственному признанию, пересмотрели свои прежние оценки. Среди них генерал-полковник Э.А. Воробьев, последний командующий Центральной группой советских войск, дислоцированной в Чехословакии и выведенной в 1990 г. Однако, по его же словам, переоценка роли Советской Армии и ее союзников далась  нелегко. Некоторые ветераны и по прошествии немалой исторической дистанции стоят на своих прежних позициях, находясь в плену старых пропагандистских стереотипов и мифов об «освободительной миссии». Так, генерал-майор П.Д. Косенко, интервью с которым приводится в книге,  считает, что вмешательством в Чехословакии был нанесен превентивный удар по империализму и мир в результате был спасен от новой мировой войны. Позиция аргументируется фактами изъятия со складов оружия, способного оказаться у «контрреволюционеров» (действительно, конфисковывалось оружие со складов МВД, поскольку в Москве помнили о том, как осенью 1956 г. начальник будапештской полиции Ш. Копачи перешел на сторону повстанцев и помог им вооружиться).

В книге приводится ряд интервью как с представителями  реформаторски настроенной интеллигенции (В. Лукин, В. Кривошеев и др.), так и  с участниками диссидентского движения (покойные уже к настоящему времени А. Рогинский, Л. Алексеева, Н. Горбаневская), рассуждающими о влиянии Пражской весны и августовской интервенции на формирование своего мировоззрения, о месте тех событий в пережитом духовном опыте.  «Интерес к Чехословакии, – вспоминает Н. Горбаневская, – был невероятный. После Венгрии 1956 года снова зашла речь о попытке вырваться из стиля и риторики тоталитарного режима. Это было стремление предложить альтернативу. И Пражская весна продолжалась относительно долго», так что было время что-то узнать о ней и за пределами Чехословакии (С. 244-245). Мы чувствовали, что в Чехословакии происходит что-то важное, свидетельствует Л. Алексеева. А. Рогинский вспоминает о том, с каким неподдельным интересом попытки реформ в Чехословакии воспринимались в кругу его общения. В. Лукин, вернувшийся из Праги в сентябре, замечает, что  при всей массированности пропаганды, начиная с апреля настойчиво создававшей образ ревизионистского наступления, а потом и «контрреволюции», в советском обществе существовал огромный спрос на любую информацию и личные свидетельства о происходившем в этой стране (С. 121). По свидетельству Э. Филипович (биолог по профессии, была замужем за чехом, ее дневники включены в рецензируемое издание), в советских учреждениях уже в начале 1967 г. приходилось иной раз слышать  из уст политинформаторов колкости по поводу готовящихся в Чехословакии демократических экспериментов. Уже к этому времени становилось ясно,  что там больше свободы прессы, прорабатываются планы реформ, идут дискуссии. Еще более очевидным это стало через год, но, соответственно, более наступательной стала и советская пропаганда. После 23 марта 1968 г., когда положение в Чехословакии впервые стало предметом обсуждения на совещании лидеров компартий соцстран в Дрездене, на советские предприятия и в учреждения зачастили лекторы с докладами  о происках империалистов и антисоциалистических вылазках. Чуть позже с критикой процессов, происходивших в Чехословакии, начинает выступать и советская пресса. Создавался образ А. Дубчека как слабого руководителя, не способного противостоять «ревизионистскому наступлению». По свидетельству  той же Э. Филипович, западные «голоса» уже с начала января, с поворотного пленума ЦК КПЧ и избрания Дубчека, стали шире комментировать положение в Чехословакии, а советские слушатели в естественном желании преодолеть дефицит информации, все активнее приобщались к этому же источнику.  Причем стойкий интерес и внимание к чехословацким реформам отнюдь не ограничивались гуманитарной интеллигенцией: «если удастся, то и у нас потеплеет, социализм “человечнее станет”, а нет… Время покажет», – приводит Филипович характерное мнение молодых «технарей» (С. 270).

Чехословацкая пресса поступала в советские киоски (особенно регулярно в киоск при московской гостинице «Националь») вплоть до 21 августа и быстро раскупалась. Люди, умевшие читать по-чешски, пользовались особой популярностью и вниманием в интеллигентской среде. Чехословацкие газеты создавали впечатление хода реформ. «Много интересного в “Руде право”, хочется читать и читать», – записала в дневнике Э. Филиппович. Причем даже в номере от 20 августа не в пример тогдашней советской прессе не было ни малейшего намека на какую бы то ни было «контрреволюцию». Самые интересные статьи из «Руде право» и газеты «Литерарны листы», согласно воспоминаниям, перепечатывались в самиздате. Внимание советского самиздата к Пражской весне вообще было весьма велико. Так, знаменитый программный манифест внепартийной интеллигентской оппозиции «2000 слов» Л. Вацулика сразу же был переведен и стал читательским достоянием.

Н. Горбаневская признает, что большинство людей в СССР в 1968 г. искренне разделяло коммунистическую идеологию, но тем сильнее многие из них жаждали реформ, что только усиливало их интерес к Пражской весне. Само понятие «социализм с человеческим лицом» было созвучно их идеалам, четко передавало то, что они хотели видеть в собственной стране. И даже те, кто скептически относился к коммунистическим иллюзиям и, как сама Горбаневская, уже не верил ни в какое гуманное лицо социализма, все-таки надеялись на положительное влияние чехословацкого эксперимента на ситуацию в СССР. Советская и коммунистическая власть воспринималась ими как данность и казалась вечной, и вдруг во главе «братской страны» оказались люди, которые искренне хотят что-то изменить в лучшую сторону, исправить самые явные несовершенства. Это можно было только приветствовать, тем более: если что-то получится там, есть шанс на позитивные перемены и в СССР.

Как П. Питхарт, так и В. Лукин вспоминают находившуюся в Праге редакцию международного журнала компартий «Проблемы мира и социализма» как изолированный «островок критического мышления» в мире коммунизма, возникший во многом благодаря его первому редактору (в 1958 – 1964 гг.) академику А.М. Румянцеву, самому либеральному из советских идеологов хрущевской и брежневской эпохи. Но при этом отнюдь не крепость, отгороженную стеной от внешнего мира.  Через эту редакцию прошли многие советские «шестидесятники», в пражской редакции царила довольно вольная атмосфера, на показы новых фильмов И. Бергмана и др. приходили и чешские интеллектуалы, происходило неформальное общение с идеологами западных компартий (особенно итальянской), воспринявшими Пражскую весну как шанс обновления  социализма. Либерально настроенные советские сотрудники редакции, проявляя осторожность в контактах, вместе с тем, как и их единомышленники в Москве и Ленинграде, следили за процессом чехословацких реформ с симпатией и надеждой на их успех, считая, что они могут быть полезны для дальнейшего развития «коммунистического проекта» в мировом масштабе, придания ему большей открытости. В отличие от советского посольства, в редакции «Проблем…» угрозу главной роли КПЧ в политсистеме страны мало кто был склонен переоценивать (до августа требования политического плюрализма и многопартийности не созрели, а после 21 августа для их реализации не было уже никаких условий). Речь шла о том, чтобы сделать более эффективной экономику и придать социализму атрибуты реальной демократии со свободой слова, печати, критики снизу, выборностью функционеров и их ответственностью перед избирателями. Иной раз, правда, в беседах с чехами выражалось недоумение: понятно, что ранее, в безудержном восхвалении всего советского, партийная пропаганда не знала никаких тормозов и это зачастую унижало чешских тружеников, желающих просто восстановления справедливости. И все-таки, зачем надо злить Москву, особенно уколами прессы в адрес не слишком  совершенной советской продукции? Соседи-венгры идут по пути тех же экономических реформ, но при этом мудро воздерживаются от критики советского опыта. Разве такая тактика не более мудра?    

Что предпримет Москва? Решится ли силовым путем прервать развернувшийся  в Чехословакии эксперимент? Вопрос этот летом широко обсуждался в среде либеральной советской интеллигенции – несмотря на отпускные месяцы, во время отдыха в Крыму, на Кавказе и т.д., где продолжали изыскивать возможности получения информации. Острая критика ревизионистов в прессе сменилась после братиславской встречи начала августа некоторым затишьем, что говорило о неопределенности ситуации и некоторой растерянности верхов. Брежнев, как справедливо заметил один из интервьюируемых, боялся не только перемен, но  и излишних потрясений и предпочитал заметать проблемы под ковер. Возникли надежды на то, что худшего удастся избежать. И тем сильнее потрясло военное вторжение.

Особый шок испытали люди реформ-коммунистических убеждений.   «Негативные аспекты военного вмешательства представлялись мне настолько очевидными, что я его попросту исключал», думал, что СССР ограничится сильным давлением, искренне вспоминает В. Лукин (С. 118). Постоянно общаясь с представителями западных компартий, он знал их позицию и не верил, что СССР не посчитается с мнением Запада, в том числе даже коммунистов. Более информированный В. Кривошеев, по его признанию, ждал, что войска будут рано или поздно введены. Примерно также думали и некоторые советские диссиденты. Отставной к тому времени генерал П.Г. Григоренко, как выясняется, адресовал в Прагу  для передачи А. Дубчеку записку с советами опытного военного о том, как лучше выстраивать оборону города.

Посольство, на протяжении нескольких месяцев представлявшее происходящее как «контрреволюцию», требовавшую незамедлительного пресечения, вместе с тем, как известно, неадекватно оценивало соотношение сил в КПЧ. Переоценка «здоровые сил», способных «навести порядок», возобладала и в Кремле, и на Старой площади. Однако ставка на здоровые силы полностью провалилась и ситуацию пришлось разруливать вместе с теми, кто в ночь на 21 августа был увезен советскими десантниками из Пражского града под конвоем.  Хотя политинформаторы делали акцент на реальном успехе военной операции, довольно грамотно проведенной советскими генералами во главе с И.Г. Павловским, не забывая также упоминать об обилии оружейных складов, превентивно захваченных в ходе «освободительной миссии», что позволило «обезвредить контрреволюцию», политический провал акции по смене власти был многим очевиден. Чувство стыда за произошедшее было доминирующим, вспоминает В. Лукин, по его словам, не скрывавший своей позиции от чешских друзей. Чувство стыда (ср. строки Н. Горбаневской: «когда на площадь гонит стыд»), позора, острого разочарования, и при этом бессилия, утраты перспективы и иллюзий в отношении судеб собственной страны и народа проявилось, судя по источникам личного происхождения, и в сознании многих советских интеллигентов, наблюдавших за происходившим из СССР, и в том числе представителей творческой интеллигенции, отразивших эту тему в своих произведениях. Это показывает чешский литературовед-русист Т. Гланц в своей основательной статье о восприятии интервенции в советских литературных и гуманитарных кругах (им был добросовестно изучен и представлен как чешскому, так и российскому читателю не только литературный «мейнстрим», но и поэзия андерграунда). Причем обращение поэтов к историческим параллелям и аллюзиям (с освобождением Праги в 1945 г. у А. Твардовского, с выходом декабристов на площадь с протестом против власти у А. Галича) лишь усиливало ощущение безысходности. 

С одной стороны, мыслящие и творческие люди совершенно разные по своим взглядам и background-у объединялись в неприятии вторжения в Чехословакию. С другой стороны, Е. Евтушенко, написавший в те дни о том, как «танки идут по соблазнам жить не во власти штампов», вполне отдавал себе отчет в том, что основная масса граждан пребывает именно во власти штампов, разделяя с большей или меньшей искренностью представления, навязанные пропагандой. Это касалось в полной мере и непосредственных свидетелей событий. В канун или в самый момент интервенции в Чехословакии находилось большое количество советских граждан (не только сотрудников разных ведомств, работавших в «братской стране» на постоянной основе, но и временно командированных). Многие из них, включая крупного актера, в то время 33-летнего Сергея Юрского, посетившего молодежный театральный фестиваль, оставили мемуары. «Советский человек в Чехословакии 1968 г.», «Пражская весна и ее подавление глазами граждан СССР, находившихся в Чехословакии» – тема большого отдельного исследования. Надо лишь заметить, что убежденность в правоте политики партии и правительства многие из свидетелей событий пронесли через десятилетия. Так, офицер КГБ Н. Семенов, несмотря на дежурные (очевидно, вставленные по настоянию издательства «Международные отношения») фразы в предисловии о вводе войск как верхе глупости, на протяжении всей своей вышеупомянутой книги не скрывает неприязни к чехословацким «ревизионистам». Вообще в рецепции советского общества в своей массе к акции 1968 г. проявился, по наблюдению автора предисловия к рецензируемому сборнику, видного журналиста К. Эггерта, парадокс, который можно наблюдать и сегодня. Люди, недовольные властью, системой, постоянной промывкой мозгов, а в 60-е годы еще и вечным дефицитом, тем не менее готовы (иногда и без всяких оговорок) поддержать любые внешнеполитические авантюры этой власти. Поддержать в уверенности, что это надо делать в условиях вражеского окружения.

Как бы то ни было, вторжение 21 августа не просто оставило неизгладимый след в сознании многих советских граждан разных генераций, но стало для них (как и для миллионов чехов и словаков) переломной, рубежной датой. Это событие повлияло на основы мировосприятия, заставив задуматься о профанации прежних идеалов. В результате пережитой духовной драмы заронилось сомнение в верности идеологии, произошло глубокое разочарование в возможностях построения социализма с человеческим лицом, особенно сильный удар был нанесен по сознанию людей старших генераций, выросших в условиях более сильной индоктринации, особенно идеалистов-ленинцев, стремившихся очистить идею социализма от сталинистских наслоений и надеявшихся на плавную эволюцию СССР и всего лагеря к большей свободе и реальной демократии. У поколения 20-летних, вспоминает А. Рогинский, в массе своей не было слишком уж глубокой веры в идеалы коммунизма, а потому слабее было и разочарование. Правда, молодые люди тоже воспринимали социализм как данность, потому что ничего другого не знали. В этой среде усилилось представление о том, «что от этой власти мы уж точно ничего хорошего никогда не дождемся» (С. 212), она абсолютна чужая.  Так что в данном случае речь шла о прощании не столько с реформаторскими политическими иллюзиями, сколько, в более общем плане, с надеждами на лучшее, на перемены в жизни. 

В утрате веры сквозь толщу времени проглядывался будущий крах советской модели коммунизма. «Мы поставили крест на советской системе. Часть людей внутренне приняла решение, что с этого момента не хочет иметь с ней ничего общего. 1968 год изменил нас. Все попытки реформ остановились. И в конце концов все это взорвалось – через 20 лет, в эпоху М. Горбачева», говорит В. Лукин (С. 122). Академик А.Д. Сахаров писал о том, что именно оккупация Чехословакии бесповоротно похоронила идею социализма. Заместитель А. Твардовского по «Новому миру» А. Кондратович, не доживший несколько месяцев до перестройки, написал в дневнике о крахе в 1968 г. последних иллюзий и надежд: разрыв между властью и огромной частью интеллигенции произошел окончательно и бесповоротно. 

Л.И. Шинкарев, в 1960-е-1970-е годы работавший корреспондентом «Известий» в Восточной Сибири и много общавшийся с населением, опроверг создающееся на основе многих публикаций впечатление, будто лишь очень узкий сегмент советского общества (прежде всего правозащитное движение в среде столичной – московской и питерской – интеллигенции плюс активисты внесистемных национальных движений в союзных республиках) осуждал подавление чехословацких реформ, народ же привычно и сонно безмолвствовал. По его наблюдениям, несмотря на явный дефицит информации о происходившем, значительная часть не только гуманитарно-творческой интеллигенции, но и производственной технократии на периферии России в силу скорее нравственных представлений, нежели идеологических понятий испытывала чувство неловкости за внешнеполитические действия властей и часто не скрывала этого. Причем потрясение от всего произошедшего, интенсивное его обсуждение с теми, кому доверяли, в течение последующих нескольких лет оставалось в центре умственной и эмоциональной жизни значительной части социума. Это усиливало разбалансированность существующего строя и стало одним из толчков к ожиданиям социально-политических перемен (уже отнюдь не обязательно в рамках коммунистической парадигмы), в полной мере проявившимся к концу 1980-х годов.

Но это произошло гораздо позже, а духовную атмосферу в СССР рубежа 1960-х-1970-х определяли совсем иные настроения. Все время жить в чувстве стыда противно человеческой природе. Тот же Е. Евтушенко, о политически «безответственном поведении» которого во время августовских событий (телеграмма в Кремль с выражением протеста и прочее) Ю. Андропов докладывал Л. Брежневу, уже через полгода, в связи с советско-китайским конфликтом и гибелью советских солдат на Даманском, отреагировал на происходящее на Дальнем Востоке в духе созвучия официальной линии. В отношениях  поэта и власти началась новая, достаточно беспроблемная полоса, чего никак нельзя сказать про активистов диссидентского движения, людях, не плывших по течению и не просто усомнившихся в правоте системы и сопереживавших ее жертвам, но шедших этой системе наперекор.  Именно их акция на Красной площади 25 августа, вызвавшая довольно широкий резонанс, была наилучшим свидетельством того, что энтузиасты Пражской весны не были одиноки в своем стремлении к свободе.

Не у каждого есть силы на публичные протесты, страх – вполне законная и серьезная причина что-то не сделать, признает участница той акции Н. Горбаневская  Причем предел страха – у каждого свой. Вообще протест на Красной площади она называет разовым эмоциональным поступком, всплеском, имевшим нравственный смысл как проявление внутренней свободы (двигало чувство обостренной совести, самоуважения, стыда за причастность, пусть опосредованную, общей вине, чувство долга протестовать против насилия), однако куда важнее было налаживание механизма самиздата, противостоящего политике репрессий. В принципе публичный протест был делом личного выбора, за которым всегда стояли индивидуальные, конкретные мотивы. Известны слова А. Солженицына о том, что он пересилил в себе желание выступить с таким протестом: после этого его непременно заставили бы замолчать, и это  помешало бы ему произвести свой «главный выкрик», связанный с «Архипелагом ГУЛАГом».

Духовные процессы в чешском обществе после 1968 г. имели тот же вектор, что и в советском, хотя и проявились гораздо рельефнее. Из воспоминаний В. Лукина, В. Кривошеева и др. предстает довольно симпатичный образ А. Дубчека. Убежденный коммунист, как и многие люди его генерации, разочаровавшиеся в западной демократии после Мюнхена, но при этом далекий от коррупции, с очень человечным, личным подходом к делу. Постоянно напоминавший соратникам о том, что без критики снизу невозможно руководить. При этом человек довольно осторожный и в принципе не хватающий с неба звезд. Политический вес ему придала именно Пражская весна. О разногласиях Дубчека с А. Новотным Кривошеев знал от самого Дубчека, искреннего в общении с советским журналистом. В сравнении с советскими функционерами Дубчек, да и другие деятели Пражской весны, казались очень демократичными руководителями, это был совсем другой тип партийных руководителей, возможно, сказывались и демократические традиции Первой Чехословацкой республики, когда даже компартия могла набраться парламентского опыта. В Дубчеке было много идеализма в ущерб политическому реализму. В середине августа на приеме по случаю приезда в Прагу Чаушеску он жаловался Кривошееву, что Москва ему не доверяет. Подозревал, что планируется ввод войск. «Внутренне он был убежден, что если доходчиво объяснить, что именно, на его взгляд, происходит в Праге – у него, мол, все под контролем, Прага послужит остальным примером, – все кончится хорошо», отмечает В.Лукин (С. 118). В конце концов, он стал жертвой огромного политического унижения, и это был конфликт человеческих чувств с грубой силой танков.

          Образ Дубчека-идеалиста предстает и со страниц воспоминаний чехов, в которых описывается состояние эйфории, охватившей общество весной-летом 1968 г. «Мы тогда ни капельки не боялись. Это значит, что мы были наивны», вспоминает П. Питхарт (С. 126). Эту эйфорию до известной степени разделяли и те, кто был старше него, коммунисты-реформаторы поколения 45-50-летних, исполненные чувства самокритики и ставшие на путь исправления того, что не без их непосредственного участия загубили и извратили в 1950-е годы. Однако, начиная с конца августа, после того как, по жесткому выражению журналиста, впоследствии диссидента К. Хенкина, «опьяненную небывалой свободой страну засунули в вонючий мешок и начали душить», возобладали иные настроения. Газета «Руде право», которая, не по своей воле перестроившись, с 8 сентября вновь стала исправно приходить к советскому читателю, произвела на Э. Филипович впечатление «побитой сучонки».  Присутствие иностранных войск как новой реальности, в условиях которой предстояло спасти хотя бы часть реформ, осознавалось теми же журналистами, которые за месяц до этого были исполнены эйфории. Состояние шока опять-таки не могло быть длительным, потрясение постепенно сменялось некоей «стабильностью нормализации», люди привыкали к новым политическим практикам и к своим новым ролям. На смену эйфории приходила апатия. Попытку встряхнуть общество, пробудить его от спячки своим жертвенным поступком предпринял в январе 1969 г. пражский студент Ян Палах, выбравший самый радикальный из всех мыслимых видов протеста – самосожжение (на его поступок, как показывает Т. Гланц, откликнулись и поэты русского андерграунда, обратившись к образу «огненного вознесения»).  Л. Копелев в связи в том числе и с поступком Палаха писал о моральной победе побежденных. Вообще же август 1968 г. стал моментом выбора и самоопределения для целой генерации чехов и словаков. Одни избрали путь протестов, другие, напротив, сделали ставку на карьеру в условиях послеавгустовской «нормализации», превратившей не сотни, а тысячи интеллигентов в дворников, чернорабочих и истопников и приведшей к настоящему геноциду всего свежего, талантливого и нестандартного в духовной жизни чешской нации. Что же касается некогда мощных чешско-русских интеллектуальных, духовных, культурных связей, то по ним был нанесен удар сокрушительной силы (об этом пишет Т. Гланц). Советская интеллигенция проявляла огромный интерес к чехословацкой культуре 1960-х, но отнюдь не периода «нормализации». Прерываются ранее интенсивные неформальные связи ученых-гуманитариев. Чешская, чуть в меньшей степени словацкая интеллигенция отвернулась от русской культуры едва ли не во всех ее проявлениях, не исправили положения даже устроенные в 70-е годы выставки корифеев искусства русского модернизма и авангарда (материалы об этом содержатся в РГАЛИ). Мало интереса друг к другу проявляли творцы культуры андерграунда двух стран. Чешский самиздат зачастую обходил вниманием даже крупных русских писателей, имевших проблемы с советской властью – их произведения, как правило, переводились на чешский с опозданием, только тогда, когда получали всемирную известность (это касалось и нобелевских лауреатов А. Солженицына и И Бродского). Произошел по сути дела коллапс культурных связей сверх запротоколированного официоза. Нарушение естественного диалога культур привело к той ситуации, которую имеем сегодня. «Мы хотим видеть Россию в самых черных тонах – и нам это удается», заметил П. Питхарт (С. 130) .    Количество ошибок и неточностей в книге не велико. Странно читать в аннотации к серьезному изданию, а также и в статье инициатора русского издания книги, А. Даниэля, об участии Румынии в силовой акции 21 августа. На самом деле национал-коммунистический режим Чаушеску от этого, как известно, дистанцировался. Кроме того, второй человек Китая Чжоу Эньлай не мог выступить с «провокационной», с точки зрения советских идеологов, речью в Бухаресте (С. 159), августовскую интервенцию он публично осудил в Пекине на приеме по случаю румынского национального праздника 23 августа. Такое давно известное явление, как «махаевщина», смешно связывать с антиинтеллигентской позицией гипотетического коллеги Э. Филипович по работе (С. 278), оно получило свое название гораздо раньше и в честь другой реально действовавшей персоны.      

          Пережитой в 1968 г., в том числе и многими нашими соотечественниками опыт позволяет лучше понять, почему стремление к отмежеванию от России стало в странах бывшей советской сферы влияния доминирующим после распада системы социализма. Как отмечает один российский инженер-авиаконструктор, командированный в Чехословакию на авиазавод и проведший там длительное время, застав и августовскую интервенцию: хотя мне тоже не нравится продвижение границ НАТО непосредственно к России, «давайте быть честными перед самими собой. Если к вам в дом входит сосед, которого ты считал – а он при этом все время старался казаться – лучшим другом, и говорит: а теперь ты будешь жить только так, как я тебе велю, что вы на это скажете? И я, видевший в конкретном натуральном выражении всю мерзость попрания веры в мудрость и искренность “старшего брата”, могу сказать: нет у них оснований верить нам. Ну нет! Как бы мы того ни хотели» (С. 207-208).     

          Однако уроки из прошлого, очевидно, извлекла не преобладающая часть российского общества.  До сих пор для огромного количества россиян величие государства по-прежнему ассоциируется со способностью сильной державы, не особо считаясь с нормами международного права, держать под контролем целые страны вопреки воле их народов. Настроения, в соответствии с которыми уважать Россию можно заставить только силой, тем более живучи, что они активно культивируются современной российской властью. В сегодняшней России не менее сильны, чем в СССР в 1968 году, и комплексы враждебного окружения и осажденной крепости.   

          При всей привязанности программы пражских реформаторов 1968 г. к конкретно-историческому моменту, события 50-летней давности способны сегодня представить интерес не только для профессионалов-историков. Ведь требование создания общества с «более человеческим лицом» не утрачивает актуальности и с полным правом может быть адресовано и политикам новых генераций, в том числе и в России.

 

Литература

 

Вторжение: Взгляд из России. Чехословакия, август 1968 /  Составитель Йозеф Паздерка. М., НЛО, 2016.

 

Семенов Н.П. Тревожная Прага. Воспоминания советского вице-консула в Чехословакии (1968 – 1972). М., 2004.

 

Шинкарев Л. «”Я это все почти забыл…” Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году» М.,  2008

 

 

Рецензируется книга, содержащая обилие свидетельств о реакции советских граждан на Пражскую весну и августовскую интервенцию 1968 г. в Чехословакии. 

The book containing evidence of the reaction in its variety of Soviet citizens to the Prague Spring and the August 1968 intervention in Czechoslovakia is being reviewed.  
Ключевые слова: Чехословакия, Пражская весна, система социализма, советский блок, интервенция 1968 г. в Чехословакии, Брежнев, Дубчек, внешняя политика СССР, общественное мнение в эпоху социализма.
Keywords: Czechoslovakia, Prague Spring, the system of socialism, the Soviet bloc, intervention in Czechoslovakia in 1968, Brezhnev, Dubček, USSR foreign policy, public opinion in the era of socialism.

 

 

[1] Книга Л. Шинкарева «”Я это все почти забыл…” Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году» (М., 2008) – добросовестное журналистское расследование, реконструкция обстоятельств вторжения, исследование реакции на него в различных кругах советского общества и более поздних взглядов на события людей, к ним причастных.  В 2016 г. книга была опубликована и в переводе на чешский язык.

[2] Конкретные обстоятельства его выдворения довольно откровенно описывает в своих мемуарах непосредственно осуществлявший эту акцию офицер КГБ Н.П. Семенов: Н.П. Семенов. Тревожная Прага. Воспоминания советского вице-консула в Чехословакии (1968 – 1972). М., 2004. С. 150.    

173