Кацва Л.А. Древняя Русь в современных школьных учебниках

При цитировании ссылаться на печатную версию: Кацва Л. А. Древняя Русь в современных школьных учебниках // Историческая экспертиза. 2016. №1. С. 50-81.

Рец.:

1) Андреев И.Л., Федоров И.Н. История России. 6 класс. Учебник. М. : Издательство «Дрофа», 2015.

2) Пчелов Е.В., Лукин П.В. История России с древнейших времён до начала XVI века: учебник для 6 класса. / под ред. Ю.А. Петрова. М. : Издательство «Русское слово», 2015.

3) Арсентьев Н.М., Данилов А.А., Стефанович П. С., Токарева А.Я. История России. 6 класс. Учебник. Ч. 1, 2. М. : Издательство «Просвещение», 2015.

В августе 2015 г. вышли из печати новые учебники истории России для средней шко-лы, подготовленные в соответствии с принятым Историко-культурным стандартом (ИКС), подготовленным в 2013 г. и победившие на проведенном весной 2015 г. конкурсе. Победу одержали линейки учебников, подготовленные издательствами «Дрофа», «Просвещение» и «Русское слово». Именно по этим учебникам отныне предстоит учиться российским школьникам. Для 6 класса предназначены учебники, излагающие историю Руси с древ-нейших времен до конца XV в.: И.Л. Андреев, И.Н. Федоров, изд. «Дрофа»; Н.М. Арсен-тьев, А.А. Данилов, П.С. Стефанович, А.Я. Токарева, изд. «Просвещение», Ч. 1 и 2; Е.В. Пчелов, П.В. Лукин, изд. «Русское слово».

Что же представляют собой предназначенные для шестиклассников учебники с ме-тодической и исторической точки зрения?

Во всех учебниках есть вопросы и задания после параграфов и внутри параграфов, а также вопросы по работе с источниками. Все учебники используют методический прием выделения главного вопроса перед параграфом, но реализуют его по-разному. В учебниках «Дрофы» школьникам после изучения параграфа предлагаются три готовых варианта ответа, из которых следует выбрать один. В учебниках «Просвещения» варианты ответов на главный вопрос не даются, школьники должны сформулировать их самостоятельно, а затем свериться с разделом «Подведем итоги», чтобы выяснить, правильный ли ответ дали. Наиболее традиционен методически учебник «Русского слова». Хотя ведущий вопрос перед параграфом выделяется и здесь, но ответы на него не приводятся. От обычных вопросов после параграфа вопросы, вынесенные вперед, отличаются большей обобщенностью и расплывчатостью («Как шло переселение?», «Как жили восточные славяне?» «Как складывались отношения русских земель со степняками-половцами?», «Что представляло собой средневековое Литовское государство?»). Подобные формулировки допускают ответы: «Переселение шло успешно, быстро, медленно, славяне жили замечательно» и т.п. В таком виде «главный вопрос» параграфа на практике бесполезен.

Следует, однако, заметить, что сам прием выделения одного главного вопроса методически крайне спорен, т.к., с одной стороны, активизирует познавательную деятельность учащихся на уроке, но, с другой стороны, «сужает взгляд», вынуждая сосредоточиться только на одной проблеме, игнорируя другие, которые могут возникнуть по ходу урока. С этой точки зрения расплывчатость вопросов в учебниках «Русского слова» может рассматриваться как наименьшее зло. Учителю и ученику такие вопросы ничем не помогут, но хотя бы и не помешают.

А вот предложение выбрать один из трех готовых вариантов ответа на «главный вопрос», как это делается в учебнике «Дрофы», следует признать, несомненно, вредным, так как приучает школьников не к обдумыванию и самостоятельному формулированию выводов, а к угадыванию того, какой ответ желают получить авторы учебника и учитель. Если при проведении контрольных срезов знаний, промежуточной или итоговой аттестации выбор готовых вариантов ответов допустим, то в процессе обучения он непригоден, т.к. отрицательно сказывается на формировании мыслительных умений и навыков устной и письменной речи.

К тому же предложенные варианты ответов в учебнике «Дрофы» очень часто крайне неудачны. Так, на С. 59 приведен вопрос: «Какие политические и духовные основы Древнерусского государства укрепили его внутреннее и внешнее положение, сделали его частью Европы?» Авторы, по-видимому, рассчитывают на выбор ответа «В»: «Принятие христианства и поступательное государственное строительство, опора правящей династии на достижения славянского общества сделали Древнюю Русь частью Европы». Для ученика 6 класса «поступательное государственное строительство» — бессмысленный набор многозначительных слов, которые он способен лишь зазубрить, но не понять. Но и взрослому, боюсь, не понять, какие именно «достижения славянского общества» позволили ему стать частью Европы.

«Главный вопрос» на С. 48 заставляет школьников действовать в рамках совершенно антиисторичного противопоставления: «Первые русские князья были завоевателями или хозяевами русской земли?» Предложены три варианта ответа: «А) Киевские князья занимались, прежде всего, торговлей, политическими вопросами они интересовались только в связи с хозяйственной деятельностью; Б) Династия Рюриковичей полностью подчинила славян и держала их в положении рабов; и В) Первые русские князья создали государство, опираясь на достижения славян, при этом они были больше завоевателями и торговцами, чем хозяевами и защитниками Русской земли». Во-первых, непонятно, при чем здесь «достижения славян». Во-вторых, вкладывается произвольный и спорный смысл в термин «хозяева». В-третьих, ни один из этих вариантов не отвечает прямо на поставленный вопрос. В-четвертых, и это главное, при таком наборе ответов ученику просто не предоставляется возможность выбрать вариант «князья были хозяевами и защитниками». Поэтому постановка вопроса оказывается абсолютно бессмысленной. К сожалению, подобных примеров в учебнике довольно много, варианты ответа практически всегда многословны, слишком сложны для школьников и не отвечают прямо на поставленные вопросы. Особого разговора заслуживает «главный вопрос» к §23. Он гласит: «Военно-политическое могущество или духовный авторитет сделали Москву единственным лидером государственного объединения и борьбы за национальную независимость?» Не говоря уже о невозможности подобного противопоставления, ни о какой национальной независимости в XIV в. говорить не приходится, этот термин просто неприменим к той эпохе. Хотя в первом варианте «историко-культурного стандарта» и присутствовало странное выражение — «Иван Калита — общенациональный лидер», — в окончательный вариант оно все же не вошло.

Во всех учебниках имеется рубрика «Работа с источниками» или «Изучаем документы». Правда, в учебнике «Просвещения» фрагмент «Повести временных лет», рассказывающий о князе Святославе, почему-то выпал из этой рубрики. Зато в рубрику «Изучаем документы» попали тексты историков: Н.И. Костомарова о правлении Ярослава Мудрого, А.В. Терещенко о древнерусском пире. Что же касается учебника «Дрофы», то здесь в рубрике «Работа с источниками» приведены 14 текстов из научной или научно-популярной литературы, 11 текстов, являющихся переводом или, скорее, пересказом источников, а также несколько текстов неясного происхождения («из арабских источников», «по материалам сайта biblioteka.ru», «Легенда о граде Китеже»). Смешение научных и научно-популярных текстов с текстами источников в одной рубрике недопустимо, т. к. дезориентирует учащихся, не позволяя им понять специфику исторического источника как явления.

Методическая система учебника — далеко не только вопросы, задания и фрагменты источников. Основой методической системы является сам учебный текст. К сожалению, во всех трех учебниках он вызывает серьезные замечания. Прежде всего, учебникам присуща беглость. Конечно, и объем, и познавательные возможности учеников шестого класса не позволяют подробно останавливаться на многих вопросах. Но текст должен носить объясняющий характер. В определенных случаях объяснение можно (и даже необходимо) заменить вопросом. Но вопрос можно ставить тогда, когда основа для ответа имеется, пусть и в неявной форме, в предшествующем тексте учебника, либо когда ответ может быть дан на основании межкурсовых или межпредметных связей. К сожалению, в рецензируемых учебниках немало случаев, когда нет ни объяснения, ни вопросов. В подобной ситуации, особенно если учитель не пожелает или не сможет компенсировать эти лакуны в ходе работы на уроке, дети будут обречены на бессмысленное зазубривание. А именно оно (а отнюдь не чтение лишней страницы) и создает перегрузку учащихся, о которой так много говорят в последние годы в педагогической литературе и публицистике.

Еще более досадно, что в текстах учебников встречаются небрежные формулировки, устаревшие сведения, а то и прямые ошибки.

 

При рассмотрении темы «Восточные славяне» между тремя учебниками возникает противоречие. Так, в учебнике «Русского слова» говорится: «Где именно и когда появились славяне, точно неизвестно. Примерно в середине I тысячелетия славяне жили… между реками Одером и Днепром, а оттуда постепенно расселялись на юг, запад, восток и север» (С. 25). В учебнике «Просвещения» указано время распада балто-славянского единства: «Примерно в V в. до н.э. эти [балтославянские — Л.К.] племена разделились на балтов и славян. Славяне освоили территорию от Днепра на востоке до Одера на западе» (С. 26). Такое же утверждение содержит и учебник «Дрофы»: «приблизительно в середине I тыс. до н.э. балто-славяне распались на балтские и славянские племена» (С. 21). Однако древнейшая чисто славянская археологическая культура — Пражская, — относящаяся к VI в. н.э. Именно к середине I тыс. н.э., а отнюдь не к I тыс. до н.э. относит распад балто-славянского единства В.Я. Петрухин. Таким образом, два из трех учебников мимоходом удревняют историю славян на тысячу лет, делая их современниками Александра Македонского и даже греко-персидских войн (V в. до н.э.), что является грубой фальсификацией истории. Конечно, возможно, мы имеем дело с элементарными опечатками. Но как может опечатка такого сорта попасть в федеральный учебник, прошедший, казалось бы, все возможные экспертизы?

На этом фоне размещение славянских племен, фактически уже в момент их появления на Днепре, без всяких упоминаний об их миграции в Восточную Европу кажется уже несущественным. Однако в учебнике «Дрофы» сообщается, что «приблизительно на рубеже IX–Х вв. славяне разделились на три большие группы. Западные, продвигаясь вслед за германскими племенами, достигли рек Эльбы, Майна и Дуная. Южные заселили значительную часть балканского полуострова. И только восточные остались на территориях, занятых славянами еще на начальном этапе освоения европейских земель» (С. 27). Получается, что на территории Чехии славяне появляются позднее, чем на Днепре, в IX–X в., что противоречит данным об упомянутой выше Пражской археологической культуре. Таким образом, учебник в чуть замаскированной форме предлагает учащимся теорию славянской автохтонности в Восточной Европе. Между тем, в науке преобладает мнение о том, что древнейшая славянская прародина располагалась в верховьях Дуная, Одера и Вислы, а в Восточной Европе славяне появляются в результате миграции, не ранее VI, а то и VII в. В учебнике «Русского слова» сообщается лишь, что «славяне были очень воинственны и часто вторгались в пределы Византии» (С. 25). Здесь напрашивается вопрос о причинах такой воинственности, позволяющий обсудить со школьниками особенности быта и общественного устройства варварских народов, сопоставить славян с германцами. Однако авторы такого вопроса не ставят.

Учебник «Просвещения» никакой воинственности за славянами не замечает вовсе, хотя и называет их «храбрыми воинами». Напротив, «славяне отличались добродушием и гостеприимством» (С. 31), зато считает необходимым отметить, что «многие славяне отличались высоким ростом, крепким телосложением, обладали незаурядной физической силой и необыкновенной выносливостью» (С. 30). Наверное, это действительно так, но едва ли это в меньшей степени относится к скандинавам или другим народам. Однако говорится только о славянах. Достигаемый подобным образом воспитательный эффект, мягко говоря, сомнителен, а с образовательной точки зрения этот фрагмент просто лишен смысла.

Учебник «Дрофы» воздерживается от обсуждения внешности и нравов славян, зато сообщает школьникам: «В 795–796 гг. государство аваров было разгромлено франками… После этого славяне стали самостоятельным народов, осознавшим свое положение в мире» (С. 24). Более того, это рассуждение еще закрепляется вопросом: «Что сделало славян народом, осознавшим свое место среди других народов?». Каким, однако, серьезным геополитическим размышлениям предавались племена лишь переходящие от родовой к соседской общине! А на С. 29. где речь идет о VIII в., школьникам задается вопрос: «что заставляло восточных славян стремиться к единству?». Но в ту эпоху никакого стремления восточнославянских племен к единству не наблюдалось.

В учебниках «Просвещения» и «Русского слова» сообщается о расселении славян рядом с угро-финскими племенами. Оба учебника отмечают мирный характер этого расселения: «Проникновение славян на земли финнов и балтов происходило в основном мирным путем» («Русское слово», С. 26), «Продвижение славян по бескрайним просторам Восточной Европы и их освоение носили в основном характер мирной колонизации» («Просвещение», С. 32). Однако ни в том, ни в другом учебнике не объясняется, почему продвижение славян представляло собой мирную колонизацию, а не завоевание. Не задается школьникам и соответствующий вопрос. Таким образом, дети неизбежно вынуждены связать такой характер продвижения славян на новые земли с их миролюбивым характером. Для учебника «Просвещения» это выглядит даже логичным, а вот в учебнике «Русского слова» возникает противоречие, поскольку ранее отмечалась воинственность славян. Истинная же причина — низкая плотность населения и обилие незанятой земли в Восточной Европе — при таком изложении останется абсолютно непонятной школьникам. Учебник «Дрофы», следуя теории автохтонности славян в Восточной Европе, вообще не упоминает об их расселении по соседству с угро-финскими племенами.

Рассказывая о занятиях восточных славян, все три учебника отмечают, что главным занятием являлось земледелие. В учебниках «Просвещения» и «Русского слова» названы две основные системы земледелия: подсечно-огневая и переложная. Учебник «Дрофы» этих терминов школьникам не сообщает, хотя и указывает, что «через каждые 4–5 лет приходилось расчищать под пашню новые лесные участки» (С. 32). Любопытно, как выглядит подсечно-огневая система в учебниках «Русского слова» и «Просвещения». «Подрубали деревья, оставляя их сохнуть на корню, и ждали следующего лета. Затем деревья выкорчевывали, сжигали, удобряли золой землю и рыхлили почву» («Русское слово», С. 28). «Прежде, чем пахать землю, необходимо было вырубить деревья. Оставшиеся на поле пни сжигали, золой удобряя почву» («Просвещение», С. 27). На самом же деле деревья не вырубали и не выкорчевывали, а подрубали и сжигали на корню. Корчевать же приходилось не деревья, а именно пни. К тому же, если в учебнике «Русского слова» справедливо указывается, что землю с золой рыхлили, то в учебнике «Просвещения» подсечно-огневая система ошибочно включает пахоту. В учебнике «Просвещения» указывается, что «со временем все чаще стали применять новые системы земледелия — двуполье и трёхполье» (С. 30), а в учебнике «Русского слова» говорится, что «позднее распространилось пашенное земледелие: почву распахивали, а часть поля оставляли незасеянным до следующего сезона» (С. 28). Однако не указываются ни причины этого перехода, ни столетия, когда он совершился в тех или иных регионах.

Все учебники рассказывают о славянском язычестве. Правда, набор богов в учебниках совпадает не полностью. В учебнике «Русского слова» говорится, что «главным богом восточных славян считался Перун» (с 30). Между тем, большинство исследователей сходится на том, что у славян, в отличие, скажем, от скандинавов, еще не произошло выделения главного бога. Эти особенности славянского язычества важны для понимания религиозной реформы Владимира. Утверждение, что Перун являлся «главным богом» не только воинов, дружинников, а славян в целом еще в догосударственную эпоху, такому пониманию очевидным образом препятствует.

Характер славянской общины в докняжескую эпоху рассматривается только в учебнике «Просвещения»: «По мере расселения славян на обширных пространствах родовые связи стали распадаться. Родовую общину сменила соседская (территориальная) — вервь» (С. 32). Вероятно, правильнее было бы отметить переходный характер общины в ту эпоху, но во всяком случае упомянуть об общине необходимо прежде, чем переходить к истории возникновения государства.

Все учебники упоминают о Кие, Щеке и Хориве, причем указывают на легендарность сведений о них. Учебники «Просвещения» (С. 32) и «Русского слова» (С. 38) этим и ограничиваются. В учебнике «Дрофы» (С. 40) говорится, что «братьев принято считать представителями местной полянской знати». Это утверждение не вполне обоснованно, поскольку так считают далеко не все. Правда, упоминается и гипотеза об их хазарском происхождении, но ничего не говорится о возможности вымышленности этих персонажей, например, о гипотезе, согласно которой эти имена появились для объяснения местных топонимов.

Во всех учебниках рассматривается легенда о призвании варягов. Во всех учебниках говорится о том, что призвание это могло быть следствием междоусобных войн. Отрадно, что ни один учебник не становится на односторонне антинорманистскую точку зрения и не отрицает участия варягов в создании Древнерусского государства.

В учебнике «Дрофы» вообще не заостряется внимание на происхождении слова «Русь», два других учебника останавливаются на этой проблеме, отмечая существование различных версий («Просвещение», С. 37; «Русское слово», С. 38). Наиболее подробно данный вопрос рассмотрен в учебнике «Русского слова». На норманнской теории, возникшей на основе варяжской легенды, на спорах норманистов и антинорманистов наиболее подробно останавливается учебник «Просвещения» (С. 38). В этом учебнике предложены задания: 1) «Выскажите своё мнение по поводу спора норманистов и антинорманистов. Приведите аргументы в защиту того мнения, которое вы считаете более убедительным», 2) Используя Интернет и дополнительную литературу, найдите и запишите в тетради основные версии по вопросу о происхождении слова «русь» (С. 39). Представляется, что эти задания не учитывают возрастных познавательных возможностей и являются чрезмерно сложным не только для 6 класса, но и для старших школьников. Что же касается второго из этих заданий, то оно чревато обращением школьников не к нейтральным ресурсам типа «Википедии», но к различным любительским форумам, где подобные вопросы обсуждаются с далеко не научной эмоциональностью.

В учебнике «Русского слова» сообщается о том, что государство, сложившееся у восточных славян, оказалось «похоже на государства, сформировавшиеся у славян западных: Польшу и Чехию. Там тоже, как и на Руси, с самого начала очень большую роль играла государственная власть: правители-князья, передававшие власть по наследству, и служившая им знать (С. 34). Схожестью устройства государства Русь с устройством Польши и Чехии, а не скандинавских государств, учебник обосновывает утверждение о том, что «варяги не сыграли в образовании государства первостепенной роли» (С. 37). Однако данные аргументы во многом «бьют мимо цели», поскольку школьники не имеют представления о том, чем устройство Польши и Чехии отличалось от устройства германских государств.

История внутренней жизни Древнерусского государства при первых князьях излагается в учебниках очень кратко и бегло. Цель поездки князь на полюдье сводится к самому сбору дани, а о том, что таким образом данникам регулярно демонстрировалась мощь княжеского войска, не сообщается. При этом в учебнике «Дрофы» рассказ о полюдье и походах Игоря на Константинополь почему-то оказываются в разделе «Первые законы Древнерусского государства», хотя о законах там не говорится ни слова. (С. 43–44).

В учебнике «Просвещения» настораживает определение государства: «Государством называется объединение людей, которые живут на определенной территории и признают высший авторитет центральной власти. Такую власть называют законной» (С. 40). Представляется, что это крайне идеализированное представление о государстве, из которого начисто исчезло представление о государственном насилии.

Все учебники останавливаются на отношениях Руси с Византией, прежде всего, на походах русских князей. Однако излагаются эти вопросы большей частью поверхностно. Причины походов кратко указываются только в учебнике «Просвещения»: «Византийские города и провинции… привлекали руссов и как желанная военная добыча» (С. 42). Учебник «Русского слова» утверждает: «Русь стала сильной державой, и Олег решил напасть на Византию» (С. 43). Чрезвычайно сомнительно, что к Киевской Руси начала Х в. применимо понятие «держава». Более того, подобное утверждение препятствует школьникам осознать, что отношения славян и Византии походили на отношения варваров III–V вв. с Римской империей.

В учебнике «Дрофы» просто упоминается, что Олег в 907 г. совершил поход на Константинополь, в результате чего были заключены выгодные для Руси договоры 907 и 911 гг. (С. 42). В чем выгода этих соглашений, остается неизвестным. В учебниках «Русского слова» (С. 43–44) и «Просвещения» (С. 42) почти одними и теми же словами сообщается о походе Олега, о вытащенных на берег ладьях и о прибитом к воротам в знак победы щите Олега. Между тем, историки давно указывают на то, что прибитый к воротам щит — знак не победы, а примирения.

Зато о договоре, заключенном Олегом с византийцами, учебник «Дрофы» сообщает только, что он был выгоден Руси, а учебник «Просвещения» и вовсе ограничивается тем, что Византия уплатила большую дань. Таким образом, наиболее важный материал, позволяющий организовать работу с классом по таким вопросам, как защита княжеской властью интересов русских купцов, наличие на Руси рабства, характер взаимоотношений Византии с соседними варварскими государствами, в двух учебниках из трех полностью обойден. Лишь в учебнике «Русского слова» приводится отрывок из ПВЛ, посвященный договору Олега с Византией в 907 г. и снабженный двумя вопросами: «1. Объясните, почему византийцы платили русским князьям дань? 2. О каких отношениях между Русью и Византией, помимо военных столкновений, говорится в тексте? Кто был в них заинтересован?» Однако расположен этот фрагмент источника почему-то после рассказа о походах Святослава, а приведенные вопросы чрезмерно примитивны.

Еще больше не повезло договору 944 г., о котором во всех трех учебниках сообщается только, что он был заключен вскоре после неудачного похода 941 г. Поход же 944 г. и вовсе не упомянут ни в одном учебнике.

Все учебники сообщают о восстании древлян и гибели князя Игоря. Правда, при этом учебник «Русского слова» драматизирует ситуацию: «Древляне перестали подчиняться Киеву. Единство Руси оказалось под угрозой» (С. 47). Едва ли применительно к середине Х в. допустимо рассуждать о «единстве Руси», поскольку само это государство еще представляло собой скорее союз племенных союзов под властью киевского князя. К тому же, как известно, древлянский князь Мал предлагал вдове Игоря выйти за него замуж, тем самым скрепив полянско-древлянский союз. Любопытно, что из всех трех учебников упоминает об этом предложении только тот, который видит в восстании древлян «угрозу единству Руси». Похоже, авторы просто не замечают этого противоречия.

Все учебники предпочли проигнорировать красочное летописное предание о мести Ольги, ограничившись словами о том, что месть эта была жестокой. Вероятно, это объясняется экономией места в учебниках или нежеланием травмировать школьников кровавыми подробностями. Но, откровенно говоря, легенды о «трех голубях и трех воробьях с дыма» немного жаль. Да и возможности порассуждать с детьми о взглядах летописца на кровную месть — тоже.

Все три учебника сообщают о введении Ольгой уроков и погостов. При этом учебник «Просвещения» ограничивается указанием на то, что был изменен порядок сбора дани (С. 43). Учебник «Русского слова» указывает на принципиальный характер нововведений: «Это было важное изменение. Дань превращалась в четко определенную подать, а погосты становились опорными пунктами, через которые киевские князья управляли подвластной им территорией» (С. 47). Наконец, учебник «Дрофы» считает установленные Ольгой размеры сбора дани законами: «Так впервые появились законы, регулирующие отношения между государством и его подданными» (С. 44). Едва ли, однако, можно считать фиксированные размеры налогообложения законами.

Все три учебника описывают походы князя Святослава. Правда, в учебнике «Дрофы» при этом допущена досадная фактическая ошибка: «В 968 г. Святослав договорился с византийским императором Иоанном Цимисхием о совместной борьбе против Первого Болгарского царства» (С. 44). Иаонн Цимисхий стал императором в 969 г., а приглашал дружину Святослава в Болгарию его предшественник император Никифор Фока. Сменой императора отчасти объясняется дальнейшее превращение русско-болгарской войны в русско-византийскую.

Важнее, однако, иное. Ни один учебник не дает школьникам оснований для того, чтобы задуматься о смысле и значении походов Святослава. Так, в учебнике «Русского слова» утверждается, что после разгрома Святославом Хазарского каганата «путь по Волге был для руссов свободен» (С. 49), а учебник «Дрофы» сообщает, что князь «поставил под контроль торговый путь “из варяг в хазары”» (С. 44). Между тем, в результате разгрома хазарского каганата пала преграда на пути печенежских орд, которые с этих пор стали господствовать в приволжских и южнорусских степях. И если при господстве хазар купцы, отправлявшиеся по Волге к берегам Каспийского моря, вынуждены были платить пошлины, то теперь они рисковали полностью лишиться своего товара. Надо отметить, что учебники «Русского слова» (С. 49) и «Дрофы» (С. 45) отмечают усиление печенегов после разгрома хазар, но при этом не замечают, что при господстве печенегов свобода для русов пути по Волге — мягко говоря, преувеличение.

Причины дунайского похода Святослава учебники «Русского слова» и «Просвещения» просто не рассматривают, а учебник «Дрофы» отмечает: «Еще больше интересовала Святослава река Дунай — торговый путь, ведущий в сердце Европы» (С. 44). То, что Святослав отправился на Дунай в качестве византийского наемника, ни из одного учебника понять невозможно. Учебник «Русского слова» (С. 49) и «Дрофы» о русско-болгарской войне лишь упоминают как о незначительном эпизоде, а учебник «Просвещения» указывает, что Святослав хотел перенести на берега Дуная центр своего государства (С. 46), однако не объясняет, чем это было вызвано, и не задает в связи с этим никаких вопросов. А вопросы напрашиваются, поскольку Святослав здесь выглядит типичным викингом, ищущим, где лучше. Учебник «Русского слова» не сообщает и о недовольстве киевлян и Ольги, укорявших Святослава в том, что он оставил Киев без защиты: Учебники «Просвещения» и «Дрофы» об этом упоминают. Правда, в учебнике «Дрофы» упреки вызваны забвением со стороны Святослава «внутренних дел государства», хотя на самом деле слова «ты княже, чужея земли ищеши и блюдеши, а своея охабив» ни с какими внутренними делами не связаны. Зато только в учебнике «Дрофы» поставлен исключительно важный вопрос: «Почему княгиня Ольга и киевская знать укоряли Святослава за его постоянные военные походы?».

Итоговый вывод в учебнике «Дрофы» гласит: «Благодаря военным походам Святослава международные позиции Руси значительно окрепли» (С. 45). Таким образом, и поставленный после текста вопрос обесценивается, теряет смысл. Не отстает и учебник «Русского слова»: «Походы Святослава принесли славу русскому оружию далеко за пределами Руси» (С. 50). Думается, куда ближе к истине был С.М. Соловьев, еще в середине позапрошлого века писавший: «Святослав… с своею отборною дружиною покинул Русскую землю для подвигов отдаленных, славных для него и бесполезных для родной земли».

Естественно, все учебники подробно останавливаются на принятии Русью христианства. К сожалению, причины этого важнейшего события древнерусской истории излагаются крайне упрощенно. Учебник «Дрофы» повествует, что «мудрая правительница [княгиня Ольга] понимала значение христианства не только для себя лично, но для государства» (С. 46). Скажем прямо, наличие у княгини отдельных соображения о пользе крещения «для себя лично» и «для государства» вызывает большие сомнения, ибо вряд ли в сознании правительницы середины Х в. это могло разделяться. Да и вообще неизвестно, думала ли Ольга о «пользе» или просто оказалась под впечатлением от величественности христианской службы в соборе Св. Софии. Учебник «Просвещения», опираясь на неведомые науке сведения, сообщает, что «Владимир первым понял, что удержать все земли восточных славян, опираясь лишь на военную силу, нельзя. Нужна была и общая для всех вера» (С. 50). В учебнике «Дрофы» утверждается, что «поклонение древним языческим божествам не давало князю возможности стать законным правителем в глазах подданных» (С. 51). В учебнике «Русского слова» говорится, что «единобожие соответствовало единому государству с одним князем во главе» (С. 53). Эти утверждения способны вызвать лишь недоумение школьников, знающих, что языческие государства, в том числе монархические, стоявшие на куда более высоком уровне государственного развития, нежели Киевская Русь конца Х в., существовали во многих странах в течение длительного периода. Однако ни в одном учебнике детям не объясняют, что для утверждения новых представлений о прежних богах требовалось время, коего не было ввиду влияния на Русь соседних стран, в которых господствовали монотеистические религии. Не ставится вопрос и о том, почему при столкновении язычества и монотеизма последний закономерно побеждает. Объяснение этому следовало бы искать не в удобстве или неудобстве монотеизма для власти, а в логике развития религиозных представлений человечества. Опыт показывает, что школьники вполне способны в упрощенной форме усваивать подобные идеи.

В учебнике «Дрофы» легенда о выборе веры вообще не рассматривается, просто указывается, что Владимир «остановил свой выбор на греческом христианстве — православии» (С. 51), в учебнике «Просвещения» приводится совершенное невероятное объяснение: «ведь христиане, в отличие от хазар и булгар, не посягали на славянские территории» (С. 51). О каком посягательстве на славянские территории со стороны уже разгромленного хазарского каганата могла идти речь? Вместе с тем, только учебник «Просвещения» приводит отрывок летописного рассказа о выборе веры и ставит перед детьми вопрос о его достоверности.

Сравнительно подробно о выборе веры рассказывает учебник «Русского слова» (С. 53), но и тут идеологический характер предания смазан, причудливое отражение истории в этой легенде остается непонятным.

Предание о крещении Владимира подробнее всего рассмотрено в учебнике «Просвещения», но вопроса о том, какие задачи, вероятно, преследовал летописец, подчеркивая, что Владимир буквально «заставил» императоров крестить себя, не ставится.

Учебник «Просвещения» специально, хотя и довольно бегло, останавливается на последствиях и значении принятия христианства (С. 54), в учебнике «Русского слова» замечания о последствиях крещения разбросаны по всему параграфу и перемешаны с причинами принятия новой веры: «новая вера способствовала укреплению княжеской власти, объединению различных племен в державе Рюриковичей», «христианство приобщало Русь к высокой духовности» (С. 53), запрещало многоженство и кровавые жертвоприношения» (С. 54), «стали строиться красивые храмы и монастыри, при них создавались школы, распространялась грамотность» (С. 55). В учебнике «Дрофы» этот вопрос фактически вообще обойден.

Порядок управления, взаимоотношения князей с дружиной и городским вече Древнерусским государством при Владимире и Ярославе наиболее подробно рассмотрены в учебнике «Дрофы» (С. 52–56). В учебнике «Просвещения» этот материал заметно короче, причем сделано несколько вызывающих вопросы утверждений. Так, сообщается: «Киевский князь правил при помощи своих сыновей, которых он отправлял в качестве наместников в крупнейшие земли (волости). Местный князь, имевший собственную дружину, обладал в своей волости большой властью, но не мог передавать ее по наследству» (С. 59). Утверждается также, что в городских центрах на вече «сходились все свободные люди». Однако в позднейшие времена даже на сельский сход являлись не все взрослые мужчины, а лишь домохозяева. Более того, в учебнике утверждается: «Князь и местная знать были вынуждены считаться с волей веча» (С. 59). Между тем, опыт Новгорода свидетельствует, что вече как раз и состояло из представителей местной знати. Видимо, в данном случае ближе к истине учебник «Дрофы», указывающий, что «решающее влияние на вече имела племенная знать» (С. 56). В учебнике «Русского слова» данные вопросы попросту обойдены.

Предание о Борисе и Глебе в учебниках излагается бегло. В учебнике «Дрофы» об усобице между сыновьями Владимира вообще сообщается после рассказа о княжении Ярослава Мудрого (С. 62). Другие учебники таких хронологических вольностей себе не позволяют. Однако в учебнике «Просвещения» не отмечено, что Борис и Глеб отказались от сопротивления и борьбы за власть со старшим братом. Точнее об это этом коротко говорится, но лишь на с. 75, в разделе «Духовные ценности. Древнерусские подвижники и святые». Поэтому на предложенный в учебнике вопрос: «Как вы думаете, почему именно Борис и Глеб стали первыми русскими святыми?» (С. 57) — нельзя дать по-настоящему глубокого ответа. В учебнике «Русского слова» говорится, что Борис и Глеб «не сопротивляясь злой воле, безропотно приняли страдания» (С. 60) Но при этом авторы зачем-то посчитали нужным отметить, что «почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры», хотя мученики и страстотерпцы глубоко почитаются во всех христианских культурах.

Правление Ярослава Мудрого во всех учебниках охарактеризовано примерно одинаково. Отмечаются расширение пределов государства, победы над печенегами, династические браки, строительство Софийского собора, распространение грамотности. Учебник «Дрофы» уделяет особое внимание назначению князем митрополита Илариона без санкции константинопольского патриарха и видит в этом соперничество с Византией. Строительство Софийских соборов тоже рассматривается в этом учебнике не как подражание Византии, а как соперничество с ней. (С. 60). При изложении данной темы учебник «Дрофы» изобилует высокопарными рассуждениями, уместными разве что на уроках «Основ православной культуры», но никак не в курсе истории: «Обновленный вид Киева говорил о том, что Русь принимает на себя ответственность свято хранить православную веру… Вера в то, что Руси уготована роль центра мира, ответственного за защиту всех православных христиан, не одно столетие будет сплачивать русские земли» (С. 58). По существу, официальную идеологию учебник выдает за народное сознание, причем присущее уже людям XI в.

Анализ «Русской правды» в учебниках ведется бегло. В учебнике «Дрофы» говорится лишь о том, что в «Правде Ярослава» устанавливались наказания за преступления против личности (убийства, телесные повреждения), а в «Правде Ярославичей» — за политические преступления, за покушение на жизнь и имущество знати (С. 66). Нет терминов «Краткая Правда» и «Пространная Правда». Сведения об общине, о зависимых людях, о появлении вотчин оторваны от материала о «Русской Правде» и отнесены к другому параграфу. При этом сами категории зависимого населения интерпретированы небрежно и нечетко. На С. 73 говорится, что смердами называли крестьян. Но для свободного крестьянина-общинника существовало иное название — людин. Таким образом, утверждать, что всех крестьян именовали смердами, неверно. Вероятно, нужно как-то оговорить спорность статуса смердов. О закупах говорится, что ими становились люди, «нанявшиеся на службу или попавшие в долговую зависимость» (С. 76). Но человека, нанявшегося на службу, Русская Правда именует не закупом, а рядовичем. В свою очередь, рядович оказывается «мелким управляющим» (С. 77). При этом указывается, что княжеским хозяйством управляли «тиуны и рядовичи». Но ведь тиун мог быть или холопом, или как раз рядовичем. Таким образом, учебник смешивает две различные классификации: должности и правовое положение. Явная ошибка допущена в учебнике в связи с понятием «вотчина». В словаре учебника возникновение вотчин отнесено к X в., в то время как в науке временем возникновения вотчин считается XI–XII в. При этом о том, что в XI в. подавляющая часть земли находилась в руках свободных общин, в учебнике не сообщается.

В учебнике «Просвещения» сведения о «Русской Правде» даются разрозненно. О «Правде Ярослава» говорится на С. 58, а «Правда Ярославичей» упоминается на С. 64. Общественный строй Древней Руси также изучается в отрыве от «Русской Правды». Категории зависимого населения названы (С. 72), но не сообщается о зависимости величины виры от социального статуса человека. Впрочем, и самого термина «вира» тоже нет.

Наиболее подробно изложен материал о «Русской Правде» и переходе от кровной мести к вире в учебнике «Русского слова» (С. 63). Но сам этот переход объясняется тем, что кровная месть противоречила христианским нормам. Думается, важнее несовместимость этого обычая с укреплением государства. К сожалению, в учебнике не названы категории зависимого населения и совсем обойден вниманием вопрос о верви и землевладении.

Учебники уделяют много внимания древнерусской культуре. К сожалению, в посвященных ей разделах очень много красивых, но «пустых», лишенных информативности фраз. Особенно этим грешит учебник «Дрофы». Например: «масштабное строительство храмов и монастырей по всей Руси, их украшение, создание рукописных книг воспитали целое поколение образованных и умелых русских православных людей, достойных своих греческих учителей» (С, 84); «За первые сто лет после принятия христианства русская земля была украшена храмами и монастырями, в них были собраны книжные премудрости и христианские святыни — иконы и мозаики. Народ постепенно отвыкал от язычества и приобщался к богатствам христианского мира» (С. 85). Детям предлагается вопрос: «Почему иконописцы не ставили своих имен под созданной работой? (ответьте на примере жития иконописца Алимпия)». Между тем, о самом Алимпии сообщается только, что он обучался у греческих мастеров, принимал участие в создании мозаик Михайловского монастыря, и что последнюю икону за него, по легенде, дописал ангел (С. 84). При этом о храме Св. Софии в Киеве говорится лишь, что он был основан в 1037 г., ни какие его художественные особенности не рассматриваются, ни одна из его фресок или мозаик не упоминается. Эти сведения детям предложено самостоятельно искать в интернете. Зато на основе иллюстраций предлагается сравнить храмы Св. Софии в Константинополе, Киеве, Полоцке и Новгороде с художественной и политической [курсив мой — Л.К.] точки зрения.

Учебник «Просвещения» утверждает, что главным мотивом древнерусского искусства был патриотизм, призыв к объединению сил против иноземных врагов. При этом детям предлагается объяснить понятие «патриотизм» и привести несколько примеров патриотического поведения людей (С. 85). Едва ли такие рассуждения и тем более такое задание приемлемы с образовательной точки зрения. Во-первых, патриотизм в современном смысле слова был глубоко чужд средневековому сознанию, во-вторых, главным мотивом средневекового христианского искусства было, конечно, служение Богу, а отнюдь не патриотизм. Без тени сомнения учебник сообщает о том, что «письменность у славянских племен возникла еще до принятия христианства» (С. 86). К сожалению, это лишь неподтвержденное предположение, поскольку никаких доказательств существования этой письменности, ни одного памятника до настоящего времени обнаружено не было.

Справедливо указывая на высокий уровень грамотности городского населения Древней Руси, учебник «Просвещения» не забывает отметить: «Характерно, что в тот период в Западной Европе существовала почти полная всеобщая неграмотность» (С. 87). Конечно, такое самолюбование греет душу, но едва ли соответствует истине: в XI в. среди горожан Западной Европы было достаточно грамотных. Сравнивать же древнерусских горожан со всем населением Западной Европы некорректно.

Повесть временных лет, которую наука признает плодом творчества нескольких лиц, в учебнике «Просвещения» названа сочинением Нестора (С. 87).

Усобицы, в результате которых Древнерусское государство перешло к раздробленности, изложены в учебниках достаточно бегло. Больших различий между учебниками в этом отношении нет. Во всех учебниках сначала говорится об усобицах, а затем — об общественных отношениях и культуре периода Киевской Руси. В учебнике «Просвещения» об усобицах говорится в §8, а рассказ об эпохе раздробленности начинается лишь в §12. Думается, что для школы это не лучший вариант, так как усобицы следует непосредственно связывать с переходом к раздробленности. В учебнике «Дрофы» материал об усобицах смешан с рассказом о народных восстаниях таким образом, что материал просто рассыпается (С. 63–64), выделить в нем главное оказывается очень трудно.

Причины перехода к раздробленности в учебнике «Дрофы» объясняются, главным образом, ослаблением внешней военной опасности из-за падения Хазарского каганата и прекращения набегов викингов (С. 92). Однако к этому времени относятся половецкие нашествия, поэтому такое объяснение недостаточно. В учебнике «Русского слова» указывается на превращение дружинников в вотчинников, но вывод звучит очень странно: «Боярские вотчины, в которых господствовало натуральное хозяйство, где все необходимое для жизни производилось здесь же, могли уже обходиться и без единого центра» (С. 98). Главной же причиной раздробленности учебник считает стремление князей, стоявших во главе волостей, не отдавать дань в Киев. В учебнике «Просвещения» раздробленность связывается с тем, что «князья наделяли землей (вотчинами) своих старших дружинников. Основой богатства бояр становилась теперь не дань…, а эксплуатация населения их вотчин. Это заставляло князя укреплять свое княжество, а не переходить на новый княжеский престол» (С. 101). Здесь следовало бы указать на то, что бояре не были заинтересованы в переходе в новое княжество, а это сдерживало и князей. Но все же, видимо, данный вопрос в учебнике «Просвещения» раскрыт глубже, чем в двух других.

Зато утверждение учебника «Просвещения», что в XII в. «наиболее могущественные князья стали именовать себя великими» (С. 104), едва ли может быть принято. Великим князем именовал себя в ту эпоху, за исключением киевских князей, только владимирский князь Всеволод III. Столь же спорно и утверждение, что «если старые центры (Киева, Новгорода), которые «были заселены восточнославянскими племенами, а потом здесь возникла княжеская власть, то северо-восток осваивался по инициативе княжеской власти»» (С. 110).

Рассказ о Владимиро-Суздальском княжестве в учебниках «Просвещения» и «Русского слова» предельно поверхностен. Не ставится даже вопрос о реальных причинах переноса столицы во Владимир, изложение ограничивается легендой о явлении Богородицы князю Андрею. Никак не анализируется изменение характера княжеской власти на северо-востоке по сравнению с Киевской Русью («Просвещение», С. 111–113; «Русское слово», С. 125). В учебнике «Дрофы» перенос столицы тоже не объясняется, но говорится о становлении деспотической власти, правда, это не связывается с поздним формированием вотчинного землевладения и тем, что местные дружинники получали вотчины исключительно из рук князя (С. 101–103). Совершенно излишним в учебнике «Дрофы» является подробное описание убийства Андрея Боголюбского, занимающее целую страницу, в то время как Всеволоду Большое гнездо посвящены лишь четыре строчки (С. 104).

Рассказывая о Новгородской земле, все учебники обращают внимание на неблагоприятные для земледелия природные условия и указывают на важную роль в новгородском хозяйстве ремесел, промыслов и торговли. Правда, учебник «Дрофы» утверждает «собственного зерна для густонаселенной Новгородской земли не хватало» (С. 108). На самом же деле Новгородская земля, значительную часть которой занимали тайга и тундра была как раз малонаселенной. Густо населены были лишь ближайшие окрестности самого Новгорода и южные районы новгородчины. В учебниках «Русского слова» и «Просвещения» указаны как экспортируемые, так и импортируемые Новгородом товары, в учебнике «Дрофы» — только экспортируемые. Учебник «Русского слова» в качестве главного торгового партнера Новгорода называет Ганзу (С. 115), учебник «Просвещения» ограничивается общим указанием на немецких и датских купцов, а также Византию (С. 118), учебник «Дрофы» внешнеторговых партнеров Новгорода не указывает совсем. О существовании в Новгороде ганзейского и Готландского торговых дворов не сообщает ни один учебник.

Состав населения Новгорода наиболее подробно рассмотрен в учебнике «Просвещения». Правда, и здесь названы лишь ремесленники, купцы и бояре. Терминов «житьи люди», «меньшие люди», «черные люди» нет. (С. 118). В других двух учебниках состав населения Новгорода не разбирается совсем.

Важнейшим в теме «Новгородская земля» является вопрос о системе управления. В учебнике «Просвещения» говорится: «Верховной властью в Новгороде обладало вече. Символом народовластия был вечевой колокол, удары которого оповещали о созыве веча. Народное собрание решало вопросы войны и мира, избирало должностных лиц, приглашало и изгоняло князей» (С. 119). Поскольку никаких сведений о составе вече учебник не сообщает, у школьников неизбежно сложится ощущение, что в деятельности веча участвовали все взрослые новгородцы.

Учебник «Русского слова» утверждает: «Вече собиралось, как правило, на Ярославовом дворище — площади, на которой некогда находился княжеский двор, или у Софийского собора, на другом берегу реки Волхов. В вече принимали участие полноправные горожане, жители Новгорода, но главную роль в решении важных вопросов играли бояре» (С. 117). В учебнике сообщается о существовании кончанских вече, но из-за упоминания места сбора общегородского веча все же создается впечатление, что и в нем участвовали все «полноправные горожане». Каким образом они помещались на вечевой площади, учебник не объясняет. Правда, позже учебник уточняет: «Власть в Новгородской республике принадлежала не всему населению Новгородской земли, а только полноправным горожанам и особенно боярам» (С. 118), но кто такие «полноправные горожане» и в чем заключалась решающая роль бояр на вече, не разъясняется.

Наконец, учебник «Дрофы», отметив, что вече «обладало всей полнотой власти», продолжает: «Большое новгородское вече собиралось на Ярославовом дворе, на Торговой стороне, по призыву вечевого колокола. Предположительно, знатные новгородцы сидели на скамьях, а простые люди стояли… Могли ли все жители древнего Новгорода собраться на вечевой площади? Конечно, нет. Тут находилось от 300 до 500 человек. Это были представители крупнейших боярских фамилий» (С. 111). Создается ощущение, что авторы учебника не замечают внутренней противоречивости процитированного текста. Не вполне понятно и указание на «крупнейшие» боярские фамилии. Следует ли предполагать, что боярские семьи, не относившиеся к «крупнейшим» в вече не участвовали? Если так, то не странно ли присутствие на вече «простых новгородцев», пусть даже не сидевших, а стоявших? И все же учебник «Дрофы» — единственный, в котором есть указание на численный состав общегородского веча Новгорода. Правда, сведений о кончанских и уличанских вече в этом учебнике нет.

По утверждению учебника «Русского слова», тысяцкий представлял в новгородском управлении торгово-ремесленное население (С. 118), а по мнению учебника «Просвещения» — купцов, ремесленников и «меньших людей» (С. 120). Правда, поскольку среди категорий населения «меньшие люди» не указаны, дети неизбежно решат, что это и есть ремесленники, в то время как на самом деле «меньшими людьми» именовались мелкие и средние землевладельцы. В учебнике «Дрофы» о том, из какой среды происходил тысяцкий, не упоминается. О том, что со временем должность тысяцкого перешла в руки бояр, не сообщается ни в одном учебнике.

О роли князя в Новгороде в учебнике «Дрофы» говорится, что после 1136 г. « его функции ограничивались военными вопросами», а «со второй четверти XIII в. должность князя в Новгороде стала вообще необязательной» (С. 110). Оба эти утверждения вызывают очень большие сомнения. Новгород никогда не обходился вовсе без князя, а функции князя, как считают большинство специалистов, были куда шире, чем руководство войсками. В учебнике «Просвещения» также указывается только военная функция князя: «Князь должен был возглавить все вооруженные силы в случае войны» (С. 120), но, по крайней мере, не утверждается, что эта функция была единственной. Учебник «Русского слова» помимо военной, упоминает также судебную функцию князя (С. 117).

Учебник «Просвещения» выделяет специальный параграф для рассказа об образовании монгольской империи. В учебниках «Дрофы» и «Русского слова» этот материал объединен с походами Батыя на Русь. Во всех учебниках отмечается, что после истребления племени татар их название перешло на победителей, при этом в учебниках «Просвещения» (Ч. 2, С. 4) и «Русского слова» (С. 131) приводится термин «монголо-татары».

Учебник «Дрофы» о завоеваниях монголов на востоке не рассказывает вовсе, ограничиваясь фразой «Вскоре монголам покорились народы Китая, Средней Азии, Южной Сибири, Ирана, Ближнего Востока и Закавказья» (С. 128), в учебнике «Русского слова» рассказ об этих событиях присутствует, но в очень краткой форме, причины побед монголов над такими мощными государствами как Северный Китай и Хорезм, не рассматриваются (132–133). В учебнике «Просвещения» рассказ о завоевании Китая и Хорезма несколько более подробен, но и здесь все сведено к чисто военным преимуществам монголов: совершенному монгольскому луку, умелому маневрированию конницы (Ч. 2, С. 5). Причины, связанные с внутриполитическим состоянием завоеванных монголами государств, не рассматриваются и здесь. Между тем, обратить на это внимание школьников было бы полезно, так как позволило бы им осознать, что государства проигрывают войны во многом именно из-за своих внутренних проблем.

Учебник «Дрофы» лишь упоминает о битве на Калке и понесенном там поражении русско-половецкого войска (С. 128). Два других учебника рассказывают об этом сражении относительно подробно, правда, в обоих случаях вина за поражении возлагается на половцев: «Воины дрались храбро и решительно. Но половцы не выдержали натиска врага, дрогнули и неожиданно бросились бежать, смяв русские полки. Монголы перешли в наступление и наголову разбили противника («Просвещение», Ч. 2, С. 6). «В стремительном наступлении монгольская конница опрокинула половцев, которые расстроили черниговские и галицкие полки, и те обратились в бегство. В критический момент половцы предали русских и начали грабить своих бывших союзников» («Русское слово», С. 135). Думается, такие пассажи в учебнике нецелесообразны. С образовательной точки зрения — потому, что очевидно, что поражение русских на Калке объясняется не тем, что половцы нарушили их боевые порядки, а их более низкой по сравнению с монголами боеспособностью и несогласованностью в действиях. С воспитательной точки зрения — потому, что они способны лишь посеять рознь между школьниками славянского и тюркского происхождения.

В учебнике «Просвещения» в рассказе о битве на Калке допущена ошибка. Князь Мстислав Удалой, правивший тогда в Галиче, назван волынским князем (Ч. 2, С. 6), хотя на Волыни княжил также принимавший участие в битве Даниил Романович. Последний абзац пункта 3 §15 зачем-то предваряет содержание следующего §16. (Ч. 2, С. 7).

Картина Батыева нашествия в учебниках «Русского слова» и «Просвещения» изложена примерно одинаково, учебник «Дрофы» отличается значительно большей лаконичностью. Для учебников «Русского слова» и «Просвещения» характерна героизация русского сопротивления. Так, в учебнике «Русского слова» фактически без комментария излагается летописный рассказ об обороне Козельска, но ни слова не говорится о том, что город осаждал лишь один из отрядов монгольской «облавной цепи» (С. 138). Рассказывая об обороне Рязани, авторы подчеркивают, что город оборонялся «целых пять дней» (С. 136). При этом выдержавший семимесячную осаду Ургенч (столица Хорезма) в учебнике даже не упомянут. Объясняя причины отказа монголов от похода на Новгород, учебник «Просвещения» подчеркивает, что «Новгород имел мощные стены, хорошо подготовленные войска» (Ч. 2, С. 15), а учебник «Русского слова» подчеркивает, что монгольское войско было обескровлено (С. 138). Правда, оба учебника упоминают и фактор распутицы. Ни один из трех учебников не останавливается на еще одной важнейшей причине: монголы не собирались жить в лесной зоне, а потому, разгромив Северо-Восточную Русь и обеспечив безопасность своих флангов в походе к «последнему морю», они уже добились цели, поход на Новгород не представлял для них интереса.

 

Отношения между Орденом, народами Прибалтики и Новгородом в учебниках «Просвещения» и «Русского слова» изложены традиционно: как борьба Руси и народов Прибалтики против агрессоров-крестоносцев. Учебник «Русского слова» употребляет даже выражение «шведские крестоносцы» (С. 142), а учебник «Просвещения» пишет о «шведских рыцарях» (Ч. 2, С. 19). Лишь в учебнике «Дрофы» дается несколько более объективная картина, в частности, рассказывается о том, что псковичи отказались участвовать в походе против Ордена, который пытался предпринять в 1228 г. Ярослав Всеволодович, и даже о союзе Пскова с Орденом против Новгорода (С. 137–138). Рассказано и о Шяуляйской битве, правда, не сообщается о том, что в ней против литовцев на стороне Ордена сражались отряды из Пскова (С. 144).

В учебнике «Просвещения» утверждается, что в Невской битве шведами командовал Биргер (Ч. 2, С. 21), хотя в источниках нет сведений об участии Биргера в походе на Неву, а мнение о его участии в Невской битве признано в науке устаревшим и ошибочным. Картина Невской битвы в этом учебнике представляет собой некомментированный пересказ летописного предания. Не соответствует действительности и утверждение учебника о том, что поход совершался по указу папы Григория IX. В реальности, как считает современная наука, никакого согласования действий между папством и шведами не было.

Итоги Невской битвы учебник «Просвещения» подводит следующим образом: «русское войско одержало на Неве блестящую победу, за которую народ прозвал князя Александра Невским. Успех русских воинов на долгое время отбил у шведов желание воевать против Русской земли» (Ч. 1, С. 22). Практически те же формулировки находим и в учебнике «Русского слова»: «Поражение шведов в Невской битве остановило их натиск на русские земли. Победа Александра Ярославича принесла ему славу и прозвище “Невский”». Но прозвище «Невский» появилось несравнимо позднее: лишь в летописях конца XV в. и в «Степенной книге», составленной во второй половине XVI в., когда авторы стремились возвеличить предков московских государей. Что же касается «натиска на русские земли», то появление шведов на Неве представляло собой, скорее всего, обычный грабительский набег. Максимум, на что были способны шведы, — закрепиться в устье Невы.

Думается, что изложение сведений о «Невской битве» в учебнике «Дрофы» более соответствует масштабу сражения: «Самый прославленный защитник новгородских земель — князья Александр Ярославич, позже получивший прозвище Невский. Считается, что основанием для этого послужила победа молодого князя (Александру Ярославичу было всего 18 лет) над шведскими рыцарями, высадившимися в 1240 г. на берегу Невы, в устье Ижоры. Однако подлинную славу Александру принесла победа, одержанная над ливонскими рыцарями в сражении на Чудском озере» (С. 138).

Описание Ледового побоища в учебниках в основном традиционно. По мнению авторов «Просвещения», Александр, который «хорошо знал боевые приемы противника», перед сражением «усилил конницей свои фланги», а когда рыцари устремились вперед, «русские воины по сигналу Александра бросились справа и слева на малоповоротливую рыцарскую колонну» (Ч. 2, С. 24). Учебник «Русского слова» сообщает, что «Александр Невский поставил перед своим войском лучников, которые издалека расстреливали неприятельскую конницу, и укрепил фланги» (С. 146). В авторском тексте учебника «Просвещения» ход боя не описывается, но это с лихвой компенсируется отрывком из книги А.Н. Сахарова, В.Д. Назарова, А.Н. Боханова «Подвижники России»: «Первый же удар крестоносного войска прогнул русский центр. Лучники разили первые ряды рыцарей, стаскивая их с коней, добивали уже на земле, но сзади плотным строем скакали все новые всадники, сокрушавшие русских пешцев. Вскоре центр был прорван, пешцы рассыпались в стороны, но немецкий клин уткнулся, как и замышлял Александр, в высокий, поросший лесом и заснеженный восточный берег озера. Движение рыцарей замедлилось, смешалось, и в это время крылья русского войска обрушили всю свою конную мощь на слабо защищенные лишь пешцами фланги и тыл немецкого клина. Рыцари смешались…». Этот сугубо художественный текст преподносится школьникам почему-то в рубрике «Работа с источниками», но к настоящим источникам подобная картина не имеет ни малейшего отношения.

Псковская летопись рассказывает о Ледовом побоище совсем кратко: «В лето 6749. Взя Александр Копории, а Немець изби. А на лето ходил Александр с Новгородцы, и бися на леду с Немци». Чуть подробнее Лаврентьевская летопись: «В лето 6750. Ходи Александр Ярославичь с Новгородци на Немци и бися с ними на Чюдъскомъ езере у Ворониа камени. И победи Александр и гони по леду 7 верст, секочи их». Лишь Новгородская первая летопись сообщает некоторые подробности о ходе сражения: «Князь Олександр и новгородци, поставиша полк на Чюдском езере, на Узмени, у Воронеа камени. И наехаша на полк Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полк, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чюди».

Откуда же берутся сведения о том, что Александр заранее сознательно усилил фланги, рассчитывая на то, что немцы упрутся в высокий берег озера? Откуда известно о поставленных впереди русского войска лучниках, издалека расстреливавших рыцарскую конницу? Увы, эти подробности основаны не на источниках, а лишь на работах А.И. Козаченко, который в статье, вышедшей в 1937 г. еще осторожно предполагал: «Следует думать, что, зная об этом приеме германской тактики, Александр Невский подготовил концентрацию своих сил на флангах, что вскоре и дало неожиданные для “рыцарей” результаты», а в книге, изданной годом позже, уже превращал эти предположения в утверждения. История возникновения и развития мифологической картины Ледового побоища подробнейшим образом разобрана в книге Ф.Б. Шенка «Александр Невский в русской культурной памяти» (М., НЛО, 2007). После ее выхода вносить эти привычные, но явно недостоверные сведения в учебники кажется невозможным.

Рассказывая о Ледовом побоище, учебник «Просвещения» вообще не указывает данных о потерях, ограничиваясь тем, что «Много воинов ордена было убито и взято в плен. Часть из них бежали с поля боя, но попали на уже подтаявший лед озера и под тяжестью своих доспехов и коней ушли под воду» (Ч. 2, С. 24). Учебник «Дрофы» сообщает, что «в бою пали 20 рыцарей и еще шестеро были взяты в плен» (С. 139), однако вслед за этим в рубрике «Работа с источниками» цитирует книгу «Подвижники России»: «Русские умело оттеснили противника на слабый лед, рыцари начали проваливаться под лед и тонуть, что еще более усилило панику в их рядах. Разгром… был полным. По данным русской летописи, на льду озера пало пятьсот рыцарей…, пятьдесят именитых крестоносцев были взяты в плен» (С. 142). Никакого вопроса, направленного на сопоставление данные из текста учебника и данные из процитированной книги, авторы школьникам не предлагают. Вместо этого ставится вопроса: «Немецкие рыцари проламывали лед и тонули из-за более тяжелых доспехов или из-за умелых действий русских воинов?» (С. 143) Между тем, известно, что ни один рыцарь Ливонского ордена в Ледовом побоище не утонул.

Лишь в учебнике «Русского слова» разъясняется противоречие между цифрами: «Потери крестоносцев были очень значительными. Согласно новгородской летописи, в битве погибло 400 крестоносцев и 50 попало в плен. По признанию же хроники (истории) Ливонского ордена, только одних рыцарей погибло 20 человек, а 6 попали в плен. А всех рыцарей в Ливонии было в то время около сотни. Рядовых воинов в орденском войске было намного больше» (С. 146).

Политика Александра Невского по отношению к Орде изложена в учебниках таким образом, чтобы, по возможности, скрыть его сотрудничество с Ордой и карательные акции по отношению к населению. В учебнике «Русского слова» говорится: Александр Невский считал, что враждовать с Ордой опасно. Во что бы то ни стало он стремился сохранить мир, чтобы уберечь родную землю от новых разорений. В 1252 году Александр стал великим князем владимирским. Он несколько раз ездил в Орду с богатыми дарами, стремясь умилостивить Батыя и его наследников. По настоянию Александра Новгород, «меньшие» люди которого отказывались платить татарам дань, пустил на свои земли ордынских численников, проводивших перепись населения. В ханской ставке Александр Ярославич заболел и, возвращаясь на Русь, скончался в 1263 году. Русская церковь причислила Александра Невского к лику святых» (С. 160). Прочитав этот текст, школьник, скорее всего, подумает, что Александр убедил новгородцев принять ордынских численников, опираясь на свой авторитет победителя шведов и ливонцев. О том, что великий князь жестоко подавил восстание новгородцев с помощью приведенных им суздальских полков, узнать из текста учебника невозможно.

Учебник «Просвещения» чуть более откровенен: «В Великий Новгород вместе с ханскими переписчиками прибыл Александр Невский, который в 1252 г. получил ярлык на великое владимирское княжение. Победитель немцев и шведов подавил восстание новгородцев. Конечно, Александр не был другом Орды. Но при наличии врагов на Западе и на Востоке он считал необходимым отражать агрессию с запада и поддерживать мирные отношения с ханами, предотвращая по возможности их нашествия на Русь» (Ч. 2, С. 32). Таким образом, незначительные вторжения Ордена на окраины Новгородской земли и его союз с Псковом — агрессия, а абсолютная покорность Орде, уплата ей дани и «налог кровью» — «мирные отношения с ханами». Создается ощущение, что этот текст принадлежит перу Л.Н. Гумилева.

Лишь в учебнике «Дрофы» отмечено, что «Александр Невский жестоко расправился с восставшими» новгородцами, после чего «влияние Орды и деспотическая форма управления распространились на Северо-Западную Русь» (С. 148). В этом же учебнике сообщается о том, что Батый «явно благоволил» к Александру Ярославичу (С. 145), что кстати, противоречит утверждению учебника «Просвещения», будто Александр «не был другом Орды».

Учебник «Русского слова» совсем не уделяет внимания изменению характера княжеской власти в результате Батыева нашествия, в учебнике «Просвещения» говорится, что под влиянием ордынских порядков князья «старались усилить собственную власть», причем указывает, что «сделать это было теперь значительно проще». Однако учебник объясняет эту «простоту» не тем, что на подвластной Орде Руси автоматически воспроизводились ордынские порядки, но тем, что «жители княжеств сами были заинтересованы в том, чтобы у них был сильный правитель, который мог бы защитить их от ордынских набегов». Именно поэтому, по мнению учебника «вечевые традиции постепенно сходили на нет» (Ч. 2, С. 32). Данное утверждение, однако, никак не согласуется с фактами, свидетельствующими о неоднократном «наведении» князьями ордынцев на Русь. Лишь в учебнике «Дрофы» говорится: «За годы нашествия бояре-дружинники Северо-Восточной Руси практически исчезли. Новой опорой княжеской власти стали привыкшие повиноваться слуги. Это создавало благоприятные условия для расширения и углубления отношений подданства. К тому же в Монгольской империи действовала очень близкая политическая система безусловного «вертикального» подчинения… «Близость систем управления Северо-Восточной Руси и Орды закрепила и расширила деспотический принцип управления на территории княжеств, попавших под гнет завоевателей» (С. 144).

Таким образом, можно сделать вывод, что рассказ о положении русских земель под игом Орды в наиболее приемлемой форме изложен в учебнике «Дрофы». В то же время, на «главный вопрос» к §20–21: «Можно ли было преодолеть тяжесть иноземного владычества над Русью с помощью единства русских князей и народа?» — даны следующие варианты ответа: «А. Народ предпочитал сотрудничать с монголами, а не воевать, свободолюбивые князья остались в одиночестве. Б. Произошел раскол между князьями и народом, который не хотел признавать власть степняков. В. Не было причин для борьбы народа против монгольской власти, она была не опасна и для простого народа, и для князей». (С. 150). Но реальная проблема была вовсе не в том, что народ и князья не объединили свои усилия. Она состояла в преодолении соперничества между различными князьями и объединении их усилий. Поэтому и заданный вопрос, и особенно предложенные варианты ответа «бью мимо цели».

Достоинством всех трех учебников является рассказ о Великом княжестве Литовском не как о враждебном Руси государстве, а как об одном из возможных центров собирания русских земель. Так, в учебнике «Просвещения» подчеркивается, что «русские люди никогда не смотрели на литовцев как на иностранцев или завоевателей» (Ч. 2, С. 37), а в учебнике «Русского слова» — что «русские князья зачастую добровольно признавали власть литовских правителей… местное население не воспринимало это как завоевание, осуществленное иноземцами»(С. 164) и что «Великое княжество Литовское стало колыбелью украинцев и белорусов» (С. 165). О том же пишет и учебник «Дрофы»: « Расширение Великого княжества Литовского чаще происходило не путем завоевания новых земель…, а за счет добровольного присоединения русских княжеств. Присоединяясь к Литве, русские земли не испытывали национального или религиозного гнета» (С. 163). Правда, рассказывая о конце XV в. учебник «Русского слова» говорит: «Началось отвоевание бывших территорий Руси у Литовского государства» (С. 198). В учебнике же «Просвещения» в связи с теми же событиями говорится: « Важной задачей Иван III считал возвращение захваченных Литвой русских земель» (Ч. 2, С. 87). Такие формулировки недопустимы, т.к. Великое княжество Литовское и Русское являлось наследником Киевской Руси в не меньшей степени, чем Московская Русь, а западнорусские земли никогда до этого не принадлежали Москве.

Причины объединения русских земель в учебниках, как ни странно, почти не рассматриваются. Вместо этого сразу же следует рассказ о противостоянии Москвы и Твери. Правда, в учебнике «Просвещения» уже в связи с материалом XV в. утверждается: «На Западе основными причинами этого процесса [образования централизованных государств — Л.К.] стали рост материального производства, развитие товарно-денежных отношений, разрушение натурального хозяйства как основы экономики. Преодоление экономической раздробленности, рост благосостояния городов способствовали и политическому объединению. … На Руси… главной предпосылкой объединения стали не столько экономические причины, сколько потребности борьбы за освобождение от власти Золотой Орды» (Ч. 2, С. 68). Таким образом, процесс объединения русских земель практически полностью лишается экономических причин. В частности, он отрывается от процесса роста боярского землевладения.

Шансы иных, помимо Москвы и Твери, княжеств встать во главе процесса объединения Северо-Восточной Руси в учебниках не рассматриваются. Победа Москвы над Тверью либо не объясняется вовсе, либо объясняется тем, что «московские князья оказались более дальновидными политиками» (Просвещение, Ч. 2, С. 45). Учебник «Дрофы» связывает успех Москвы с поддержкой церкви: «Из-за конфликта с Тверью новый митрополит [Петр — Л.К.] обосновался в Москве. … Тверь же навсегда утратила возможность стать духовным центром Руси» (С. 154). Думается, что слово «навсегда» в данном контексте, как минимум, преждевременно. По мнению учебника «Дрофы», «другой причиной утраты Тверью своих позиций стало принятие тверским князем титула “великий князь всея Руси”… Такой титул мог рассматриваться и как претензия Твери на подчинение себе всех русских земель. Однако русские князья в то время вовсе не стремились к объединению. Даже намек на это в титуле тверского князя оттолкнул их от Твери и сблизил с ее соперником — Москвой». Таким образом, и здесь, в конечном итоге, все сводится к амбициозности и недальновидности тверских князей. При этом в учебниках нет часто встречавшейся прежде в учебной литературе идеализации Ивана Калиты. В учебнике «Русского слова» указывается, что Калита оклеветал тверского князя Александра Михайловича, чем обрек того на мученическую смерть (С. 175–176). В учебнике «Дрофы» сообщается о спорах между историками о роли Калиты в русской истории и отмечается, что «за укрепление власти московского князя стране пришлось дорого заплатить. На Руси окончательно утвердились отношения жестокого господства и подчинения» (С. 163). Правда, в учебнике «Просвещения» роль Калиты как ордынского карателя несколько затушевана. Здесь сообщается лишь, что после тверского восстания 1327 г. Калита «вместе с другими князьями» вернулись на Русь «с ордынским отрядом, который вместе с дружинами князей обрушился на Тверь». Акцент же сделан на летописном сообщении о том, что в княжение Калиты «бысть тишина великая на 40 лет и перестали поганые воевать Русскую землю». Авторы учебника резюмируют: «Люди постепенно начали забывать кровавые ордынские набеги» (Ч. 2, С. 44). Впрочем, и в учебнике «Русского слова» отмечается, что «верная служба Орде принесла мир на Московскую землю». Время правления Ивана Калиты летописцы назвали «великой тишиной» (С. 175). При этом в обоих учебниках игнорируется то обстоятельство, что процитированная летописная запись была сделана по повелению самого Ивана Калиты. Лишь учебник «Дрофы» отмечает: «Есть мнение, что Иван Калита будто бы был первым князем, который получил право самостоятельно собирать дань для Орды. На самом деле великие князья получили право собирать дань еще в начале XIV в. Подлинной причиной этого стало не разорение Твери Иваном Калитой, а борьба русского народа за независимость» (С. 163–164).

Рассказ о правлении Дмитрия Донского и Куликовской битве в учебниках достаточно традиционен. В учебнике «Просвещения» вообще не упоминается временный переход великокняжеского ярлыка к суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. В учебнике «Русского слова» говорится, что суздальский князь «хитростью заполучил в Орде ярлык» (С. 177). Это формулировка едва ли приемлема, т.к. она создает у школьников ощущение, что ярлык в это время безраздельно принадлежал московским князьям и мог быть у них отобран только «хитростью», что не соответствует действительности. При этом учебник сообщает: «Но рядом с маленьким Дмитрием оказались тогда верные соратники — московские бояре и глава Русской церкви митрополит Алексей. Они повели борьбу за возвращение ярлыка в Москву». При этом нет ни пояснения, ни вопросов, которые позволили бы детям уяснить, почему сплоченность московских бояр оказалась эффективнее сплоченности бояр суздальских, почему митрополит так последовательно поддерживал в этом споре Москву и какую роль в возвращении ярлыка сыграло превосходство Москвы в ресурсах, которыми она уже могла распоряжаться.

В учебнике «Дрофы» противостояние между московским и суздальским князьями увязано с расколом, произошедшим в Орде: «Власть делили между собой два хана — Абдул, от имени которого фактически правил темник Мамай, и Мюрид. Абдул поддержал Дмитрия суздальского, а Мюрид — Дмитрия московского. На исход борьбы в значительной мере повлияло вмешательство московского митрополита Алексия. Он добился, чтобы великим князем в 1363 г. стал Дмитрий Иванович. Суздальский князь признал свое поражение». (С. 166–167). Здесь, как и в учебнике «Русского слова» роль митрополита не объяснена, а лишь упомянута, превосходство Москвы в ресурсах не учтено. К тому же, возможно, в результате неудачного построения фразы получается, что поражение потерпел не только Дмитрий Суздальский, но и Мамай.

Все учебники упоминают, что «по преданию» накануне Куликовской битвы Дмитрий Иванович испросил благословения у Сергия Радонежского («Русское слово», С. 208; «Просвещение», Ч. 2, С. 51; «Дрофа», С. 167). Но вслед за тем два учебника из трех рассказывают об этом, уже не используя оборот «по преданию»: «Великий старец не только ободрил князя, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю» («Русское слово», С. 208); «Сергий отправил с князем монахов-богатырей Пересвета и Ослябю. Этим он показывал, что дело освобождения Руси свято даже для монахов, поклявшихся никогда не брать в руки оружия» («Просвещение», Ч. 2, С. 51). Учебник «Просвещения» к тому же еще задает вопрос: «Почему в памяти русского народа имя Сергия Радонежского стоит в одном ряду с именами победителей на Куликовом поле?» (Ч. 2, С. 57). Независимо от того, действительно ли историческая память русского народа числит Сергия Радонежского среди победителей на Куликовом поле, в чем есть сомнения, упоминание о том, что все это известно лишь «по преданию», таким образом обесценивается. Учебник «Дрофы» также без всякого упоминания о «предании» задает вопрос: «Как сочетается миролюбие Сергия Радонежского и его готовность отправить в бой вместе с князем Дмитрием двух воинов-иноков — Александра Пересвета и Андрея Ослябю?». Между тем, историки давно высказали сомнения в том, что реальные участники Куликовской битвы — Пересвет и Ослябя — были троицкими иноками.

В учебнике «Дрофы» о поединке нет ни слова, но приведена репродукция картины М.И. Авилова «Поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле» (С. 168). В других двух учебниках о начале битвы говорится почти одними и теми же словами: «По преданию, битву начал поединок могучего ордынского богатыря с русским иноком Пересветом. Оба единоборца погибли в схватке» («Русское слово», С. 182); «По преданию, бой начался с поединка ордынского богатыря Челубея и русского монаха Пересвета. … Оба пали в смертельной схватке» («Просвещение», Ч. 2, С. 52–53). К сожалению, оборот «по преданию» недостаточен для того, чтобы разъяснить школьникам легендарный характер рассказа о поединке, тем более, что учебники не ставят вопроса, который в данном случае просто необходим: «Почему возникло это предание, какую идею его авторы старались внушить русским людям?». Без размышлений на эту тему, без разъяснения идеологического характера предания, призванного придать битве значение противостояния православия и ислама, рассказ о поединке Пересвета с «ордынским богатырем» теряет всякий смысл.

Все учебники рассказывают о междоусобной войне 2-й четверти XV в. в Московском государстве (в учебнике «Дрофы» она названа феодальной войной). При этом формулировки учебника «Русского слова» в ряде случаев небрежны: «По легенде, один из бояр заметил на Василии Юрьевиче золотой пояс, некогда принадлежавший Дмитрию Донскому и давно пропавший из московской казны» (С. 190); «Московский князь приказал ослепить своего двоюродного брата. Так Василий Юрьевич стал Косым» (С. 191). Получается, что Василия Косого ненароком обвинили в краже золотого пояса из великокняжеской казны. История пояса любопытна и драматична, но ее надо либо излагать последовательно, либо не касаться совсем. Василий Косой не был обязан своим прозвищем расправе, которую учинил над ним Василий II, прозвище «Косой» никогда не означало ни слепого, ни одноглазого. Важнее, однако, то, что учебник не объясняет ряд важнейших утверждений. Справедливо сказано, что Шемяка, захватив Москву, «поддержки там не имел», т.к. «многие бояре сохраняли верность Василию II» (С. 191). Однако почему так вышло, не объясняется, а это ключевой вопрос для понимания исхода противостояния. Такой же недостаток присущ и учебнику «Просвещения», в котором указывается, что «московские бояре не приняли нового государя, и Юрий был вынужден оставить город» (Ч. 2, С. 75), но совершенно не поднимается вопрос, чем была вызвана такая позиция московских бояр. Лишь в учебнике «Дрофы» такое пояснение дается: «Василия II поддерживали [так в тексте — Л.К.] сплоченное московское боярство, земельные владения которого зависели от пожалований великого князя» (С. 174).

Ни в одном из учебников не дается отвергнутая в науке, но все еще нередкая в учебной литературе оценка княжеской междоусобицы 2-й четверти XV в. как борьбы между сторонниками централизации и удельной старины. Но в учебнике «Просвещения» после текста дается задание: «Объясните слова историка Л.Н. Гумилёва: “Победа в междоусобной войне была одержана не Василием II, а его народом, категорически отвергшим традицию удельной Руси”» (Ч. 2, С. 77). Такое задание представляется крайне неудачным. Данный текст может быть предложен лишь в качестве дискуссионного, с тем, чтобы учащиеся, опираясь на текст учебника, высказали согласие или несогласие с позицией автора.

Еще более неудачным является следующее задание, предложенное в том же учебнике: «В период борьбы с Василием Темным Шемяка ненадолго захватил власть в Москве. Объясните, почему в народной речи после этого возникло выражение «шемякин суд», ставшее синонимом неправедного суда. Подумайте, каким образом отношение народа к Шемяке сказалось на результатах борьбы за московский престол». На вторую часть этого задания можно ответить смело: никаким. Сказалось на исходе борьбы отношение отнюдь не народа, а бояр и служилых людей. О причинах такого отношения, как уже отмечалось, учебник не спрашивает. Что же касается выражения «шемякин суд», то А.А. Зимин отмечал, что «Повесть о Шемякином суде» «обличала неправедное судопроизводство, но с благодушным юмором рисовала образ самого судьи — Шемяки, решающего дела в пользу бедняка, а не богатея и попа», и полагал, что повесть сохранила какие-то далекие отзвуки благожелательного отношения к князю Дмитрию, распространенные в демократической среде»[1]..Более того, выражение «шемякин суд», вполне вероятно, вообще не связано с Дмитрием Шемякой[2].

Рассказывая об объединении русских земель при Иване III, учебник «Русского слова» и «Просвещения» отмечают, что часть новгородского боярства стремилась к союзу с Литвой, но не объясняют, чем это было вызвано. Лишь учебник «Дрофы» указывает, что «В Литве отношения между подданными и государем не были столь суровыми, поэтому новгородское боярство в своем большинстве стремилось в Литву» (С. 187). Представляется, что эта формулировка слишком туманна, следовало бы прямо говорить о сохранении в Литве городских вольностей и вечевых порядков.

Зато в рассказе о свержении ордынского ига учебник «Дрофы» допускает досадную, хотя и не слишком значительную ошибку: «В 1476 г., изгнав из Крыма союзного Москве Менгли-Гирея, Ахмат-хан потребовал, чтобы Иван III явился в ханскую ставку» (С. 197–198). Однако Менгли-Гирей не мог быть в 1476 г. свергнут с престола Ахматом, так как с 1475 по 1478 гг. находился в плену в Стамбуле. На крымском престоле в 1476 г. находился брат Менгли-Гирея Нур-Девлет. Именно его сверг Ахмат, заменив своим ставленником Джанибеком. Нур-Девлет вернул себе престол в 1477 г., а Менгли-Гирей — в 1478 г.

Учебник «Просвещения», излагая историю русско-литовской войны 1512–1522 гг., утверждает: «Ивану III пришлось также воевать с Ливонским орденом и Швецией… Для Русского государства целью этой войны являлось закрепление на берегах балтийского моря для обеспечения надежных связей со странами Западной Европы. Все западные соседи Руси, опасаясь ее усиления, чинили всяческие препятствия этим связям» (Ч. 2, С. 89). Не говоря уже о том, что таким образом учебник провоцирует формирование у школьников враждебного отношения к окружающим современную Россию странам, возникает еще и странное ощущение непонимания западными соседями Руси собственных выгод. Неужели они так противились «прочным связям» с Русским государством, обещавшим выгоды не только Москве, но и им самим? Или, может быть, они «чинили препятствия» не торговым связям, а русскому завоеванию?

Весьма странную формулировку допускает учебник «Дрофы» в разделе «Историческое значение возникновения единого русского государства»: «Страна вступила в период ускоренного развития: запоздалый старт, медленный разбег, стремительное завершение» (С. 199). Это, конечно, звучит красиво и возвышенно, но все же хочется надеяться, что наша страна еще далека от «стремительного завершения» своей истории.

Если учебники «Дрофы» и «Просвещения» говорят о складывании во 2-й половине XV в. единого государства, то в учебнике «Русского слова» говорится: «В правление Ивана III начало складываться централизованное государство с единым центром в Москве» (С. 203). Едва ли, однако, Русское государство не только в конце XV, но и в XVI в. можно именовать централизованным, особенно если учесть состояние государственного аппарата. Скорее, XVI в. можно назвать веком централизации. Для школьника же «начало складываться» и «сложилось» — почти синонимы.

Рассказывая о системе управления в Русском государстве, учебник «Просвещения» справедливо указывает, что Боярская дума «состояла из представителей старинных московских боярских родов. С включением новых земель в состав государства в Боярскую думу стали входить и князья прежде независимых княжеств» (Ч. 2, С. 92). В учебниках же «Дрофы» и «Русского слова» допущены нежелательные в условиях школы формулировки: «Среди бояр оказались не только потомки людей некняжеского происхождения, но и дети, внуки удельных князей» (Дрофа», С. 205); «Появился новый орган управления — Боярская дума. Сюда входили бывшие удельные князья, богатые вотчинники-землевладельцы, воеводы…» («Русское слово, С. 202). Очевидно, авторы имеют в виду служилых князей — бывших удельных князей самостоятельных княжеств, перешедших на великокняжескую службу. Но в конце XV в. удельными князьями именовали лишь братьев и племянников правящего государя. В практике школьного преподавания и так достаточно сложно добиться, чтобы дети научились различать служилых и удельных князей, а подобные формулировки сделают эту задачу вовсе нерешаемой.

В учебнике «Дрофы» говорится, что во времена Ивана III «начали формироваться постоянно действующие исполнительные органы — приказы» (С. 205). Но постоянные приказы появились лишь во второй половине XVI в. До этого существовали лишь временные приказы-поручения. Получается, что учебник не только допускает неверное утверждение, но и затрудняет понимание учащимися в дальнейшем значимости реформ Избранной рады.

Очень небрежно объясняется в учебниках система кормлений. Во всех трех учебниках говорится, что наместники и волостели получали «кормление» за то, что управляли подведомственными территориями. («Дрофа», С. 205; «Русское слово», С. 203; «Просвещение», Ч. 2, С. 92). На самом деле наместники и волостели получали кормление за прежнюю службу, а суд и управление были лишь обременительной прибавкой к получению «кормов» и присудов. Именно это вело к тому, что суд и управление осуществлялись неэффективно и нередко перекладывались на плечи тиунов. Понимание данного обстоятельства потребуется при изучении отмены кормлений в XVI в. Нечего и говорить, что ни в одном учебнике не ставится вопрос о том, что на этапе объединения государства кормления были вполне эффективной системой, а утратили эффективность именно в едином государстве. В учебнике «Просвещения» рассказ о кормлениях проиллюстрирован картиной С.В. Иванова «Приезд воеводы на кормление». На самом деле картина эта называется «Приезд воеводы», а смешение системы кормлений с воеводским управлением, сложившимся лишь в XVII в., совершенно недопустимо именно потому, что для воеводы, который, как и кормленщик, не получал жалования, а жил за счет местного населения, его должность была все же поручением, а не придатком к награде.

Не повезло в учебниках поместной системе. В учебнике «Русского слова» о ней не говорится вовсе, а в учебнике «Просвещения» ее появление отнесено к 1-й половине X в. При этом указано, что «в отличие от вотчины, поместье давалось лишь при условии несения службы князю и не передавалось по наследству» (Ч. 2, С. 72). В этом утверждении сразу две ошибки. Во-первых, вотчина, как и поместье, предоставлялась только за службу. Принцип «нет земли без службы» действовал вплоть до Манифеста о вольности дворянской, принятого в 1762 г. Во-вторых, как давно установлено историками, поместья на практике наследовались, в частности, оставлялись в наследство несовершеннолетним сыновьям, еще не поверстанным в службу и не получившим своих поместий, дочерям, еще не вышедшим замуж, и даже (частично) — на прожиток вдовам. Учебник, таким образом, воспроизводит, давно устаревшие взгляды. Появление поместного землевладения и его быстрый рост, утверждает учебник, были связаны со стремлением московских князей увеличить слой служилых людей, на которых они могли бы опереться. Благосостояние помещиков, размеры их земельных владений целиком зависели от великого князя, поэтому они были заинтересованы в укреплении его власти, в создании единого государства». Но все то же самое относится и к вотчинникам. Главной же причиной создания поместной системы является стремление Ивана III не допустить массового «выхода земли из службы» и перехода ее к монастырям. Ведь подлинным отличием поместья от вотчины был именно запрет продавать поместья и вкладывать их в монастырь. Соответственно, и относится создание поместной системы не к 1-й, а именно ко 2-й половине XV в.

Впрочем, в учебнике «Дрофы» и вовсе утверждается, что дворянство получало поместья с XIV в. (С. 229, словарь понятий и терминов), а различия между вотчиной и поместьем сформулированы абсолютно неопределенно: «Поместьем нельзя было распоряжаться так же свободно, как вотчиной» (С. 176); «Положение помещика предполагало большую, чем у вотчинника зависимость от великого князя» (С. 177). Как должен ребенок отвечать на вопрос: «Чем служба помещика московскому государю отличалась от службы аристократа, владельца вотчины?» (С. 178) — совершенно неизвестно. Впрочем, это и хорошо, потому что сама постановка вопроса ошибочна: вотчинами владели далеко не только аристократы, но и незнатные люди, более того, один и тот же человек мог быть и помещиком, и вотчинником.

Введение в Судебнике 1497 г. единого срока крестьянского перехода в учебниках рассматривается как начало прикрепления крестьян к земле. «Введение Юрьева дня ущемляло права крестьян. Крестьянин сохранял личную свободу, но уже не мог выбирать, где и “за кем” ему поселиться» («Дрофа, С. 178). «Одним из важнейших постановлений судебника стало ограничение перехода крестьян к другому владельцу. Отныне уход крестьянина от хозяина мог происходить только в течение двух недель в году — в неделю до и в неделю после Юрьева дня» (Русское слово, С. 203). «Ранее крестьяне были вольны уйти от одного владельца к другому, когда им вздумается… Идя навстречу пожеланиям помещиков, Иван III установил в судебнике 1497 г. единый для всей страны срок перехода крестьян… Введение Юрьева дня стало первым шагом к ограничению крестьянской свободы» («Просвещение», Ч. 2, С. 103). На самом же деле ограничение сроков перехода существовало и прежде, только сроки эти были различными. Ситуации, когда бы крестьянин был волен уходить «когда ему вздумается», не было задолго до Ивана III. Судебник лишь установил общий для всей страны срок, что было естественно в едином государстве. Возможно, это и явилось предпосылкой ухудшения положения крестьян в будущем, но говорить о том, что это ущемило их права в конце XIV в. — явное преувеличение. И уж тем более не существовало различия в заинтересованности в прикреплении крестьян между вотчинниками и помещиками.

Вызывает вопросы и изложение в учебниках истории церкви. Речь даже не о том, что рассказ о Сергии Радонежском в учебнике «Русского слова» выдержан в тоне, приличествующем учебнику не истории, а Закона Божьего или хотя бы Основ православной культуры. Гораздо важнее, что в рассказе о русских ересях не вводится понятие «рационализм», русские ереси не сопоставляются с европейскими, не поднимается вопрос о том, почему ереси появились в среде горожан и низшего духовенства. Отметив, что Иван III «поначалу сам сочувственно относился к еретикам», но «вскоре отверг идеи еретиков», авторы учебника «Просвещения» не ставят вопроса о причинах такого изменения позиции великого князя (Ч. 2, С. 99). А проблема противостояния иосифлян и нестяжателей в этом учебнике совсем не рассматривается. Зато учебник «Русского слова» пишет: Иосифляне считали, что Церковь должна всячески приумножать свои богатства… ставили церковную власть выше светской. Но признавали и сильную власть государя — наместника Бога за земле, по их представлениям». Идеи иосифлян оказались созвучны взглядам Ивана III… Нестяжатели и иосифляне представляли два направления церковной мысли того времени. Государство поддержало иосифлян: Церковь не утратила своего имущества, монастырское землевладение продолжало расширяться» (С. 211). Этот текст — недопустимое упрощение. Государство, заинтересованное в недопущении «выхода земли из службы» долго поддерживало именно нестяжателей и даже благосклонно смотрело на еретиков, отрицавших монашество (о чем, кстати, учебник не говорит ни слова). Лишь опасение вступить в конфликт с большинством духовенства побудило Ивана III на соборе 1503 г. отказаться от планов секуляризации монастырских земель, после чего стал неизбежен и разгром ереси. И лишь тогда иосифляне отказались от принципа «больше достоит повиноватися власти духовной, неже мирьской», а Иосиф Волоцкий, ранее утверждавший, что царь, посягшающий на владения церкви, — не царь, но «диавол и мучитель», которому не надлежит повиноваться, призвал «царя почитати, а не сваритися с ним». Конфликт светской и церковной власти на рубеже XV–XVI вв. вообще практически не нашел отражения в учебниках.

Таким образом, каждый из рецензируемых учебников имеет свои достоинства и недостатки, но все они, как минимум, нуждаются в серьезной доработке. Именно имея в виду необходимость такой доработки, автор сосредоточился на присущих учебникам недостатках.

 

Л.А. Кацва,
учитель истории Московской гимназии на Юго-Западе № 1543

 

 

[1] Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: «Мысль», 1991. С. 158.

[2] См. Лапицкий И.П. Повесть о суде Шемяки и судебная практика второй половины XVII в. // Труды Отдела древнерусской литературы. М., Л.: Издательство Академии наук СССР, 1948. Т. VI.

2332

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь