Савельева В. Г. Валя Дякин

     При цитировании ссылаться на печатную версию: Савельева В. Г. Валя Дякин // Историческая экспертиза. 2019. № 4(21). С. 208-227.

 Савельева Валентина Георгиевна — кандидат исторических наук, доцент Российского государственного института сценических искусств, вдова В. С. Дякина (Санкт-Петербург)

Так случилось, что 25 лет спустя после того, как не стало В. С., неожиданно для меня появился человек, которого я никогда не видела, но чье имя с симпатией упоминал Валентин Семенович, — Владимир Викторович Ведерников. Он предложил собрать воспоминания о Валентине Семеновиче, приурочив это к его (В. С.) девяностолетию. Это и усадило меня за стол. В. В. Ведерников — один из тех, чья судьба в свое время, так же как и судьба нашей семьи, зависела от наличия или отсутствия штампа в паспорте о праве на жительство в Ленинграде. Вынужденный отъезд пришелся на долю и В. В. Ведерникова, и первого аспиранта В. С. А. В. Островского, помочь им было некому, а вот нам с Валей повезло — в подобной ситуации каким-то образом «наколдовал» А. А. Фурсенко (об этом позже), и мы вернулись в Ленинград из Москвы, и с этого момента до конца ЛОИИ стал вторым домом Валентина Семеновича.

Там, в ЛОИИ, проходило и происходит главное — работа, обязательные вторники и четверги, заседания, дружество, шахматные турниры, стычки, словом, — жизнь. Валя был азартным человеком, когда дело касалось шахмат или преферанса (было), но не до смешной драки, когда Юра Соловьев подрался с К., насколько помню, за шахматами, но не из-за шахмат… И служба — в самом нормальном смысле этого слова: выполнение любимых обязанностей на фоне меняющегося политического пейзажа.

Когда вспоминаешь близкого человека — не внутренней, постоянной памятью — присутствием его в твоей жизни, а по просьбе (или возможности) написать о нем, то очень велика опасность попасть не в ту тональность или еще того хуже — что-то невольно исказить. Жанр позволяет мне прыгать с темы на тему. Не претендуя на полноту и даже объективность, я решила дать себе «свободу» рассказывать, что вспомнится. Ведь не так важно, писал ли человек черновики (писал, кстати, в карандаше, переписывал чернилами и только потом сам печатал на «Оптиме», не более 12 страниц в день), был ли у него музыкальный слух (не было), чем болел и т. д. О человеке мог бы, кроме научных трудов, кое-что рассказать дневник, но Валя вел дневник только в юности. Кого, кроме меня, могли бы за- интересовать его первые влюбленности? Письма — но только те, где есть что-то о времени, в котором суждено было прожить жизнь.

 

Семья, середина 1930-х гг.

 

Так, на мой взгляд, представляет интерес нерасшифрованная переписка Валентина Семеновича с Яковом Михайловичем Светом — человеком незаурядным, очень комфортным в обыденном общении прежде всего своей естественностью, жизнелюбием и чувством юмора (Свет Яков Михайлович (1911–1987) — инженер-геолог, кандидат геолого-минералогических наук, писатель, с 1949 г. работал в издательстве «Иностранная литература»). Они посылали друг другу не письма, а открытки — из конспирации, считая, что открытое письмо двух якобы дореволюционных «пикейных жилетов», пишущих непонятным ныне старинным шрифтом, не может заинтересовать цензоров. Как бы дореволюционные старички, ворча, позволяли себе заглянуть в будущее, во всяком случае, Софья Владимировна (советская власть) упоминается в открытках неоднократно.

Валя был в письмах Яго (прозвище в узком кругу — от противного, Я. М. не был коварным) Павлом Николаевичем, как Милюков. Открытки Якова Михайловича Валя хранил, я передала их в архив ЛОИИ, Валины открытки пропали где-то в Москве, последняя жена Я. М. Светлана Федорова (кстати, дочь большевика с партийным билетом № 1) отказала Виктору Леонидовичу Шейнису в просьбе показать архив Я. М. Не менее интересна переписка с Пав- лом Николаевичем Зыряновым (Зырянов Павел Николаевич (1943–2007) — доктор исторических наук, сотрудник Института российской истории РАН.), не прерывавшаяся несколько десятилетий. П. Н. передал мне все письма В. С. Одно, последнее, написанное карандашом (черновик) за 2–3 дня до трагического дня 10 января 1994 г., осталось неотправленным, оно хранится у меня.На долю родившихся в 1930-е гг. пришлась «великая эпоха». Если детство Вали Дякина до 1941 г. было более-менее благополучным (как у Давида Самойлова: «Помню, мама еще молода… и мы едем, мы едем куда-то». Кстати, В. С. любил этого поэта), то 1941–1944 гг. — с эвакуацией, голодом, колючей средой Мелекесса (пункт эвакуации Публичной библиотеки в Ульяновской области, куда выехала семья), трудностями жизни уже без отца- ополченца, погибшего под Колпино, — время отрочества и взросления — вряд ли можно назвать счастливым, разве что счастьем назвать саму юность. А далее — ЛГУ в пору для Истфака не радужную. Валя поступил на Истфак в 1947 г., я — в 1950-м. Валиным сверстникам читали лекции Н. П. Полетика, Е. В. Тарле, М. А. Гуковский, О. Л. Вайнштейн… Мы, поступившие на Истфак года на 2–3 позже, их имена могли слышать лишь в критическом контексте.

Борис Бернштейн (Бернштейн Борис Моисеевич (1924–2015) — доктор искусствоведения, историк искусства), выпускник 1951– 1952 гг., писал: «Я покинул не тот Истфак, на который поступал». Вчерашние школьники (во всяком случае, я) мало интересовались политикой, я не помню политических разговоров в школе (может быть, мне повезло — у меня были учите- ля еще дореволюционной закалки, а значит — осторожные), дома нас тоже щадили (о том же недавно вспоминал А. Н. Цамутали), баталии вокруг «Ленинградского дела» нас, иногородних, как-то обошли стороной. Истфак трясло. В конце 1940-х страсти кипели на фоне политических процессов: «Ленинградское дело», а ранее — постановления 1946 г. На открытых собраниях Истфака искали «безродных космополитов», а втихомолку горестно шутили: «Россия —
родина слонов». Разговоры о «безродных космополитах» вызывали иронию и недоумение, а иногда запоздалый стыд (кстати, шутку С. Я. Лурье (Лурье Соломон Яковлевич (1890–1964) — историк Античности, профессор ЛГУ в 1934–1941 и 1943–1949 гг.): «Я — не безродный космополит, я — родовитый», — я услышала от Вали). Помню, как в нашу комнату в общежитии зашел ректор — умница, интеллигент, математик по специальности — Александр Данилович Александров (посещения студентов в общежитии были делом обычным). Мы зубрили историю Средних веков, и А. Д. спросил: «Ну, и кто же изобрел книгопечатание?» И четыре дуры в один голос: «Первопечатник Иван Федоров». А. Д. произнес протяжное: «Да-а-а», махнул рукой и вышел.

 

В школе №157, конец 1930-х гг. В. С. – третий слева во втором ряду

 

Чувство тревоги, нараставшее в начале 1950-х гг., постепенно доходило и до студентов, впереди была «проработка» последних трудов вождя, затем 1953 г. Это становилось средой обитания. При минимальной возрастной разнице (между мной и Валей три года) различие в ощущении времени было огромным. Постепенно под Валиным влиянием я отходила от эйфории новобранца. Так и сложились мои отношения с Валей — ведущий и ведомый, так и было до конца во всем, кроме быта. В быту мы ролями менялись.

Нам, поступившим на Истфак в 1950 г., предстояло учиться у оставшихся после чисток педагогов. Мы любили их, изумлялись стилю общения с нами (чего стоит «Вы», с которым к нам обращались, к тому же иногда по имени и отчеству). Восторг вызывал «гимн богам», сохранившийся в Валиных бумажках: «Истфак! Кричи “Ура”, идут профессора».

«Трудами многими дороден, знаток истории славян, идет любимый наш декан — Владим Владимович Мавродин. Хвала ему! И в Новый год он самым первым перейдет».

«А это — гордый муж Эллады, пронзивший греческую тьму. Двух первых курсов он отрада — сдают экзамен по нему» (Сергей Иванович Ковалев — автор учебника).

«Б. А. Романов — дипломат, им чуть не весь на откуп взят раздел дипломатический науки исторической». Борис Александрович на Истфаке появлялся эпизодически, всегда в окружении студентов. Валя был в их числе, я же просто стояла рядом, боясь открыть рот. Мне не пришлось слушать спецкурс Б. А., внешне он был очень красив — стройный, элегантный, величественный. Он и Сигизмунд Натанович Валк — небольшого роста, подвижный, с «дореволюционной» бородкой — два облика профессора эпохи «доисторического материализма».
Достоинство и простота. Портрет Б. А. и фотография С. Н., не помню с какого времени, стояли и стоят на Валином стеллаже. Одно лето мы провели рядом с Сигизмундом Натановичем на академдаче в Комарово. Гуляли по окрестностям втроем, я помалкивала, а у Вали с С. Н. было о чем поговорить. Валя тогда вплотную «подошел» к кадетам, оставив германскую проблематику, и обратился к истории России начала ХХ в. Несмотря на то, что в исторических трудах того времени кадеты упоминались
лишь в негативном тоне, С. Н. каким-то образом дал понять о своих симпатиях к ним. День у С. Н. складывался всегда одинаково: ежедневно на электричке он уезжал в Ленинград, чтобы скупить в единственном киоске у гостиницы «Европейская» все иностранные (тогда преимущественно коммунистические) газеты, возвращался к обеду, а прогулки с разговорами были после ужина, когда привезенное было прочитано. У меня не хватило ума делать записи. («Дамская» сноска — воспоминание: как-то к нам в дом пришел С. Н. Семанов (Семанов Сергей Николаевич (1934–2011) — историк, сотрудник ЛОИИ, позднее заведовал редакцией серии «Жизнь замечательных людей») с ящиком-магнитофоном тех времен и рассказом о том, как он разыскал в Средней Азии жену и дочь Махно. На вопрос С. Н., о чем Махно говорил с Ворошиловым, дама ответила, что помнит одно — кормила их блинами.)

К. М. Колобова: «Как слог хорош, хоть голос тонок, какие чистые глаза! Она на лекции — ягненок, зато на сессии — гроза». К. М. — мой первый научный руководитель.
Работа беспомощная (сохранилась), но с педагогическим «ходом» — оценкой «5».

«Уже декабрь на примете, и у студентов робкий вид. И, говорят на факультете, что Павел Окунем убит». Семен Бенцианович мастерски читал лекции. На «Убийство Павла» сбегались даже филологи.

Как разобраться во всем многообразии Истфака? В обыденной жизни было и такое. 2-й курс, меня в коридоре отзывает замдекана С. У. с назиданием: «Зачем ты дружишь с Дякиным, он же еврей». Я растерялась, еврейский вопрос для меня, интернационалистки, был внове, я растерялась бы, если бы он сказал — казах, украинец…

Мы, новенькие, потерялись бы, если бы не (сознательная? бессознательная?) опека старшекурсников. Студенческая среда того времени условно делилась на «академистов» (применю старый термин к ребятам из СНО — студенческого научного общества) и ярых «общественников», как правило, из групп, углубленно изучающих историю партии. Надо сказать, что среди педагогов этой дисциплины (да и студентов) были люди достойные. Так, нам курс истории партии нестандартно читал мой однофамилец Владимир Александрович Савельев, в параллельной группе семинары вела Мириам Абрамовна Ковальчук (Ковальчук Мириам Абрамовна (1918–1998) — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории КПСС Истфака ЛГУ), студенты ее жаловали, да и многие «истпартчики» — студенты эволюционировали (к примеру, интересный исследователь — Н. И. Приймак (Приймак Нинель Ивановна (род. 1937) — доктор исторических наук, профессор СПбГУ), тот же Г. Жуйков (Жуйков Геннадий Семенович (1929–2010) — преподаватель ЛГУ (1955), исследователь ленинских рукописей), Н. Н. Маслов (Маслов Николай Николаевич (род. 1925) — доктор исторических наук, в 1980-х гг. возглавлял кафедру истории КПСС в Академии общественных наук при ЦК КПСС) или Наташа Штейнберг (Н. Е. Штейнберг работала в интернате, где учился В. А. Гаврилин, позднее она вышла за него замуж и создала ему дома обстановку, позволившую творить) — ей надо низко поклониться за то, что она способствовала развитию великого композитора Валерия Гаврилина). Но основная масса — бодрячки, активно участвующие в разборках житейских проблем (так досталось М. Межевичу (Межевич Марат Николаевич (1932–1991) — доктор философских наук, социолог) за сына, рожденного вне брака, на собраниях такого рода —
а их нельзя было игнорировать — было стыдно, такое впечатление, что «ревнители» обмельчали.

Прежде на собраниях в 35-й аудитории обличители искали в трудах своих коллег следы отступлений «от линии», «от классиков», теперь — от «норм морали». В этой непонятной новичкам круговерти моим «поводырем» стал Валя и близкие ему по духу люди — все это были ребята из СНО, будущий костяк ЛОИИ. Были студенческие вечеринки с неутомимым одесситом — позже известным во всем мире искусствоведом Борей Берн- штейном, кумиром всех девчонок Истфака — двигателем всего светлого в темное время Юрой Марголисом (Марголис Юрий Давидович (1930–1996) — доктор исторических наук, профессор ЛГУ), а рядом со мной — всегда Валя Дякин.

В. С. — студент, конец 1940-х гг.

 

Без его подсказки было бы трудно понять, кто есть кто на Истфаке, почему надо ходить на семинары С. Н. Валка, или записаться на факультатив тогда аспиранта Р. Ш. Ганелина, или из не очень понятного набора предложенных кафедрой Новой и Новейшей истории научных руководителей диплома выбрать честного и порядочного, но сильно пьющего Марка Николаевича Кузьмина (Кузьмин Марк Николаевич (1916–1985) — кандидат исторических наук, доцент ЛГУ)

 

На картошке. Подмосковье, вторая половина 1950-х гг.

 

Советоваться с Валей Дякиным, делиться самым важным, прислушиваться к его советам — это пришло еще до того, как я поняла: у него обостренное чутье на людей, особенно на тронутых фальшью, неискренних. И, наверное, еще до того, как мы решили пожениться.

Первая встреча с Валей запомнилась так: 1950 г., я в приемной ко- миссии ЛГУ, народу — тьма, в центре комнаты два стола с табличками — «Истфак» и «Филфак». Надо на чем-то остановиться. По-честному, мне все равно, я одинаково люблю и историю, и литературу, а вопрос, чем буду заниматься в жизни, — просто не приходит в голову. У «исторического» стола студент- очкарик как-то очень завлекательно рассказывает о загадках науки, перспективах поиска и радостях открытия (кстати, ни слова о работе школьного учителя). Что-то в этом роде, что-то, заставившее меня по- тянуться к «историческому» столу. Так, с Вали Дякина началось знакомство с Истфаком. В следующий раз мы встретились уже в коридоре на Менделеевской линии как старые знакомые.


В августе нас, новобранцев, вместе с 4-м курсом (Валиным) отправили куда-то в Карелию строить коровник. Во главе — комсомольский вожак Гена Жуйков, а для всеобщей радости — Юра Марголис. Кажется, это он назвал наш курс «белогвардейским» (ни одного еврея, ни одного коммуниста). Мы-то даже не поняли подтекста, мы же не знали о чистке космополитов на Истфаке…

Как я уже сказала, второй раз мы с Валей встретились уже на Истфаке. Так и встречались, пока не поженились в 1955 г. Так и жили до января 1994 г., пережив защиты диссертаций (первой — в Москве, где Валя учился в аспирантуре), бесконечные переезды в поисках приемлемого жилья, встречи с замечательными людьми, инфаркты, горечь потерь, политические встряски, словом, все как у всех с необходимой дозой стойкости и разочарований… Валя обладал аналитическим умом ученого, но в вопросах бытовых был порою растерян и даже беспомощен. Он вырос в семье без мужчин, мама — Дора Израилевна Равкина и три тетушки из многодетной семьи, еще до революции перебравшиеся из Мелитополя. Старшая из сестер — Берта — под чужой фамилией поступила в Психоневрологический институт, обросла друзьями из полубогемной среды, по характеру резко отличалась от остальных сестер и по складу ума более всего была близка Вале. Быту в семье не придавали значения — по бедности. Все сестры, кроме старшей — Берты Израилевны, были какие-то поникшие, особенно после «неприятностей» 1930-х гг., коснувшихся и Валиного отца (трижды исключался из ВКП(б), но сумел избежать репрессий). Зато в семье всегда были самые новые, самые интересные — и старинные — книги, их приносила Д. И. из Публичной библиотеки, где она работала библиографом. Она сама много читала, они с Валей даже за обеденный стол садились с книгой, чем меня удивляли — в моей семье за столом обсуждались жизненные вопросы. Позже, когда в 1970 г. мы стали жить с моей мамой — Марией Кузьминичной (Д. И. уже не было в живых), Валя увидел материнскую повседневную заботу без навязчивости и претензий. Я далека от тени упрека Валиной семье, просто пытаюсь объяснить, почему так сложилось, что в Валином доме не было тепла, и, задним числом, попросить прощения за недостаток внимания к тетушкам. Они заботились как могли о двух племянниках, росших без отцов и, в сущности, в нищете. Двоюродный брат Вали, художник Виталий Тамбовцев, и его мать (одна из сестер Равкиных) жили своей жизнью как-то в стороне (Тамбовцев Виталий Витальевич (1930–1997) — художник-график.). Теплых отношений с Виталием я не наблюдала. Зато Вале (и мне заодно) повезло с московскими родственниками — все годы пребывания в Москве каждое воскресенье мы бывали в Измайлово, где в неблагоустроенном доме жили Равкины — семья младшего брата Доры Израилевны с четырьмя детьми, веселыми, талантливыми, трудолюбивыми, гостеприимными (при скудости бюджета) Валиными двоюродными родственниками (Ира, Саша и Юра — оба биологи, в будущем доктора наук, и маленький Женя). И, конечно же, хранительница семьи — добрая, умная, негромкая, правильная воспитательница этой шумной веселой оравы — тетя Катя.

После возвращения в Ленинград из эвакуации (Мелекесс Валя вспоминал как страшный сон) началась новая жизнь. Повезло со школой и друзьями. Директором 157-й, тогда едва ли не лучшей школы города, был знаменитый Анатолий Павлович Исаев (Исаев Анатолий Павлович (1895–1971) — заслуженный учитель РСФСР, в 1944-1965 гг. директор 157-й школы Ленинграда.). Судя по рассказам Вали и его однокашников, А. П. заменял им отца в самом простом и незаметном (к примеру, заботой о внешнем виде мальчишек…) Под влиянием географа Феодосия Титовича Коцюбинского (первый отклик в печати, первое публичное соболезнование после кончины В. С. в газете «Смена» под заголовком «Он верил, что история нужна людям» я получила от тогда неизвестного мне человека — Даниила Коцюбинского — не родственника ли?). Валя сначала собирался поступать на Географический факультет. 157-я школа дала (или создала фактом существования) Вале друзей на всю жизнь, несмотря на все, что разделило впоследствии, — неразлучную долгое время пятерку. Важные вопросы друзья решали сообща. Накануне 1951 г. решением пятерки по представлению Вали Дякина я была введена в их круг и удостоилась чести встречать Новый год в их компании. Валя учился в одном классе с Димой Власовым (Власов Дмитрий Георгиевич (род. 1930) — кандидат технических наук), затем с Юрой Райгородским. Классом младше были Витя Шейнис и Радик Цимеринов — так же, как Валя, поступившие на Истфак. Судя по переписке, ближе всех душевно и духовно был Дима, гуманитарий по интересам, хоть он окончил Политехнический институт, защитил диссертацию
и, наконец, в пенсионном возрасте с успехом (печатается) занялся литературным трудом. Диме Валя поверял свои сердечные тайны, по свойственной обоим застенчивости, в стихах. Переписка с Виктором носила скорее шутливый характер, предметом доброй иронии часто была некоторая медлительность Радика, они считали, что он медленно и мало читает, Радик объяснял это неповоротливостью глаз, Валя предложил альтернативу: двигать перед глазами книгу. Радик (его не стало в 2017 г.)
более других, может быть, был открыт самой жизни: переменил профессию, стал кинодокументалистом, знал и любил поэзию, его умница-жена ввела его в круг Сахарова — Боннер. На Пушкинской, где чета останавливалась, приезжая в город, Радик был своим человеком, там ценили его юмор и оригинальный ум.

Жизнь развела людей. Юра Райгородский, один из «пятерки», уезжая в Израиль, как-то очень громко хлопнул дверью, выразив презрение к остающимся в стране. Его увлечение иудаизмом соответствовало шутке: «не мог он идиш от иврита, как мы ни бились, отличить». Виктор Шейнис «изменил» истории с политэкономией, где преуспел, ибо обладает талантом теоретика, а затем ушел в политическую жизнь. Общались они регулярно во время приездов Виктора из Москвы по «яблочным»
делам. Одна из обсуждаемых ими тем — готовящийся проект конституции (Виктор был активным участником дискуссий). По просьбе Виктора Валя написал свои соображения о вопросе, волновавшем общественность: какая — парламентская или президентская — республика должна быть выстроена в новом (российском) государстве.

Виктору Шейнису я всегда буду благодарна за участие в моей «биографии»: в 1970 г. он вместе со своей подругой Нелей Волчек (Волчек Нинель Захаровна (род. 1931) — кандидат экономических наук, профессор ЛГИТ- МиК, ныне пенсионер) исхлопотали мне место на кафедре марксизма-ленинизма в ЛГИТМиК, я к тому времени «выработалась», устала от школьной обстановки. Валя первоначально считал мой уход из школы ошибкой.

В. С. с мамой Д. И. Равкиной, конец 1950-х гг.

 

В поворотные моменты истории, когда почти всех охватывало эйфорическое ожидание чего-то если не светлого, то свежего, историков, в том числе Валю, останавливало в этих ожиданиях ощущение дежавю, разворачивало от современной политики к историческим аналогиям, а в жизни — к литературе и поэзии, часто неофициальной. Почти в каждом доме людей нашего круга бывали, а иногда и хранились самиздатовские книги и стихи (что порой было опасным), шли бесконечные разговоры на темы — что ЭТО было? Чего следует ожидать? Как и ожиданиям 1956 г., новым не суждено было осуществиться. При почти общем восторге при появлении «чудо-богатыря» Б. Н. Ельцина Валя был осторожен и скорее пессимистичен в прогнозах. Сейчас, когда нет в живых трех из юношеской пятерки, могу сказать, что Валя был наиболее прозорлив (назовите это хоть пессимизмом), наиболее одарен тем, что называют интуицией, свойственный ему скептицизм оборачивался проницательностью, характерной для профессионала-историка. Бывало, я спорила, не соглашалась с ним в оценках людей, но, как правило, он оказывался прав. Думаю, что это связано и с научной интуицией, но тут судить не мне. В нем не было того, что называют житейским умом, в вопросах быта он скорее был растерян, но в серьезных обстоятельствах 

Валя умудрялся быть последовательным, его решения были продуманы и убедительны. В тяжелой болезни он был мужествен.

Годы в аспирантуре, московский научный мир, жизнь в съемном углу, успешная защита диссертации и — полная неопределенность — что же дальше? Москвичи и все, кто обзавелся московской пропиской, были приняты в Институт истории АН. Возвращаться в Ленинград к нерешенным квартирным и «рабочим» вопросам? И тогда, порывшись в объявлениях в газетах о конкурсах на замещении должности доцента, мы решили: едем в Кустанай, доценту обещают квартиру… Кто-то посоветовал Вале предварительно съездить в Кустанай, посмотреть, что к чему. Вернулся он подавленный — никаких перспектив для научной работы, квартиру обещают, но в отдаленном будущем, к тому же еще в поезде по дороге туда он увидел хорошо пьющего будущего коллегу. Но делать было нечего, Валя уже прошел по конкурсу. В этом подавленном состоянии он случайно встречает Сашу Фурсенко и — проблема решена буквально через два часа: едем в Ленинград. Жить. И работать в ЛОИИ!

Мы вернулись в свою «конуру» — комнатку в 12 метров буквой «Г» на Суворовском, 49, в огромной квартире (7 семей). Когда звонили в дверь, надо было считать количество звонков — нам 7, квартира без ванны, вместо нее умывальник в 5 рожков, как в казарме. Да это и была казарма — жилье для «понаехавших» в начале 1920-х гг. (Семен Павлович Дякин родом из Уварово, Тамбовской губ., был слушателем Комакадемии). Началась серия обменов комнаты, только в 1970-м мы оказались в своей
квартире. Жили-были, обрастали «имуществом» — первый костюм (близилась защита), радиоприемник «Эстония» (слушать «вражеские голоса»), пишущая машинка «Москва» («Оптима» — это уже потом), Валя особенно радовался случайной, с рук, покупке 12-томника любимого Салтыкова-Щедрина — привез из московской командировки. Все тома стоят и сегодня на полке с пометками и закладками Вали.

Надо сказать, что в Москве мы подружились с Юлей Шимелиович (Шимелиович Юлия Борисовна (род. 1930) — дочь Б. А. Шимелиовича (1892–1952), главного врача 
центральной больницы им. Боткина, расстрелянного по делу Еврейского антифашистского комитета, в 1952 г. арестовывалась) во многом благодаря Салтыкову-Щедрину. Они (Валя и Юля) буквально сыпали цитатами, изумляясь, откуда он (Щедрин) знал, что праздников два — весной и осенью, и от будней они отличаются лишь усиленной маршировкой (цитирую по памяти). От Юли мы узнали подробности ареста ее отца, одного из руководителей Еврейского антифашистского комитета, его гибели, страданиях семьи «врага народа».

Но главным переживанием, можно сказать — и страстью, была работа, ну и, конечно, друзья, поездки, застолья… Здесь, в Ленинграде, открылась для Вали возможность исследования проблем, интересовавших его еще в студенческие годы. Валя отошел от изучения новейшей истории Германии. Прощанием с германской темой была монография «Германские капиталы в России» (1971 г.). В дальнейшем В. С. определил для себя рамки исследований: «не позже февраля и не левей кадета». Я почти сразу начала работать в школе, первый опыт (вечерняя школа) был своеобразным — в классах вперемешку сидели бывшие малолетки-уголовники, водители трамвайного парка им. Смирнова, был целый класс из милиционеров, приехавших на службу в Ленинград. Я проработала в школе 12 лет и никогда об этом не пожалела. В частности (а «по жизни» — главным образом) потому, что школа свела меня, потом и Валю, с друзьями на всю жизнь — с Я. М. Кроль, а еще — с бывшими учениками 154-й школы. Девочка Лена (Елена Ивановна Колчина, выпуск 1967 г. (род. 1949) — врач) позже привела к нам в дом своего юного мужа — Юру (Юрия Сергеевича) Степанова (Степанов Юрий Сергеевич (род. 1951) — директор типографии), ставшего для Вали духовно очень близким человеком. Лена и Юра — люди, к которым и сегодня, как говорится, тянет и в радости, и в беде. Умные, тактичные, заботливые. Смею назвать их нашей семьей. Очень люблю фотографию, где Валя рядом с 10-летней Катей Степа- новой стоят рядом — оба одинаково смущены...

В зале заседаний ЛОИИ, 1970-е гг. Слева направо второй ряд: В. С., Р. Ш. Ганелин, Б. В. Ананьич. В следующем ряду за ними А. А. Фурсенко


Вообще детская тема заслуживает упоминания. Так вышло, что детей у нас не было. По народным приметам, дети и собаки тянутся к хорошим людям и пользуются взаимностью. И тянулись, хоть у Вали совсем не было опыта общения с детьми, разве что с моим младшим братом Вовой (Савельев Владимир Георгиевич (род. 1939) — кандидат технических наук, сейчас пенсионер), но он вскоре подрос и между ними сложились скорее братские отношения. А вот дочь Вовы, тоже Катя, была Валей
всерьез заинтересована. Валя интриговал ее (3–4-летнюю) необычным поведением: он почти всегда сидит в своей комнате и что-то (ЧТО?) делает. РАБОТАЕТ, в то время как другие на работу ХОДЯТ. Потом они стали друзьями, Катя быстро взрослела, много читала, им было о чем поговорить. Еще одна необычная фотография — Валя и Катя с лопатами на даче что-то пересаживают, малину, кажется.

Дачные заботы Вали стали для меня неожиданностью. Садовый домик без удобств появился у нас тогда, когда стало ясно, что дальние поездки невозможны по состоянию здоровья. Следы этого интереса к земле и удивления перед ее плодовитостью («картофельная тема») мелькают и в переписке с П. Н. Зыряновым: Павла Николаевича необходимость копать картошку, помогая сестре, скорее удручала. Валя же трудился в саду с удовольствием. В ЛОИИ нашлись единомышленники — Лере Нардовой (Нардова Валерия Антониновна (род. 1929) — доктор исторических наук, до 2104 г. работала в СПбИИ РАН) Валя возил какую-то веточку, кажется, черноплодной рябины. Кстати, какое-то время Валя «творил» из рябины настойку.

Прежде мы в отпуск выезжали куда-нибудь — на Кавказ, в Молдавию, по Волге на теплоходе, особо запомнилась поездка по всему Енисею до Дудинки с заездом в Норильск — река необъятной ширины и разнообразия, тайга, тундра, солнце, которое не заходит за горизонт, а, чуть помедлив, всходит. И незабываемое — вросшие в промерзшую землю бараки, где живут бывшие ссыльные и их семьи.
Выехать им некуда и не на что… Было неловко чувствовать себя туристом в этих местах.

Запомнились три лета в Усть-Нарве (дальние поездки были уже не под силу). Заманила компания — Усть- Нарву облюбовали Ганелины, снимавшие закуток у старой хозяйки, которой нельзя было изменить, не- смотря на неудобство жилья. Они втроем ютились в домике возле реки, где на берегу всеми днями пропадал рыбак — десятилетний Женя; там же снимали дачу Кроли — Яна с мамой, Саша Фурсенко — у него «хоромы» с верандой, он там работал, остальные отдыхали. Три лета вспоминаются как едва ли не самые бездумные дни летнего отдыха с пляжем, байками Рани, полушутливой борьбой Фурсенко за права русских в Эстонии. (Было так: с моста, соединяющего Нарву и Усть-Нарву, исчезла надпись: «Советская Эстония приветствует Вас». А. А. поехал к местному начальству с вопросом: почему не
приветствует? мы же вас так любим… Лозунг восстановили.) Встречались все на пляже и за обедом в столовой. Там, в Усть-Нарве, отметили день рождения Вали — храню смешной альбом-коллаж «Дякин» и фартук с кем-то вышитым афоризмом — любимым библейским выражением Валиной мамы, упомянутым на пляже при погружении в не очень теплую воду: «Не для себя живем».

Выступление в РГИА, декабрь 1993 г.

 

Несколько лет с подачи того же А. А. Фурсенко Валя работал в редакции журнала «Звезда», ходил на заседания редколлегии, рецензировал рукописи произведений на исторические темы. Одна из рецензий — на рукопись В. С. Пикуля — с моего согласия и при посредничестве С. Л. Фирсова появилась в журнал «Новый часовой» (Дякин В. С. О рукописи В. Пикуля «Нечистая сила» // Новый часовой. 1997. № 5. С. 205–216). На рецензию Валентина Семеновича книги Задорнова-старшего ответил Задорнов-сын (Задорнов Николай Павлович (1909–1992) — советский писатель, автор серии объемных исторических романов об освоении Россией Дальнего Востока. Задорнов Михаил Николаевич (1948–2017) — известный российский писатель-сатирик и юморист.). Валю развеселила заметка в разделе «Рога и копыта» «Литературной газеты» за подписью юмориста: «На вопрос председателя народного контроля: “Почему члену редколлегии В. С. Дякину единственному выдают бесплатное молоко?”, все сотрудники единодушно ответили: “За вредность!”» (20 июля 1988 г.). Молока не давали, денег тоже, зато «Звезда» дала ему бесценное — общение с интересными людьми, сотрудниками журнала.

Я сознательно обхожу вопросы, связанные с Валиной профессиональной работой, об этом говорят его труды. Отмечу только, что жизнь в ЛОИИ, обстановка, в которой дышалось в целом свободно, хоть бывали и профессиональные, и человеческие если не конфликты, то несогласия или недоразумения (или недоумения), — эта жизнь была продолжением содружества и сотрудничества бывших выпускников Истфака, людей с общим прошлым, со всеми особенностями личных пристрастий, приятий и отторжений.

Осталась в памяти Валина резкая реакция, если возникала тень халтуры, недоработки, поверхностного отношения к делу. История была для него делом жизни. Остался и листок-черновичок шутливых надписей на книгах, которые Валя дарил друзьям-коллегам: 

В. Н. Гиневу: «Соломкой путь стеля, блюду я два завета: не позже февраля и не левей кадета» (В. Н. занимался приблизительно тем же периодом. Валя нарушил «обет» в начале перестройки).

Б. В. Ананьичу: «Прочти меж делом пару строчек, не для души, так хоть для почек» (Тут два «подтекста». Валя всегда быстро реагировал на работы, переданные ему в подарок или на рецензию, чего хотел и от других. Второе — какая-то тетка, пролезая без очереди перед Б. В. за арбузом,
изрекла: «Я не для себя, я для почек»).

Р. Ш. Ганелину: «Книгу прими без укора и не суди ее строго. “Все мы смешные актеры в театре Господа Бога”».

В. А. Нардовой: «Наш опыт, без сомнения, так подытожить вправе я: “Да!” — самоуправлению! Долой самодержавие!»

В. Г. Чернухе (Чернуха Валентина Григорьевна (1930–2014) — доктор исторических наук, сотрудник СПбИИ РАН): «Сходна в общем тема наша, все же каждому свое: Вы заваривали кашу, мне расхлебывать ее».

В. М. Панеяху (Панеях Виктор Моисеевич (1930–2017) — доктор исторических наук, сотрудник СПбИИ РАН): «Ну и книга, — скажет Витя, — в указатель загляните: перечислил пол-Европы, ни одной холопьей… морды».

В. И. Старцеву (Старцев Виталий Иванович (1931–2000) — доктор исторических наук, в 1961–1982 гг. научный сотрудник ЛОИИ): «Прими подарок, о, Виталий, поля для контрмаргиналий».

А. А. Фурсенко: «Пусть переплет подвел немножко, за это слишком не вини, встречай меня не по обложке, хоть в заголовок загляни» (намек на занятость А. А.).

А. Н. Цамутали: «История — как суд. Подследственных не счесть. Вот в этом деле их проходит триста шесть. Я вывел их на свет, и я им всем судья. Судить историков — профессия твоя».

Отношения со сверстниками в ЛОИИ был продолжением сложившихся на Истфаке в годы учебы. Судьбу своего дела Валя связывал со свои- ми «приемными детьми» — аспирантами. Аспиранты — отдельная тема, можно сказать, домашняя. У Вали было несколько аспирантов, не всегда «наследники по прямой». Так, А. В. Островский и С. Л. Фирсов пришли со своей темой соответственно от В. И. Селицкого (Селицкий Владислав Иосифович (род. 1918) — историк, зав. кафедрой Ленинградской высшей партийной школы) и Ю. Д. Марголиса, а стажер с большим опытом научной и административной работы В. П. Яковлев — практически с готовой диссертацией. Поворот к науке и опыт прежней работы в ЛГУ открыли Владимиру Петровичу возможность реализовать организаторские способности и душевные качества на посту главы Комитета по культуре в непростых условиях культурной столицы. Из «глубинки» появился И. В. Лукоянов. После школьной практики поступила в аспирантуру открытая всем поворотам научной жизни Л. А. Булгако- ва. Стажировался у В. С. и будущий историк Молдавии и Приднестровья, ныне зав. кафедрой истории Приднестровского университета Николай Вадимович Бабилунга, человек общительный и остроумный, часто бывавший в нашем доме.

В кабинете В. С., 2005 г. Слева направо: Л. А. Булгакова, М. К. Савельева, А. В. Островский, И. В. Лукоянов, С. К. Лебедев, С. Л. Фирсов

 

Большой интерес и уважение В. С. вызвала нравственная позиция Георгия Николаевича Митрофанова (отца Георгия). Знакомство В. С. с ним было связано с оппонированием на защите диплома в ЛГУ, по- священного истории кадетской партии. Тема вырастала в кандидатскую диссертацию, контакты В. С. и Г. Н. на эту тему продолжались до критического для Г. Н. момента — ему предстоял принципиальный выбор дальнейшей судьбы: либо светский карьерный рост с обязательным вступлением в партию, либо поступление в духовную семинарию и далее в духовную академию. Г. Н. пришел к В. С. с уже готовым решением (Г. Н. стал позднее не только священником, но и профессором духовной академии), оно-то и вызвало глубокое уважение.

Хотя формально моим научным руководителем являлся Б. В. Ананьич, фактически я «на собственной шкуре» почувствовала руку научного руководителя дома. Особенно придирчив был В. С. к архивной работе и систематизации материала. Своих аспирантов В. С. любил прежде всего за талант, трудолюбие, они бывали у нас дома, и я часто слышала их жаркие споры. Споры никогда не касались чего-то личного, это нельзя назвать и пресловутым наставничеством. В. С. ценил способность каждого из «детей» отстаивать свою позицию, часто (особенно в случае с А. В. Островским) не совпадавшую с точкой зрения «шефа». Дома, когда они бывали у нас, я часто слышала возражения «строптивых»: они, к счастью, не были «овечками».

Для каждого из аспирантов общение с В. С. было по-своему и взаимно важным. Л. А. Булгакова до сих пор считает личной научной потерей вынужденное расставание с В. С., полагая, что под его руководством она давно бы защитила докторскую диссертацию. Не знаю, что по этому поводу думает И. В. Лукоянов, но Валя считал его самородком — и не ошибся. Слишком рано, в 2015 г. ушел из жизни один из «строптивых» (в хорошем смысле слова они все были строптивыми) Валиных аспирантов А. В. Островский. Их споры по разным вопросам — нормальная ситуация для обоих, нормальна и эволюция в отношениях — единомышленник при выборе темы диссертации вскоре становился оппонентом, а значит, и цель (обоюдная) достигнута. В буче политических размежеваний А. В. никогда не скрывал своей приверженности к марксизму в его незамутненном виде, за что некоторые коллеги при- числили его к коммунистам чисто советского толка. А. В. считал, что из-за этого его «не пускают» в «чистую», «лоишную» науку, но всегда тянулся к научной среде ЛОИИ. Это было правдой только отчасти: его нельзя было куда-то «не пустить». Когда выяснилась близость взглядов большинства сотрудников сектора капитализма на методы и труды Б. Н. Миронова (Миронов Борис Николаевич (род. 1942) — профессор СПбГУ, до 2018 г. — научный сотрудник СПбИИ РАН), именно А. В. публично выразил это общее отношение, опубликовав рецензию на книгу Б. Н. Миронова (См.: Отечественная история. 2011. № 6). А. В. был честным до самоотверженности, он часто бывал прямолинеен, но никогда конъюнктурен.

На последней стадии работы учеников Валентина Семеновича тревожили вещи формальные — «проходимость» темы через совет по защитам. Озабоченность избранной темой Фирсова при его поступлении в аспирантуру была связана не столько проблематикой (церковь и государство; судя по архивным выпискам, В. С. тема эта интересовала давно) и способностями С. Л. (В. С. считал его талантливым человеком), сколько новизной постановки церковной темы на «светский» совет. Та же причина
и при сходных обстоятельствах возникла при «надвигающейся» защите И. В. Лукоянова. Тут дело было в другом: И. В. по-новому подошел к проблеме, за много лет до этого разработанной кумиром для своих учеников Б. А. Романовым, как казалось некоторым членам совета, «закрытой» Борисом Александровичем. Валентин Семенович настоял на изъятии соответствующей главы из кандидатской диссертации и на разработке темы в грядущей (в этом В. С. не сомневался) докторской диссертации. И не ошибся.

Домашние посиделки у нас «родных» аспирантов по поводу работы не были похожи на разговоры старшего с младшим, учителя и ученика. Да и темы бесед часто выходили за рамки намеченного делового разговора. Все Валины «дети» заняли в науке место, пред- назначенное честным ученым, далеким от конъюнктурных по-
воротов, все они разные — были и остаются, их роднит при всей сложности и разнообразии их научных интересов тонкое понимание как исторического документа, так и реалий сегодняшнего дня. Все они одной с В. С. группы крови. Если есть школа Б. А. Романова, то смею предположить, что в этой школе был класс В. С. Дякина (как, должно быть, и другие классы). Валя был неплохим классным руководителем. По части порядочности, благородства — классным.

Конечно, это не случайность, что с самого января 1994 г. они всегда рядом, я всегда ощущаю их присутствие в моей жизни. Года два назад услышав от меня о наших постоянных контактах, об их заботе обо мне, В. А. Нардова, несколько удивившись, сказала: «Пожалуй, никто из Валиных коллег не мог бы похвастать этим». Думаю, что она, скорее всего, не права, но я-то права на 100 процентов. И это не моя, а их и Вали заслуга.

Не могу считать случайностью озабоченность его бывших аспирантов научным наследием В. С. после его внезапной смерти. То, что осталось в черновиках и записях, с огромной ответственностью и, позволю сказать, не жалея сил и времени сделали его «дети» — аспиранты и те, кто считал его своим по духу. Если бы не они, не было бы книги «Деньги для сельского хозяйства». Если бы не Сергей Львович Фирсов, монография, готовая к печати и исчезнувшая из плана изданий ЛОИИ, должно быть, так и осталась бы в рукописи. В связи с этой книгой хочу привести отрывок из письма мне Лео Хеймсона (Хеймсон Леопольд (1927–2010) — профессор Колумбийского университета): «…Чтобы дать тебе представление об интересе к работе Валентина в среде моих профессиональных знакомых: один из моих аспирантов, который закончил блестящую монографию о роли кооперативов в сельском хозяйстве России до революции, зашел ко мне, как толь- ко узнал о книге Вали, и прочел ее до конца у меня дома». «Деньги для сельского хозяйства» передал Лео Борис Колоницкий.

Параллельно с хлопотами Сергея Фирсова другой Валин аспирант вместе со своей женой (Игорь и Света Лукояновы) взялись за немыслимую работу — разобрать и перевести в «читабельный» вид Валины выписки из архивов, посвященные теме, которая ждала своего раскрытия в задуманной и неосуществленной монографии «Национальный вопрос во внутренней политике царизма (ХIХ — начало ХХ в.)». (Рецензию на работу см. в журнале Отечественная история, 2001 г. № 6, ее автор –А. В. Островский.) Надо сказать, что не только по смыслу (отбор выписок), но и технически работа была адская — у Вали мелкий и не всегда разборчивый почерк. При издании этого тома (1000 страниц) подспорьем были заметки В. С. и концептуальная статья, которая стала предисловием книги. Одновременно редколлегией сборников
«Нестор» (главным редактором которых был И. В. Лукоянов) и «Английская набережная», при участии С. Л. Фирсова и С. К. Лебедева, готовились к изданию ранее не публиковавшиеся статьи и заметки Вали. И. В. Лукоянов, преодолев некоторое сопротивление, поместил ответ В. С. А. Я. Авреху на «критические» замечания последнего, а покойный Ю. Д. Марголис, однокурсник В. С., добавил свои соображения по поводу стиля научной полемики в Википедии. К слову, инициатива помещения в
Википедии статьи о В. С. принадлежала А. Л. Гоцу, формально с В. С. не связанному (но замечу, что все в этом мире переплетено. Если не ошибаюсь, А. Л. Гоц работает в том же отделе Публички, где трудились мама и тетя В. С.). Не могу не упомянуть Б. М. Виттенберга, который откликнулся на публикацию трудов В. С. (Новое литературное обозрение. 2001. № 48. С. 10–13) Усилиями А. В. Островского вышел в свет сборник статей В. С., опубликованных в разное время в периодической и научной печати: «Был ли шанс у Столыпина?» (СПб., 2002).

Каждая из публикаций стоила труда и нервов тех, кто считал общение с В. С. ценным. Я знаю, при всей сложности характеров всех упомянутых мною людей, при часто не совпадающих взглядах и представлениях о жизни, их всех объединяло одно — то, что свойственно нормальной исторической школе, чье бы имя она ни носила, — их труды строго документированы, их от- ношение к источнику — трепетное и творческое одновременно, их эрудиция и стремление (интуитивное, в крови) увидеть ПРОЦЕСС, а это ведь и есть сама история. Не хочу приписывать это влиянию В. С. Скорее это объясняет их человеческую тягу к «учителю». Они для В. С. и, надеюсь, друг для друга оказались средой обитания ученых с одной группой крови. Тепло вспоминаю дружеские визиты четы Лебедевых, словом, тех, в ком я и не подозревала прежде очень близких Вале людей. Надеюсь, у каждого из них что- то теплилось в душе, что заставляло возвращаться к его рукописям, время от времени приходить в его дом, а главное, сделать что-то в память о В. С. Как будто чувствуя Валину посмертную беззащитность, его «дети» (позволю себе эту вольность) год за годом напоминали о нем.

Вале не дано было жить в старости. Но фактически он знал старость, но не знал дряхлости и дряблости преклонного возраста. Последние годы изматывали бессонницей, обилием таблеток и постоянным обострением сердечного заболевания. Он отказался от многого из то- го, что любил — от дальних поездок, от походов в театр, от встреч, которые считал необязательными, хотя и приятными. Валя берег силы для работы, а работал ежедневно…

Если материалы для задуманной книги о национальной политике все-таки увидели свет, то другие замыслы — а В. С. предполагал подготовить исследования на тему «церковь и государство» и об экономическом развитии России — осели в тетрадках с выписками. Ныне они хранятся в архиве ЛОИИ.

Saveleva Valentina G. — candidate of historical sciences, associate Professor of the Russian State Institute of performing arts, widow of V. S. Dyakin (St. Petersburg)

476

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь