Глушков С. В. К истории Медновского захоронения жертв советских политических репрессий Актуальные проблемы национальной памяти зарубежных стран

Ключевые слова: Медное, польские военнопленные, Осташковский лагерь, Катынская трагедия.

Аннотация. Статья представляет собой свидетельство участника событий 1988–1992 гг., связанных с обнаружением захоронений польских военнопленных Осташковского лагеря в районе села Медного Тверской области. Автор также приводит собранные им, как журналистом и исследователем, свидетельства местных жителей, в 1939–1940 гг. наблюдавших или что-то знавших о перемещениях заключенных Осташковского лагеря, и другие источники, имеющие отношение к спорам о месте захоронения казненных польских военнопленных.

DOI 10.31754/2409-6105-2019-4-117-125

Глушков Сергей Владленович — кандидат филологических наук, доцент Тверского государственного университета; член правления Тверского отделения историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал» (Тверь); sglushkov@mail.ru


Первой проблемой, которую необходимо решить филологу, пишущему для «Исторической экспертизы», становится проблема жанра. Для полноценного экспертного заключения, очевидно, необходимы ссылки на документы — опубликованные либо находящиеся в архивах. У меня же под рукой несколько иной материал: собственная память  участника событий, в результате которых топоним «Медное» стал почти столь же широко известен миру, как топоним «Катынь», а также журналистские записи, большей частью опубликованные в газете «Тверская жизнь», ныне уже не существующей. Исходя из этого, данный материал можно отнести в литературном отношении к жанру мемуаров, а в юридическом считать свидетельскими показаниями.

Начну с того, что осенью 1988 г. я, в ту пору учитель русского языка и литературы средней школы № 1 города Калинина, взялся за со- здание в своем городе инициатив- ной группы, ставшей одной из ячеек формировавшегося тогда историко-просветительского общества «Мемориал». Тема политических репрессий волновала многих, особенно тех, кто помнил о пострадавших родных, а также самих репрессированных. Одним из первых создание группы «Мемориал» поддержал известный историк-медиевист профессор Марэн Михайлович Фрейденберг.

10 октября мы провели первое организационное собрание и практически сразу наладили взаимодействие с инициативной группой «Возвращение», цель которой — вернуть городу, носившему имя одного из организаторов политических репрессий, древнее название — вполне сочеталась с нашими чаяниями обретения исторической справедливости. К тому же мы полагали, что потерявшая свое имя Тверь тоже стала жертвой политической репрессии, только культурно-исторического свойства.

И уже 26 ноября того же 1988 г., на первом в тверской истории митинге памяти жертв политических репрессий впервые открыто зазвучала тема «Поляки в Медном». О возможном захоронении под Медным нескольких (прозвучало «около десяти») тысяч польских военнопленных заявил лидер группы «Возвращение» Юрий Алексеевич Шарков, ныне, к сожалению, покойный.

Источником прозвучавшей из уст «неформала» (так называли в ту пору участников незарегистрированных официально общественных объединений) Шаркова жгучей информации были бывшие сотрудники Калининского УКГБ, поделившиеся ею отнюдь не по поручению руководства. В этом тогдашние «неформалы» убедились в самый день следующего, тоже весьма на- шумевшего митинга, прошедшего 5 марта 1989 г. под лозунгом «Перестройка против сталинщины». Сразу после его окончания с нами пожелал встретиться полковник КГБ Александр Тарасов, которого более всего интересовал вопрос именно об источнике попавшей к нам информации о польском кладбище под Медным, наличие которого им категорически отрицалось. Мы же не называли имена наших конфидентов даже друг другу.

В КГБ, как и в любой другой организации, работали очень разные люди. Например, Леонид Нечаев — известный далеко за пределами Твери детский (и не только) писатель, отдавший ей значительную часть своей многотрудной жизни, о чем он и рассказал в весьма интересной книге «Как я служил в контрразведке» (Нечаев 2010). В ней он не скрыл ничего, кроме подлинных фамилий сотрудников Калининского УКГБ, наделенных в книге вымышленны- ми именами. К польскому захоронению он
отношения не имел, но что- то о нем знал. Не буду утверждать, что именно он сказал о нем Шаркову в 1988 г., но хорошими знакомы- ми в ту пору они уже были. (После того, как цель «Возвращения» была достигнута и Тверь летом 1990 г. снова стала Тверью, Юрий Шарков, как и некоторые другие «возвращенцы», стал членом «Мемориала».)

Вскоре и я стал получать кое-какую информацию, связанную с политическими репрессиями, от сотрудника Калининского УКГБ, работа которого была связана с архивом Управления. Делился он этой информацией по собственной инициативе, ничего взамен не требуя. Объяснял это тем, что открыл в этих материалах для себя то, что перевернуло его прежние представления о советской истории. Повредить оперативной работе раскрытие этой информации о весьма давних временах не могло, и он считал, что общественность должна знать правду о прошлом своей страны. Однажды он заговорил и о польском захоронении, и даже подсказал, как найти его на месте, где все еще находились дачи УКГБ.

А дальше было вот что. Одним сентябрьским вечером все того же 1989 г. пятеро «мемориальцев» с лопатами погрузились в уазик и поехали к этим самым дачам. За невысоким забором было тихо. Мы перелезли через него, наскоро определились с ориентирами и стали потихоньку копать каждый на своей точке. Мы, конечно, не собирались раскапывать могилы, даже если бы на них наткнулись. Но, имея 12-летний навык работы в качестве инженера-геолога, я легко мог установить наличие под
почвенным слоем нарушений «материкового», т. е. природного грунта, что уже могло натолкнуть на некоторые соображения. Мы проработали около часа, но вскрывался исключительно «материк». Стало темнеть, и мы, наскоро засыпав наши «закопушки», уехали ни с чем. Я решил, что ошибся с ориентирами.

Продолжение наших не вполне законных «изысканий» вскоре по- теряло смысл. Факт наличия польских захоронений в Медном был официально признан, и областному УКГБ было поручено вести следствие по этому делу. Весной 1990 г. многие «неформалы», включая нас с Шарковым, стали народными депутатами, получив, таким образом, возможность действовать уже не подпольно, а от лица обновленной советской власти. Войдя в состав областной комиссии по увековечиванию памяти жертв репрессий, на первом и, кажется, единственном ее заседании я предложил провести разведочные изыскания на предполагаемом месте польских захоронений уже официально. Но начальник УКГБ генерал Виктор Лаконцев, входивший в комиссию, как и я, в качестве депутата облсовета, категорически отверг это предложение, сославшись на то, что поисками захоронений должны заниматься профессионалы. Однако, как хорошо известно, никаких следственных действий Калининское УКГБ в отношении польских захоронений так и не предприняло, и осенью 1990 г. это дело было передано Главной военной прокуратуре, которая взялась за него весьма энергично.

ЭКСГУМАЦИЯ

15 августа 1991 г. — в тот самый момент, когда начались работы по вскрытию захоронения поляков, я стоял почти на том же месте, где копал двумя годами раньше, — только уже не как беззаконно пробравшийся сюда «неформал», а как официально приглашенный депутат областного совета и общественный наблюдатель. На моих глазах экскаватор копнул верхний слой грунта, и на его ковше повис темно-синий кусок ткани с рукавами. Это был мундир польского полицейского. «Посмотри-ка, мы ведь всего метрах в 15 от этого места копали», — сказал я стоявшему рядом Юре Шаркову. «В 15 метрах, вы говорите?» — услышал я за своей спиной. Обернулся. Рядом стоял Геннадий Цветков — наш «куратор» из УКГБ.

Позже я убедился, что на самом деле осенью 1989 г. мы копали гораздо дальше от места фактического захоронения, но тогда такое «совпадение» меня сильно поразило.

Что было дальше, хорошо известно. 19 августа в Москве объявился ГКЧП. Начальник Тверского УКГБ генерал В. А. Лаконцев, сославшись на «чрезвычайное положение», приказал прекратить эксгумационные работы. Но следователь Главной военной прокуратуры полков- ник Александр Владимирович Третецкий, руководивший работами, ведшимися в рамках уголовного дела, выполнять приказ чужого для него ведомства отказался. А когда гэкачеписты угодили в Кашинское СИЗО, исчез из Твери и генерал
Лаконцев. Говорят, пошел на повышение.

31 августа эксгумационные работы в Медном были закончены. Результаты были налицо: черепа с пулевыми отверстиями, остатки одежды и множество иных предметов, очевидно принадлежавших полякам. И число их сочтено: 243 человека. И сколько бы потом всякого ро- да ниспровергатели ни толковали о некой сокрытой от общественного взгляда «правде о Медном», очевидность этого факта, лично мной наблюдаемого и обоняемого (не все трупы полностью разложились в перенасыщенном водой грунтовом слое), оставалась для меня несомненной.

СОМНЕНИЯ

Они возникли еще осенью 1990 г., когда мне удалось разыскать пожилую жительницу деревни Ямок, которой весной 1940 г. было 19 лет. От этой деревни до места захоронения поляков по прямой менее километра (правда, дорога к месту захоронения в те времена проходила не через Ямок, а сразу от с. Медное) ( Убиты в Калинине... 2019: 99–100). Известно, сколь жадны до новостей деревенские жители и как цепка их память. Но эта женщина не могла вспомнить ничего примечательного из той
поры, хотя, как мне показалось, очень хотела мне помочь.

Позже, когда стали известны подробности о том, как производилось захоронение, я еще раз задумался о том, как могли местные жители не заметить появления рядом с их деревней экскаватора (явление в ту пору довольно редкое) и еженощных колонн из 5–6 грузовиков-пятитонок с брезентовым верхом, что-то там же, возле экскаватора разгружавших.

Елена Николаевна Образцова, долгое время заведовавшая в мемориальном комплексе «Медное» научной работой, говорила мне, что в материалах проводимого в 1991 г. следствия были относящиеся к весне 1940 г. показания одно- го местного жителя, встретившего ранним утром легковой автомобиль и следовавший за ним грузовик-«полуторку». Иных показаний со стороны самых незаинтересованных свидетелей военным следователям, сколько я знаю, добыть не удалось.

Что касается показаний бывшего начальника Калининского УНКВД Дмитрия Токарева (они опубликованы в 3-м томе сборника документов «Убиты в Калинине, похоронены в Медном»), как и упоминавшихся Третецким во время одного из его приездов в Тверь показаний других бывших сотрудников НКВД, причастных к расстрелу польских военнопленных в Калинине, доверять им в полной мере я не был склонен. Эти люди привыкли к тому, что на следствии полезнее всего говорить то, что нужно
следствию. Они так и делали, благодаря чему никто из них не перешел из разряда свидетелей в разряд обвиняемых по этому уголовному делу. А генерала Токарева ни пенсии генеральской, ни наград не лишили.

Да и слишком гладко и быстро, на мой взгляд, было проведено следствие по столь масштабному «Катынскому делу». Многие детали и обстоятельства, способные оказаться весьма существенными, вполне могли быть опущены или не замечены при столь стремительно завершившемся следствии.

Не могу не упомянуть еще об одном хорошо осведомленном человеке. Подполковник КГБ в отставке Николай Антонович Шушаков, умерший в 2002 г., в последние годы своей жизни был известен в Твери более всего как краевед. Я довольно хорошо был с ним знаком и могу свидетельствовать, что его буквально распирало от информации, которой он владел, но не мог по понятным причинам публично поделиться. Я встречал его в редакции газеты «Тверская жизнь», где я работал, а он приносил сюда свои краеведческие заметки, и в других местах. И всякий раз он рассказывал мне что-нибудь «секретное». Последние годы своей службы в Калининском УКГБ он заведовал там архивом, из которого, судя по всему, и черпал материалы для своих краеведческих изысканий. Он, конечно, старался не принести вреда своему родному ведомству, но от- ношения с ним у него были непростые. Его отец, как он говорил, был репрессирован, что и вызывало его сочувствие делу «Мемориала».

О Медном он рассказывал мне следующее.

Первое и главное: в сейфе, находившемся в кабинете начальника УКГБ, хранилась карта (или план), на которой были обозначены все захоронения на территории дач УКГБ. Впоследствии эта карта из сейфа исчезла. Кто и когда ее уничтожил или изъял, он не знает, но он ее видел своими глазами.

Второе. В начале 1970-х гг. на территории дач в результате сезонного вспучивания на поверхность стали выходить человеческие кости. В этой связи в 1973 или 1974 г. приезжали, как он выразился, «ребята из Москвы», исследовавшие участок со вспучиванием и распорядившиеся скрыть эти останки под построенным на этом месте новым домом. Из этого можно сделать вы- вод о том, что какая-то часть захоронений при строительстве новых строений уничтожалась.

ОСТАШКОВ

В марте 1992 г. мне удалось встретиться с двумя жителями Осташкова, помнившими, как осенью 1939 г. в их город привезли польских военнопленных. Привожу то, что услышал, в том виде, как записал и включил в свой журналистский материал для газеты «Тверская жизнь».

«Из рассказа Бориса Федоровича Карпова, бывшего учителя биологии, ныне пенсионера, жителя г. Осташкова: — В 1939 г. я учился в 8-м классе. В один из сентябрьских дней мы узнали, что в город прибыл эшелон пленных поляков. В тот день я сбежал с уроков и своими глазами видел, как их вели по улице Володарского мимо тогдашнего здания НКВД. Они не были похожи на пленных — тех, кого я видел потом, во время войны. Вид их был даже несколько надменен — в красивой форме, гордые, изящные… Их грузили на пристани на пароход “Максим Горький” и на баржу. Этим путем прошли только пленные из первого эшелона. Потом они следовали, минуя город. По железно- дорожной ветке их везли на сенной пункт, где складировалось сено и где были казармы красноармейцев. Там поляков грузили на теплоходы “Каховский” и “Совет” и отвозили в Нилову пустынь. Так их отправляли до тех пор, пока не стало озеро (имеется в виду ледостав. — С. Г.). Потом пленных сгружали на разъезде Казино и оттуда пешком конвоировали в Нилову пустынь. Обо всем этом я узнал от тех, кто видел своими глазами, как отправляли поляков…» (Глушков 1992: 4).

Достоверность этого рассказа не вызывает особых сомнений. Очевидно, что речь в этом рассказе идет о двух разных этапах заселения Осташковского лагеря: о первом, сентябрьском, когда сюда направляли всех военнопленных, без разделения на категории, и о втором ноябрьско-декабрьском, когда в Ниловой пустыни, согласно директиве НКВД СССР № 4441/Б10 от 3 октября, было решено собрать полицейских, военных жандармов и пограничников.

Еще более интересен рассказ Ефима Ивановича Рябковского, которому в 1939 г. было 19 лет. Познакомивший меня с ним Алексей Васильев, сотрудник Осташковского краеведческого музея, сказал, что прежде тот наотрез отказывался говорить что-либо о тех временах, поскольку с него была взята подписка о неразглашении. Но теперь он узнал, что у него онкологическое заболевание, и согласился встретиться с журналистом-«мемориальцем».

Вот что он рассказал: «Будучи студентом Осташковского рабфака, я был однажды ночью вызван органами НКВД. Родные мои, да и я сам, решили, что забирают меня, как и многих тогда забирали, то есть навсегда. Привели в красный дом на улице Володарского, где помещался райотдел НКВД. Там увидел я своих товарищей по рабфаку. Вскоре нам объявили, что вызвали нас для выполнения совершенно секретного задания, после чего погрузили на катер и повезли в Нилову пустынь. Была поздняя
осень — уже выпадал снег. Когда нас привезли, мы увидели, что остров полон людей. Форма на всех была летняя, что сразу бросалось в глаза, так как размещались многие из них прямо под открытым небом. Сапоги были не у всех. По некоторым признакам я понял, что это польские офицеры… Мы пробыли на острове дней 10–12. В нашу задачу входило ведение записи при допросах. По утрам нас группой выводили из столовой, где мы питались, и вели к месту работы. “Пожалуйста, пане, корочку
или что-нибудь”, — просили они. Нас кормили не очень важно, но хлеб стоял нарезанный на столах. Я припрятывал кусочки и потом незаметно бросал в сторону так, чтобы пленные могли подобрать. Не раз мы видели, как по утрам собирали замерзших за ночь. Смертность, по всей видимости, была большая… Мне было страшно жаль этих людей — врагов в них я не видел… Допросы в большинстве были не очень долгие — помимо анкетных данных спрашивали, где служил и как попал в плен, в какой партии или организации состоял. При мне никого не били. Все следователи были приезжие, осташковских-то я знал…» (Там же).

Об уровне смертности в Осташковском лагере свидетельствует сохранившееся в нескольких километрах от Ниловой пустыни на погосте Троеручица захоронение 41 польского пленного. Кстати говоря, первый крест на нем в том же 1992 г. установил Борис Федорович Карпов, написав на нем: «Спите спокойно, паны. О вас помнят».

Он же рассказал еще одну историю, отчасти сомнительную еще и потому, что ее основным участником был не он сам, а его дядя Николай Арсеньевич Кузьмин. И все же оставить это свидетельство совсем
без внимания будет не совсем правильно. По словам Карпова, его дядя конвоировал польских пленных, вывозимых из лагеря в сторону Белоруссии. К сожалению, я не спросил, в каком месяце это было. Но вернулся, точнее, прибежал дядя в Осташков в мае 1940 г., возможно, в конце. Привожу этот рассказ по газетному тексту.

«Я хорошо помню тот день, когда открылась дверь и вошел мой дядька. Почему-то он был босиком и, войдя, сел не за стол, куда его приглашали, а устроился прямо на полу на корточках и стал рассказывать. Оказывается, его и других конвойных заставили рыть ямы якобы для строительства укреплений. Потом к этим ямам стали приводить пленных и расстреливать. Некоторые шли покорно, другие сопротивлялись, и тогда их связывали и даже одевали на головы мешки… Потом прошел слух,
что свидетелей тоже расстреляют, и мой дядька бежал. Несколько месяцев он скрывался на селигерском острове Кличен, но в конце концов его все-таки арестовали, но судили не за бегство, а за уклонение от призыва. Потом он попал в штрафную роту и погиб на фронте…» (Там же).

От комментариев воздержусь. И все же этот несколько странный и путаный рассказ наводит на мысль о том, что в планомерном исполнении полученных свыше указаний даже в таком строгом ведомстве, как НКВД, вполне могли быть сбои. Не нарушался лишь главный приказ — об уничтожении пленных. А где и как их убивали и хорони- ли, пока что можно говорить лишь с той или иной степенью точности.

В апреле 1992 г. нас с Шарковым пригласили на Неделю совести в Варшаву. Там нам стало известно еще кое-что, не попавшее в поле зрения следователей ГВП. В американской печати появились копии аэрофотоснимков, сделанных немцами в районе Медного в 1942 г. На них отчетливо «читаются» несколько захоронений неизвестно чего или кого в том же районе, но на другом берегу Тверцы и довольно далеко от дач НКВД. Я их видел, но подробно не изучал, поскольку за это дело взялся
более опытный в работе с аэрофотоснимками Ю. А. Шарков. Он говорил мне, что обращался к властям Калининского района с предложением проверить, что в этих захоронениях. Ответом было либо молчание, либо ничем не подтверждаемые утверждения, что это, возможно, скотомогильники, зараженные сибирской язвой, вскрывать которые опасно.

Предположение о том, что казненных в Калинине польских военно-пленных могли хоронить не только вблизи дач НКВД, но и в других местах, высказывались тверскими «мемориальцами», в том числе и мной, не раз. Кстати говоря, этому предположению не противоречат и показания Токарева, который говорил о 5–6 грузовиках, которые
ночью вывозили тела казненных в сторону Медного (Убиты в Калинине... 2019: 95–97), но что все они направлялись именно к дачам, он не утверждал. Сам он на месте захоронения за время проведения операции побывал, по его собственным словам, только один раз (Там же: 97) и все последующие утверждения, в том числе и о том, что готовили «на каждые 250 примерно человек одну яму» (Там же: 99), делал уже не как очевидец. Да и данные эксгумации, проведенной на польской части мемориального
комплекса в 1994–1995 гг., подтверждают наличие там не менее 2115 останков военнопленных, а вместе с эксгумированными в 1991 г. 2358 (Там же: 30), что составляет менее половины от общего числа в 6295 казненных. Захоронения были вскрыты не полностью (во время эксгумации 1995 г. из большей части ям были вычерпаны только верхние и средние слои), тем не менее где именно находятся останки еще почти четырех тысяч человек, на сегодняшний день не установлено.

Сомнения, вызванные этими фактами, много позже были высказаны мной в нескольких интервью, которые пожелали у меня взять теле- журналисты разных компаний. Ни в одном из них я не высказывал ни малейшего сомнения в том, что поляков из Осташковского лагеря расстрелял НКВД в Калинине в 1940 г. Однако одно из таких интервью без моего ведома и в сильно урезанном виде стало распространяться в Интернете под заголовком «Тверской “Мемориал” рассказал о лжи поляков в Медном» (См. URL: https://www.youtube.com/watch?v=Z7ORTAFG Q (дата обращения: 14.01.2020) и в еще более урезанном виде использовано авторами нашумевшего и пропагандистского видеофильма «Мифы Медного» (Подробный разбор данного фильма см. в статье К. С. Коноплянко в данном номере ИЭ).

Самое же печальное состоит в том, что мы по-прежнему мало что знаем об объявленном много лет назад захоронении там же, под Медным, нескольких тысяч наших соотечественников — как жертв репрессий, так и умерших от ран солдат. Сведения о них так и остаются почти ничем не подтвержденными, хотя о воинских захоронениях все же есть некоторая информация: в центре с. Медное есть несколько братских могил с поименными списками захороненных (Подробнее о красноармейцах в Медном также см. в статье К. С. Коноплянко.).


ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ

Глушков 1992 — Глушков С. Осквернение. Осташковская трагедия. Новые страницы // Тверская жизнь. 4 апреля 1992.

Нечаев 2010 — Нечаев Л. Е. Когда я служил в контрразведке. Тверь: Издательство ООО «Купол», 2010. 190 с.

Убиты в Калинине... 2019 — Убиты в Калинине, захоронены в Медном. Т. 3. М.: Общество Мемориал, 2019.

 

ABOUT THE HISTORY OF MEDNOYE — THE BURIAL PLACE OF VICTIMS OF SOVIET POLITICAL REPRESSIONS

Glushkov Sergey V. — doctor of phylology, associate profesor of Tver State University; member of management of Tver’s regional department of historical and civil
rights society “Memorial” (Tver)

Key words: Mednoye, polish prisoners of war, Ostashkov internment, Katyn massacre.

Abstract. The article represents the evidence of praticipant of the events of 1988–1992 years, connected with the finding out of Mednoye in Tver’s region — the burial place of polish prisoners of war from Ostshkov internment. The author also gives the people’s evidences, collected by him during his work as a journalist, where some information about transfers of prisoners of Ostashkov internment was given, and other sources related to the disputes about the burial place of polish prisoners of war.

161

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь