Рыбалка А.А. Антонин Раменский: Ленинский след

 

«Люди труда — это цвет нашего общества, наша слава и гордость. Чего стоят всяческие дворянские и аристократические родословные, которыми еще кичатся в буржуазном обществе, при сравнении с родословными наших славных потомственных тружеников! В течение века трудится на “Красном Сормове” рабочая династия Калмыковых, двести лет учительствует на русской земле династия Раменских. А династия металлургов Коробовых, земледельцев Ярошенко? Как не гордиться такими людьми!» (ВИК 1962: 74) 

 

 

 

Осуществление своей продуманной и хорошо подготовленной мистификации Антонин Аркадьевич Раменский[1] начал осенью 1961 г., в канун эпохального для страны события – очередного, XXII, партийного съезда, призванного поставить задачу построения коммунизма в СССР в ближайшие десятилетия. Время было выбрано, разумеется, не случайно – ведь основной проект мистификации Раменского на тот момент – «подарок партийному съезду» – должен был органично вписаться в ряд подготовительных мероприятий, предварявших открытие форума КПСС. Журналист еженедельника «Огонек» Олег Куприн пару недель спустя не без пафоса охарактеризует эту ситуацию так: «Среди многочисленных подарков XXII съезду нашей партии — электростанций и автоматических линий, сверхплановой стали и рекордных урожаев пшеницы — один был не совсем обычный. Всего несколько листков бумаги» (Куприн 1961: 6).

 

 

 

Впрочем, эти листки были «бесценны» – ведь речь шла о первой Программе РСДРП с автографами Ильича. Легализацию этого подлога Раменский сопроводил широкой (по тем временам) информационной атакой на редакции центральных и региональных СМИ. Атаки велись двумя способами – вербально (телефонные звонки) и текстуально (заказные письма), семантически же включали в себя сообщения, презентующие самого Раменского, его семью и ценные культурные артефакты, находящиеся в его распоряжении. Специальный корреспондент «Красной звезды» М.С. Маковеев характеризовал презентацию Антонина Аркадьевича так: «В канун XXII съезда КПСС в редакцию … пришло письмо. В голубом конверте были стихи, посвященные нашим космонавтам. Недостатки формы стихов искупались их неподдельной взволнованностью, патриотической убежденностью» (Маковеев 1961: 4)[2]. Калининский журналист Б.Н. Булатов, некогда одноклассник Раменского, вторит Маковееву: «В ноябре прошлого года в редакцию Бологовской районной газеты почта принесла заказное письмо из Москвы» (Булатов 1962). В обоих случаях письма сопровождались стихами и автохарактеристикой, делавшей акцент на потенциально интересной для конкретной редакции информации – инвалид войны либо местный уроженец, и ненавязчивое указание, что автор прикован к постели и не сегодня-завтра покинет этот мир, что, видимо, должно было побудить газетчиков оперативно заинтересоваться им.

 

 

 

Основной информационный удар пришелся на редакции столичных изданий, коллективы которых должны были подробно освещать события предстоящего съезда – газету Моссовета «Вечерняя Москва» и еженедельник издательства ЦК КПСС «Правда» – «Огонек». В конце первой декады октября 1961 года предсъездовскую суету в редакции «Вечерней Москвы» прервал телефонный звонок. Звонивший попросил к телефону специализировавшегося по вопросам науки корреспондента газеты Наталью Александровну Дилигенскую: «Незнакомый голос сообщил по телефону, что меня ищет Антонин Аркадьевич Раменский. Мне напомнили, что это — мой давний знакомый, которого я знала более двадцати лет назад. Тогда он был комсомольцем и работал на одном из предприятий Москвы, где я бывала. Теперь он очень болен, прийти сам не может и просит меня приехать. Он хочет показать мне редкую находку – очень интересную книжку» (Дилигенская 1962: 45).

 

 

 

Дилигенская, видимо, была выбрана с прицелом на дальнейшие «пушкинские находки» Раменского, поскольку в 50-е гг. темой ее статей и репортажей было именно освещение разных интересных событий научной жизни страны, о чем Антонин Аркадьевич, несомненно, знал из газет. Указание на физическую беспомощность – «инвалид войны», срабатывало безотказно – Дилигенская отправилась по указанному адресу, где в маленькой комнате на верхнем этаже старого дома в одном из московских переулков ее встретил бодрый, едва начавший седеть мужчина её поколения, сразу располагающий к себе взглядом и улыбкой, ровный и уверенный голос которого привлекал и вызывал доверие. Казалось даже странным, что этот человек лишён возможности свободно передвигаться и вынужден употреблять лекарства из многочисленных склянок, расставленных у кровати. «Здесь царствует запах валерьянки. Значит с хозяином стряслась беда … На табуретки стоят лекарства – пузырьки, коробочки. Мой собеседник лежит в постели. Так он лежит седьмой год» (Куприн 1961: 6).

 

 

 

Раменский ждал Дилигенскую и сразу после обмена дежурными любезностями и воспоминаниями приступил к сути. «У него есть книжка, которую он долгое время считал утерянной. Недавно она вернулась к нему. Вот эту-то книжку он и хочет преподнести в дар съезду. Я смотрю на маленькую брошюрку. Странички ее, желтые от времени, тонкие, как сухие осенние листья, оборваны, обожжены. Книжка побывала в огне. Но сохранилась обложка, а на ней название. Да ведь это одно из старых и, по-видимому, редких изданий Программы и Устава Российской социал-демократической рабочей партии! Первая Программа партии, принятая на II съезде в Лондоне в 1903 году. Одним из ее авторов был В. И. Ленин. Года издания нет, но указано, что книжка напечатана в типографии Марии Малых. Как же попала эта брошюра к Антонину Аркадьевичу. Где хранилась? Почему обгорела?» (Дилигенская 1962: 45)

 

 

 

Раменский пояснил, что, по семейным преданиям, его семья, потомственные народные учителя в многих-многих поколениях, издавна находились в дружеских отношениях с Ульяновыми (и объяснил, кто именно и как) и от Ульяновых-то брошюрка и попала в родное село Раменских, Мологино, неподалёку от Ржева. Он подростком видел брошюру в библиотеке деда, а во время войны дом в Мологино сгорел, всё имущество и библиотека погибли, но вот, несколько лет спустя после войны, на старом пепелище нашли несколько книг и переслали Раменскому. Начав недавно приводить брошюру в порядок, он обнаружил на ней интересную надпись. Да, Ленин. Но она почти не читается, нет полной уверенности, а без неё дарить брошюру съезду не хотелось бы. Сам же он, в силу очевидных причин, не может … Разумеется, Дилигенская предложила свои услуги.

 

 

 

«Мы решили показать книжку в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС: именно там работают люди, занимающиеся изучением наследия В. И. Ленина. На следующий день с брошюрой в портфеле я уже была в помещении архива при Институте марксизма- ленинизма. Мне пришлось подождать минут десять, пока освободятся специалисты, к которым меня направили. Захотелось еще раз посмотреть на книжку с Программой, хорошенько разглядеть карандашные пометки на ней, о которых вскользь упомянул А. А. Раменский, передавая брошюру. Я начала тщательно вглядываться в особенно заинтересовавшую меня надпись карандашом. Она еле виднелась вверху на правой стороне обложки. Сначала я ничего не смогла разобрать в этих полустертых строчках, так были они бледны и тусклы. Но я всматривалась и всматривалась. От напряжения заболели глаза. И вдруг от внезапно охватившего меня волнения чуть не выронила книжку из рук... Я разглядела начало первой строчки надписи, вернее, ее начальные буквы: В. У... Дальше я прочесть уже ничего не смогла, но мне казалось, что я вижу все слово — Ульянов. А первое слово последней строки этой двустрочной надписи сейчас, когда я уже пригляделась к почерку, прочла без труда. Это было название города, где происходил II съезд партии, написанное латинскими буквами: Лондон (London).

 

 

 

Снова и снова я перечитывала бледные буквы. Этот почерк был мне знаком. Разве я не видела его много раз в книгах, на документах, на фотокопиях, хранящихся в Музее В. И. Ленина? Неужели это — автограф Владимира Ильича, и предание семьи Раменских о том, что книжка побывала в руках у самого Ленина и подарена им, теперь подтверждается? Через несколько минут я уже рассказывала о своих догадках радушно встретившим меня научным сотрудникам Института Юлии Яковлевне Махиной и Музе Степановне Веселиной. Они заинтересовались. Вооружившись лупой, они, как и я, прочли начальные буквы записи В. У. Но все это надо было тщательно проверить.

 

 

 

Требовалась экспертиза знатоков почерка В. И. Ленина. А прежде всего предстояло прочесть надпись до конца. Для этого следует “поднять” текст. О том, что значит “поднять текст”, мне рассказала Маргарита Яновна Лебедева, срочно вызванная из фотолаборатории института. Она объяснила, что для восстановления неясных текстов применяется съемка их в инфракрасных лучах на пластинку чрезвычайно высокой чувствительности. Инфракрасные лучи воспринимают невидимое простым глазом и фиксируют на пластинке. Так получаются четкие фотокопии документов, которые без съемки в инфракрасных лучах было бы невозможно прочесть. Прошло несколько дней, и экспертная комиссия, состоявшая из специалистов, смогла прочесть полностью “воскрешенный” инфракрасными лучами текст полустершейся надписи: “В. Ульянов. Лондон. Съезд 1903 г.” Эксперты, много лет изучавшие рукописи Владимира Ильича, безоговорочно подтвердили, что надпись сделана В. И. Лениным. Это — его почерк. Книжка действительно побывала у него в руках» (Дилигенская 1962: 46)

 

 

 

Сама М.Я. Лебедева несколько лет спустя рассказывала об эксперименте следующее: «Надпись в правом верхнем углу настолько вытерлась, что в подлиннике трудно было разобрать содержание. Кроме того, книга еще и обгорела при пожаре во время Великой Отечественной войны. На темно-желтом фоне обложки едва угадывались карандашные штрихи. После тщательного просмотра под ультрахимископом, через ЭОП {электро-оптический преобразователь} и под микроскопом было установлено, что текст исполнен не фиолетовым химическим карандашом, как предполагалось сначала, а простым графитным. Это определило условия съемки в инфракрасных лучах с применением светофильтра марки КС- 17. В качестве приемника изображения была использована инфрахроматическая пленка И-760. После ее проявления на негативе стали ясно видны буквы текста, а желтые пятна ожогов исчезли. … Первый негатив {см. рис. 1} был сделан в обычных условиях на фототехнической пленке ФТ-30 … Второй негатив был выполнен на инфрахроматической аэрофотопленке И-760 {см. рис.2}. Коэффициент контрастности в этом случае понизился …, но степень выявления текста заметно возросла … Для увеличения контрастности карандашного текста был отпечатан контратип на фототехнической пленке ФТ-30 с повышенным коэффициентом контрастности {см. рис. 3} … в результате проводимого исследования постепенно проступали строчки, принадлежащие В. И. Ленину: “В. Ульянов, London, съезд 1903”» (Лебедева 1967: 73-74). Из сказанного ясно, что эксперты решали лишь задачу прочтения невидимого текста, о каких-либо графологических экспертизах речи и не велось[3] – по факту «похожести» надпись без лишних рассуждений сочли принадлежавшей В.И. Ленину.

 

 

 

Чтобы объяснить, как такой редкий артефакт попал в семью Раменских, Дилигенская пересказала сотрудникам ИМЛ легенду, которой Раменский сопровождал свой дар съезду – его дед работал с отцом Ильича в Симбирске, был его близким другом и преемником в должности директора народных училищ. Младший брат Ильича Дмитрий – участник II съезда РСДРП – рос, дружил и учился на врача вместе с дядей Антонина Аркадьевича – Анатолием. Брошюрка с пометками брата осталась после съезда у Дмитрия и «… во время одной из их встреч Дмитрий Ульянов дал Анатолию Раменскому только что вышедшую в свет “Программу …” русских социал-демократов. Страницы этого исторического документа содержали ленинские пометки … Ознакомившись с “Программой …”, Анатолий Раменский передал её своим ближайшим родственникам … Как самую дорогую святыню хранили они эту брошюрку. К людям приносили её за пазухой, согретую сердцем». В целях конспирации, Раменские вплели брошюру в комплект вполне благонамеренной «Нивы», дабы никто не заподозрил их в неблагонадёжности. «А когда после разгрома революции 1905 года в их дом зачастили жандармы, Раменские … зарыли ленинский экземпляр программы в землю под своим домом». Позже, во время войны, «видимо, в результате бомбежек, рытья окопов был поднят он из земли...». Дилигенская поторопилась написать заметку в свою газету, которая и появилась 16 октября 1961 г.; в ней кратко рассказывалось об Антонине Аркадьевиче (инвалидности, стихах) и его даре. Заметка завершалась характерным резюме, вложенным в уста Раменского: «Как хорошо, что в эти исторические дни я могу сделать свой подарок партии – передать книгу Институту марксизма-ленинизма, – говорит он со счастливой улыбкой» (Дилигенская 1961).

 

 

 

Между тем, Муза Степановна Веселина передала книжку своим коллегам для идентификации и включения в описи, в результате чего в деле возникла неожиданная коллизия. Коллеги указали Веселиной, что первое легальное издание программы, действительно, вышло немалым тиражом в типографии Марии Малых в Петербурге, но было это в ноябре 1905 года и вместе с Программой издавался тогда Манифест I съезда, а не Устав. Да и выходные данные на обложке были указаны. Но это было не первое издание Программы, как таковое – первое вышло в Женеве в приложении к «Искре» осенью 1903 года, но издание имело другое название, не «Программа …». Однако всё это было спустя месяцы либо годы после съезда, на самом съезде, летом 1903 г., делегаты могли пользоваться разве что проектом программы, напечатанном в «Искре», но это совсем не брошюра, да и устава там не было.

 

 

 

Внимание Веселиной обратили на то, что, помимо Программы, в брошюре были ещё резолюция группы «Единство» и статья Г.В. Плеханова «Наша тактика». Группа «Единство» была образована Плехановым из меньшевиков-оборонцев в августе 1914 г., а статья его впервые была опубликована в одноименной же газете «Единство» 20-го апреля 1917 г. Таким образом, это была меньшевистская брошюра, отпечатанная в Петрограде не ранее мая-июня 1917 г., когда Ильич уже последовательно позиционировал себя Лениным и просто «В. Ульянов» обычно не подписывался. Да и остальные части записи в контексте 17-го года смотрелись как-то странно …

 

 

 

О непредвиденных сложностях Веселина сообщила Дилигенской, а та Раменскому, однако Антонин Аркадьевич нисколько не смутился и тут же сообщил, что это, видимо, другая ленинская брошюра, попавшая к Раменским позже. «Я припоминаю семейное предание о том, что дядя Анатолий, будучи военным врачом в Красной Армии в годы гражданской войны, часто бывал в Москве в семье Ульяновых. И будто бы сам Владимир Ильич передал ему эту книжку с Программой и Уставом партии». Дилигенская задумалась: «Что в этом рассказе быль, а что легенда? И какими все-таки путями пришел драгоценный документ истории партии в библиотеку учителей Раменских? Ответить на это Антонин Аркадьевич пока что не может» (Дилигенская 1962: 46). Конечно, опытной журналистке и уже весьма не юной даме могли бы прийти в голову и иные вопросы – (1) зачем вообще «вождю мирового пролетариата» понадобилось хранить у себя до 1919 года меньшевистскую, совершенно неактуальную брошюру?; (2) зачем ему нужно было делать пометки к тексту Программы, явно неактуальные в тот момент?; (3) как ему могло прийти в голову кому-то её «дарить»?; (4) какие ностальгические чувства могли его заставить поставить на обложке выявленную инфракрасными лучами подпись?

 

 

 

Наталья Александровна была воспитанным человеком и если такие вопросы и приходили ей в голову, об этом никто не узнал[4]. Муза Веселина, видимо, более склонна была рассматривать новый артефакт с «ленинским автографом» как объект почитания, чем как объект исследования, а посему, качественные его характеристики, возможно, уступали место приоритетного критерия характеристикам количественным. Как бы там ни было, «автограф Ленина» был принят на хранение в ЦПА, о чём оперативно сообщили несколько центральных и региональных изданий. В декабре 1961 г. «Правда» в передовице одного из шести целевых номеров, посвященных принятой партийным съездом Программе[5], написала о двухсотлетней учительской династии Раменских (ВИК 1962: 74), чем, фактически, легализовала и Раменского, и его рассказы.

 

 

 

Но Антонин Аркадьевич понимал, что осталась какая-то недосказанность, и постарался в ближайшие месяцы эту недосказанность устранить. Дополнительную коллизию в ситуацию внесло то обстоятельство, что, узнав из газет историю подарка, некоторые коллеги Веселиной по ИМЛ вежливо заметили ей, что директором народных училищ в Симбирске никакой Раменский точно никогда не служил, а служили иные, известные своей близостью к И.Н. Ульянову люди, да и среди инспекторов никто не может припомнить человека с такой фамилией, да и судя по многочисленным, собранным в ИМЛ воспоминаниям, включая весьма подробные воспоминания А.И. Ульяновой-Елизаровой, среди симбирских знакомых Ульяновых Раменский не упоминается … {Персональный состав инспекции народных училищ см. в Макарова 2013}

 

Для преодоления этой трудности Антонин Аркадьевич представил «личные» воспоминания А.П. Раменского – в 1936 году ему из Симбирска, где провёл последние годы жизни его дед, пришла посылка от старого учителя Егора Пастухова, содержавшая несколько книг и воспоминания самого Пастухова о деде, Алексее Пахомовиче Раменском, как он был знаком с Ульяновыми, как служил директором, наконец, о встрече его с Лениным во время гражданской войны. Оказывается, Алексея Пахомовича накануне 17-го года разбил паралич, из-за чего он не мог писать и вынужден был уйти в отставку. А в 1919 году, слегка поправившись, он решил съездить в гости к брату в Мологино, и когда засобирался назад, то местные учителя попросили его возглавить их делегацию к Ленину. Учителя хотели хлеба и всем своим видом показывали это. В частности, бывший действительный статский советник и кавалер Алексей Раменский, 74-х лет, прибыл в Кремль в фуфайке и валенках с галошами, кои были к валенкам прикручены бечевой во избежание утери. Несмотря на это, Ильич сразу узнал человека, с которым некогда удил рыбу в Волге, принял с ласковым прищуром, но строго, сразу дав понять, что хлеба не даст, а даст книгу, хлеб же предложил взять у кулаков, о чём тут же и запись на книге сделал. Книга та так и называлась: «Борьба за хлеб», и когда Пастухов её прислал, ещё и надпись была видна, однако, от времени она практически стерлась, и Антонин Аркадьевич своевременно её на отдельный листочек выписал.

 

Книжку с листочком Раменский вновь через безропотно выполнявшую его поручения Дилигенскую передал в ИМЛ Веселиной, добавив, что есть же и совсем независимые доказательства. Вот, например, известная фотография И.Н. Ульянова в окружении сослуживцев. Крайний справа там стоит его дед, это же сразу видно, если сравнить с фотографией А.П. Раменского, сделанной, правда, тридцатью годами позже …

 

К делу вновь была привлечена Маргарита Лебедева со своими приборами, однако, в этом случае результаты оказались более скромными[6]. Представленный для экспертизы ленинский автограф находился на книге «с почти стершейся надписью, от которой сохранились только черные точки в углах бывших букв, трудно разбираемая дата и чуть более ясно видная подпись: “В.Ульянов (Ленин)”». При экспертизе Лебедевой «прежде всего были сделаны попытки восстановить текст с помощью съемки надписи в инфракрасных лучах. Под освещающими книгу лучами надпись ясно видна и не хватает лишь какого-то малейшего напряжения зрения, чтобы прочесть ее человеческим глазом. На фотоизображении же надпись пока не читается» (Козлов 2001: 147). Получить фотоизображения надписи так и не удалось, реальным подтверждением её содержания оставались своевременно сделанная выписка на отдельном листочке да письмо никому не известного Пастухова.

 

Неудовлетворённая результатом и, возможно, смущённая сомнениями кого-то из коллег, Муза Степановна предприняла отчаянные поиски в архивах, стремясь обнаружить следы связей Ульяновых и Раменских. Сколь велика была радость от результата поисков, следует из эмоционального комментария Дилигенской, написавшей, что «розыски, предпринятые в архивах … М.С. Веселиной, поиски самого Антонина Аркадьевича, подтвердили почти все, о чем рассказывала легенда. Найдены документальные свидетельства о долголетних связях Алексея Пахомовича с семьей Ульяновых». Если документальным свидетельством от Антонина Аркадьевича были «письмо Пастухова» да упомянутое выше коллективное фото, то Веселиной, действительно, удалось найти независимый от Раменского источник – в семейном архиве Фармаковских обнаружились письма от И.Н. Ульянова бывшему сослуживцу и новому оренбургскому гимназическому директору В.И. Фармаковскому, в одном из которых, от 14 февраля 1882 г., Илья Николаевич упомянул между делом, что вернувшиеся из Оренбурга Кабанов и Раменский (в ту пору учителя симбирской классической гимназии) рассказали ему о делах Фармаковского в Оренбурге (Фармаковская 1970: 193). К тому времени были подняты документы Ульяновского архива, из которых выяснилось, что А.П. Раменский служил в Симбирске с 1873 г. преподавателем в духовной семинарии, кадетском корпусе, затем (с 1879) в мужской и женской гимназиях, а в апреле 1882 г. отбыл на службу инспектором народных училищ в Оренбург (преддверием чего и была его совместная поезка с А.С. Кабановым, который, к слову, хлопотную должность принять не рискнул). Из этого определённо следовало, что Раменский прослужил в Симбирске достаточно долго, чтобы, вне сомнения, быть знакомым с Ульяновым, важным региональным чиновником, однако непосредственным сослуживцем Ульянова он не был и степень близости между ними на основании службы в одном городе по одному ведомству просвещения ещё не могла быть определена.

 

Дилигенская с Веселиной, впрочем, смотрели на дело иначе. Резюмируя, некоторое время спустя, свои поиски, Муза Степановна писала про групповое фото: «...Наше внимание привлекла также фотография Ильи Николаевича Ульянова в группе инспекторов г. Симбирска, опубликованная в книге “Отец Владимира Ильича Ленина — Илья Николаевич Ульянов”. До сих пор точно ещё не установлены все запечатлённые на этой фотографии лица (крайний справа, во втором ряду, предположительно, А.П.Раменский). Возможно, этот снимок сделан именно в 1882 году, когда из Симбирска в разные города Поволжья разъехались с новыми назначениями бывшие учителя и инспектора, работавшие под руководством Ильи Николаевича. А ведь такой же снимок должен быть и у остальных участников съёмки или их родственников. И.Н. Ульянов переписывался с В.И. Фармаковским, а возможно, и с А.П. Раменским и другими учителями и инспекторами после 1882 года. В архивном фонде Фармаковских хранится большое количество писем инспекторов и учителей, в некоторых из них сообщаются сведения о семье Ульяновых. Родственники Боткиных, Ишерских, Красевых, Стрыжалевских, Хохловых, Яковлевых, Барсовых, Покровских, Архангельских и других, возможно, до сих пор хранят письма И.Н.Ульянова, которые могут дополнить многие факты из жизни семьи Ульяновых в Симбирске и дать дополнительные ценнейшие сведения об истории развития народного образования в Поволжье...» (Марков 1983: 94-95). Ответ на этот призыв был незамедлителен, Муза Степановна получила письмо из Астрахани от семьи бывшего инспектора и директора местных народных училищ К.М. Аммосова: «Многоуважаемая тов. Веселина! Пишу Вам по поводу Вашей статьи, помещённой в “Учительской газете” от 26/1 1963 г. Я внучка Константина Михайловича Аммосова, одного из инспекторов Ильи Николаевича Ульянова. Он в 1889 году переехал в Астрахань на должность директора народных училищ. Умер в 1921 году. На фотографии он стоит справа крайним. Его Вы принимали за Раменского. Справа от Ильи Николаевича сидит Ишерский — дедушкин товарищ по Казанской духовной академии» (Марков 1983: 96-97). Аммосов, женатый, к слову, на сестре жены Фармаковского, был назначен инспектором в 1880 г. по представлению И.Н. Ульянова как «лично ему известный», а в 1886 г. был автором некролога Ильи Николаевича. Таким образом, явное документальное свидетельство близости Ульянова и Раменского было похоронено, хотя и из послужного списка Раменского следовало, что делать на этой фотографии ему было нечего, будь он хоть брат или сват Ильи Николаевича (идентификация всех лиц на обсуждаемой фотографии была позднее выполнена Ж.А. Трофимовым, см. Трофимов 1988).     

 

Смутило ли это Музу Степановну? Отнюдь нет. Письмо Аммосовых осталось неизвестным, а два года спустя сведения о новом артефакте «Ленинианы» оказались в очередном томе ПСС Ленина: № 471. Учителям Тверской губернии. «Представителю Тверской губернии тов. Раменскому / Передайте учителям Тверской губернии, что их хлеб находится у кулаков и что задача Советской власти заключается в том, чтобы этот хлеб передать трудящимся. 22/II. 1919 г. / В. Ульянов (Ленин)». Далее следовал комментарий «Печатается впервые, по копии, написанной рукой неизвестного», и примечание «Написано В. И. Лениным на титульном листе своей брошюры “Борьба за хлеб” (Москва, 1918), которую он через А. П. Раменского (сослуживца отца Владимира Ильича - И. Н. Ульянова) передал делегации учителей из Тверской губернии. Делегация приехала в Москву ходатайствовать об оказании продовольственной помощи тверским учителям …» (ПСС 50 1965: 261) Приоритет ПСС, впрочем, может уверенно оспорить самый верный и активный апологет Раменского – упомянутый выше М.С. Маковеев, ещё в 1963 г.  опубликовавший эту запись в своей книге (Маковеев 1963: 22). Любопытно, что Антонина Аркадьевича определили в ПСС как «неизвестного», хотя из его рассказа явно следовало, что выписку сделал он сам.

 

Первому же подарку Раменского пришлось ждать Биохроники, в коей его также обессмертили в «Лениниане»: Позднее 20 апреля (3 мая). / Ленин делает надпись: «В. Ульянов London съезд 1903» на обложке брошюры «Программа Рос. соц.-дем. рабочей партии. Устав Рос. соц.-дем. рабочей партии. Резолюция соц.-дем. группы “Единство”. Г. В. Плеханов “Наша тактика”», изданной в Петрограде. / ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 25247; Программа Рос. соц.-дем. рабочей партии. Устав Рос. соц.-дем. рабочей партии. Резолюция соц.-дем. группы «Единство». Г. В. Плеханов «Наша тактика». [Пг.], изд. М. Малых, [1917]. 16 с; «Веч. Москва», 1961, № 245, 16 октября. (БХ IV 1973)

 

Вот так Наталья Александровна Дилигенская подрядилась на много лет в глашатаи всё новых и новых «находок» Раменского, Муза Степановна Веселина получила два новых объекта почитания в «Лениниану» ИМЛ, а сам Антонин Аркадьевич Раменский отдельную квартиру в новом доме в центре Москвы. Но главным результатом, конечно, был карт-бланш, полученный на дальнейшее продолжение мистификации, благодаря благосклонному упоминанию «учительской династии Раменских» в передовице газеты «Правда» …

 

 

 

Библиографический список

 

БХ IV 1973 ‑ Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника, 1870-1924. Том IV (март-октябрь 1917г.). М.: Политиздат, 1973.

 

ВИК 1962 ‑ Владыкой мира будет труд (статья) // Великие идеалы коммунизма: [Мир. Труд. Свобода. Равенство. Братство. Счастье: материалы газ. "Правда" с 3 дек. 1961 г. по 25 марта 1962 г.]. - М. : Правда, 1962. С. 73-76.

 

ПСС 50 1965 ‑ Владимир Ильич Ленин. Полное собрание сочинений. 4-е изд. (1965) Т. 50.

 

Булатов 1962 ‑ Булатов Б., Петров В. Шел парнишке в ту пору лишь семнадцатый год // Смена. 1962. 16 февраля.

 

Дилигенская 1961 – Дилигенская Н. Дар коммуниста. Книга с автографом В.И. Ленина // Вечерняя Москва. № 245. 16 октября 1961 г.

 

Дилигенская 1962 – Н. Дилигенская. Судьба одной книги // В мире книг. М.: Книга, 1962. С. 45-46.

 

Дилигенская 1962а – Дилигенская Н. А. Находка в Мологине // «Литературная газета». № 153. 27 декабря 1962.

 

Козлов 2001 – Козлов В.П. "Бесценное собрание рукописей и книг" в последнем "акте" драматической судьбы Раменских // Обманутая, но торжествующая Клио: подлоги письменных источников по российской истории в XX веке. - М. : Росспэн, 2001. – С. 137-171; 219-221.

 

Краснобородько 1995 ‑ Краснобородько Т. И. История одной мистификации (Мнимые пушкинские записи на книге Вальтера Скотта «Айвенго») // Легенды и мифы о Пушкине. — СПб.: Академический проект, 1995. — С. 277—289.

 

Куприн 1961 – Куприн О. Сквозь время, огонь и войну // Еженедельный общественно-политический и литературно-художественный журнал «Огонек». № 44(1793). 29 октября 1961 г. С. 6.

 

Лебедева 1967 ‑ Лебедева М. Я. Работа архивистов по выявлению угасших текстов // Советские архивы. 1967. №4. С. 70-78.

 

Макарова 2013 ‑ Макарова Р. В. Состав дирекции народных училищ Симбирской губернии при и. Н. Ульянове. (По документам Государственного архива Ульяновской области // Вестник Ленинского мемориала. Выпуск № 14. Материалы межрегиональной научной конференции «Мемориальный музей и общество», приуроченной к 90-летию Дома-музея В. И. Ленина. – Ульяновск: Издательство «Корпорация технологий продвижения», 2013. С. 143-145.

 

Маковеев 1961 – Мих. Маковеев. Двести лет они сеяли вечное // Красная Звезда. № 287(11587). 9 декабря 1961 г. С. 4.

 

Маковеев 1963 – Маковеев М. Династия учителей Раменских. - М.: Советская Россия, 1963.

 

Марков 1983Марков А.С. Ульяновы в Астрахани — Волгоград: Ниж.-Волж. кн. изд-во, 1983.

 

Трофимов 1988 ‑ Трофимов Ж.А. Кто они, помощники Ильи Николаевича? // Трофимов Ж.А. Ульяновы. Поиски, находки, исследования. Ульяновск: Приволжское книжное изд-во, 1988. С. 87-94, 217-218.

 

 

Фармаковская 1970 ‑ Фармаковская Т. Из семейного архива (Новые материалы об Ульяновых) // Звезда. 1970. № 3. С. 191-195.

 

 

Цявловская 1966 ‑ Цявловская Т. Г. Новые автографы Пушкина на русском издании "Айвенго" Вальтера Скотта // Временник Пушкинской комиссии, 1963. — Л.: Наука, 1966. — С. 5—30.

 

ФИО: Рыбалка Андрей Александрович

 

Название публикации (рус.): Антонин Раменский: Ленинский след

 

 

Название публикации (англ.): Antonin Ramensky: Leninsky trace

 

Аннотация (рус.): В статье излагаются подробности первой и одной из наиболее резонансных мистификаций Антонина Раменского (1913-1985), автора масштабной мистификации «учительская династия Раменских» ‑ презентации документов из личного архива семьи Раменских с автографами и записями В.И. Ленина. Автор показывает, как особенности тогдашнего идеологического бытия привели к тому, что эти документы, несмотря на очевидные промахи авторов мистификации, успешно прошли экпертизу специалистов и были введены в научный оборот «Ленинианы».

 

 

Аннотация (англ.): The article presents the details of the first and one of the most resonant mystifications of Antonin Ramensky (1913-1985), the author of the large-scale mystification “Ramensky teachers' dynasty” - the presentation of documents from the personal archive of the Ramensky family with autographs and records by V.I. Lenin. The author shows how the features of the ideological situation of the time led to the fact that these documents, despite the obvious mistakes of the authors of the mystification, successfully passed the expertise of specialists and were introduced into the academic circulation of "Leniniana".

 

 

Ключевые слова (рус.): Мистификация, Ленин, Программа партии, экспертиза, Ульянов и Раменский

 

 

Ключевые слова (англ.): Mystification, Lenin, Party program, expertise, Ulyanov and Ramensky

 

 

 

 

[1] Личность Раменского и особенности его мистификаторского проекта были описаны автором в №3 журнала за 2018 год в статье «Мы, Раменские: такой добрый, хороший миф».

 

 

[2] Материалы о Раменском из периодики того времени любезно предоставлены автору журналисткой «Вечерней Москвы» М.А. Раевской, поделившейся также своими наблюдениями над мотивами и особенностями действий Антонина Аркадьевича.

 

 

[3] Впрочем, как отмечала Т.И. Краснобородько, исследовавшая другое произведение Антонина Аркадьевича, «Графологическая экспертиза как таковая не может быть единственным и достаточным доводом в пользу подлинности документа. К тому же ее надежность для таких дефектных записей … ‑ едва видимых или тщательно зачеркнутых, весьма проблематична» (Краснобородько 1995: 283). Надо полагать, Раменский имел это в виду.

 

 

[4] Несколько лет спустя, в августе 1963 г., Наталья Александровна писала Т.Г. Цявловской, что, «побывав на днях у Ант. Арк., была как всегда ошеломлена потоком рассказов, фантастических, но занятных. Рассказать обо всем невозможно, да и не стоит …» (РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Д. 1207. Л. 1-1об.) {За сообщение этих сведений автор искренне благодарен журналистке газеты «Вечерняя Москва» Марии Раевской}

 

[5] В них обосновывался прозвучавший в Программе партии тезис «Коммунизм утверждает на Земле мир, труд, свободу, равенство, братство, счастье». Эти материалы вскоре вышли и отдельной книгой «Великие идеалы коммунизма».

 

 

[6] М.Я. Лебедевой же в лаборатории ИМЛ чуть позже были выполнены «фотографирование, расчистка и реставрация» листов романа В. Скотта «Ивангое» («Айвенго») с «автографами Пушкина» (Дилигенская 1962а; Цявловская 1966: 5). Результаты работы, однако, не были переданы в Пушкинский дом, принявший на хранение этот артефакт Раменского (Краснобородько 1995: 278). Таким образом, проверить выводы Т.Г. Цявловской и С.М. Бонди ленинградским пушкинистам было затруднительно, поскольку «в оригинале прочесть текст было невозможно» (Дилигенская 1962а).

133

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь