Михал Махачек: «Ненасильственные политические перемены являются в чешской истории традицией»

 

При цитировании ссылаться на печатную версию журнала: «Ненасильственные политические перемены являются в чешской истории традицией». Интервью с М. Махачеком. // Историческая Экспертиза. 2020, №1 (22). С. 192-207.

 

Об особенностях исторического развития Чехословакии в 1970-е – 1980-е годы, о «бархатной революции» 1989 г. и распаде единого государства чехов и словаков размышляет молодой чешский историк Михал Махачек,  автор фундаментальной биографии Густава Гусака, около 20 лет стоявшего во главе чехословацкого коммунистического режима.

Вопросы подготовил А. Стыкалин

Ответы переводил С. Слоистов (Институт славяноведения РАН)

 

 

 

Господин Махачек, главная Ваша работа, вызвавшая немалый резонанс – это биография Густава Гусака, стоявшего во главе Чехословакии два десятилетия после  августовской интервенции 1968 г. Известно, что в отличие, например, от Василя Биляка, занимавшего очень влиятельное положение в чехословацком Политбюро и ряда других функционеров, «пригласивших» иностранные войска для подавления Пражской весны, Гусак не был крайним коммунистическим ортодоксом и сталинистом. Это был человек весьма образованный, в свое время не чуждый реформаторских идей. Он имел определенные заслуги перед словацким национальным движением 1940-х годов на его левом фланге и пользовался в Словакии определенной популярностью. Кроме того, он прошел в 1950-е годы через репрессии и воспринимался как одна из жертв коммунистического режима. Можно предполагать, что многие в чешском и тем более словацком обществе связывали с Гусаком определенные надежды на сохранение некоторых завоеваний Пражской весны и продолжение хотя бы части реформ.  Почему эти надежды не оправдались и значительная часть лучших представителей интеллигенции (особенно чешской и чуть в меньшей степени словацкой) были вытеснены из официальной культурной  жизни, лишились работы, на долгие годы потеряли возможность заниматься интеллектуальным трудом? Что, на Ваш взгляд, сыграло главную роль – давление Москвы или собственных радикалов? Сказались ли на ситуации какие-то личные качества Гусака, человека по своей природе склонного к далеко идущим компромиссам?

 

Сначала разрешите поблагодарить за разговор и интерес к моей работе, возможность поделиться своими соображениями и результатами моих продолжающихся исследований с Вашими читателями. Думаю, что сегодня, во время вызванных в значительной степени искусственно чешско-русских споров, это может принести большую пользу.

В истории мало когда все решает только один фактор. По моему мнению, и в этом случае речь шла о переплетении разных влияний.

Это действительно правда, что Гусак хотел «нормализации» (он сам обычно использовал понятие «консолидация»), исходя из умеренной позиции, вернее он принимал во внимание временный характер сложившихся отношений. Т.е.,  как и в Венгрии после 1956 г., хотя сначала и придется «затянуть гайки», зато потом отпустить. Однако в итоге он так и не стал чехословацким Кадаром. Многие годы занимавший должность министра иностранных дел Чехословакии Богуслав Хноупек вспоминал, как подавленный Гусак однажды за рюмкой коньяка признался, что это тяжело дается, когда он должен только разрушать и что он не представлял себе такого развития событий.

Это было связано с сущностью начального этапа так называемой нормализации (1969-1971 гг.), когда под советским давлением, а также и под влиянием некоторых чехословацких радикалов были приняты жесткие решения, кардинально отрицавшие реформы и направленные против самого духа Пражской весны — процесс либерализации и перемен был официально определен как ползучая контрреволюция, которую должны были остановить дружественные армии. Коммунистическая партия Чехословакии этим приковала к своим ногам очень тяжелую гирю, которую затем с собой волочила. Коммунистическое руководство не могло от этой гири избавиться, без того, чтобы не подпилить сук, на котором сидишь. Такая ситуация продолжалась и в период 80-х годов, когда советская политика уже не мешала переменам и даже сама к ним призывала.

По причине спонтанного выхода и партийных проверок было исключено или вычеркнуто из списка членов партии (что было более умеренной мерой взыскания) около 500 тысяч членов КПЧ. В результате чего освободились многие руководящие должности, которые могли занять новые люди, часто молодые, которые затем стали опорой режима. В случае пересмотра решений проверок (а согласно российским архивным материалам, в 1973 г. Гусак пробовал организовать такаю работу)  возникла бы тяжело разрешимая ситуация, так как если бы была проведена партийная реабилитация, то восстановленные в КПЧ члены претендовали бы на свои старые, уже занятые, должности. Не говоря уже о несогласии членов проверочных комиссий, которые пересмотр решений о взыскании воспринимали как недоверие к ими проделанной работе и опасность для себя самих. К тому же исключение членов партии часто было не только вопросом борьбы за идеологическую чистоту, но проявлением существовавших ранее разных личных конфликтов между функционерами, оно могло быть обусловлено стремлением к карьерному росту, а для многих также было средством для решения своих частных проблем. Чехословацкие коммунисты часто могли быть и святее Папы римского, чтобы продемонстрировать Москве свою принципиальность и лояльность.

Однако действия Гусака, который был от всех обособлен, определялись его личностными особенностями – он был большим индивидуалистом. В первую очередь важную роль играла позиция, которую он занимал в партийном аппарате и руководстве. В руководстве партии он действовал как первый среди равных. Гусак не имел неограниченной власти и непререкаемого авторитета, он должен был считаться с другими членами президиума, а также и Москвой. Василь Биляк, которому она доверяла, был практически в любой момент готов в случае нежелательного развития ситуации заменить Гусака, и вначале он сам стремился к этому. Биляк имел сильные позиции в партийном аппарате, например, он был секретарем по идеологии или международной политике, в то время как положение Гусака ослабили партийные проверки, которые коснулись и его политических союзников. В большей степени он должен был ориентироваться на СССР, в первую очередь на Леонида Ильича Брежнева, который стал его постоянным патроном.

Да, Гусак возглавил процесс нормализации, но не как его главный инициатор, а скорее выполняя пропагандистскую функцию. Его демагогические выступления были логичны и несентиментальны, ориентированы на низменные чувства людей, будучи одновременно более понятными в сравнении с высказываниями погружавшихся в философствование оппонентов. Его радикализм и воинственность нередко воспринимались как игра напоказ Москве, чтобы под прикрытием этого чего-то всё же добиться. Гусак полагал, что если ему удастся стабилизировать ситуацию, то последует вывод советского вооруженного контингента и ослабление принятых в процессе нормализации мер, тем самым он смог бы получить поддержку не только чешского, но и словацкого населения. Он жил, как и общество, пребывая в иллюзии о временном характере сложившегося положения, что, конечно, с другой стороны, им использовалось, поскольку этим была нейтрализована гражданская активность. Его воспринимали как политика, действовавшего по принципу меньшего зла. Немногие сознают, что нормализация могла проходить еще в более резких формах, достаточно снова вспомнить то, что перед этим происходило в Венгрии, где были и казни. Чего-то похожего боялись и главные действующие лица Пражской весны 1968 года, страх испытывал, как не удивительно, и Густав Гусак. Даже он не мог быть уверен, учитывая его прежние прореформенные позиции, не случится ли это с ним.

Мне хотелось бы еще заметить, что Гусак также проделал определенную идейную эволюцию и был политиком, который может приспособиться. Об этом свидетельствует и его высказывание, когда ему припомнили, что он изменяет свои взгляды: «Когда идет дождь, я открываю зонтик, но когда тучи рассеялись, я его закрываю, ведь в противном случае я бы выглядел идиотом».

 

Была ли разница между Чехией и Словакией в осуществлении в 1970-е годы  политики так называемой «нормализации», проводилась ли эта политика в Словакии (в том числе в сфере культуры) менее жесткими методами и если да, то почему? Сказалась ли федерализация Чехословакии после 1968 г. на снижении протестного потенциала словацкого общества?

 

Как это не удивительно, по данной проблеме научной работы пока нет. Конечно, да, мы можем говорить о двойственности в развитии и во взглядах. В Чехословакии действительно совместно или, лучше сказать, рядом друг с другом существовали по крайней мере два отдельных общества – чешское и словацкое. Каждое из них обладало своим историческим опытом и менталитетом, в каждом проявлялись и различия. При этом на словаков влияли, бесспорно, высокий уровень социально-экономического роста и возникновение федерации чехов и словаков. Она была создана прежде всего благодаря Гусаку 1 января 1969 года и в значительной мере удовлетворила национальные чувства словаков, а также открыла им более широкие возможности для самореализации. До этого в Чехословакии функционировала модель асимметричного централизованного государственного устройства, что не подходило словакам. Во время Пражской весны они стремились добиться в этом вопросе принципиальных изменений. Чехи по отношению к таким их устремлениям традиционно относились без должного понимания, вернее, считали более важным делом демократизацию.

По-разному также воспринималась военная интервенция. Некоторые словаки полагали, что ввод советских войск в Чехословакию является второй по счету оккупацией, так как для них оккупацией уже были само освобождение Чехословакии в конце Второй мировой войны и распад словацкого государства, которое было ориентировано на нацистскую Германию. С другой стороны, по причине большей географической и ментальной близости у части словацкого населения были более сильные прорусские симпатии. У словаков также сильнее проявлялась способность адаптироваться к новым условиям, больше было и взаимозависимости между людьми внутри общества, хотя и у них имели место случаи преследований и интеллектуальной дискриминации (в сравнении с Чехией этого было меньше). Как говорится в одной из словацких поговорок: «Что политика разделяет, то сливовица соединяет». Это было давней практикой.

Следующим важным фактором был вопрос кадров. Например, пост министра культуры Словакии многие годы занимал поэт Мирослав Валек. Личность очень сложная и интересная. Он смог использовать свой авторитет и автономное положение в словацких властных кругах, причем, не являясь догматиком. В сравнении с чешским министром культуры Миланом Клусаком его преимуществом было наличие сильной позиции в словацком партийном аппарате, поддержка влиятельных сотрудников в центральном аппарате партии, и даже сверх того, если вести речь о Валеке как о зяте советского дипломата и члена ЦК КПСС Валериана Зорина. Личные связи и сетевые контакты внутри социума, конечно, играют ключевую роль не только в политике.

 

Давайте поговорим с Вами о Хартии-77, программном документе чешской оппозиции, возникшем в тот исторический период, когда в повестке дня европейской и мировой политики большое место заняла правозащитная тематика – даже коммунистические страны, подписав в августе 1975 г. Хельсинкскую декларацию, приняли на себя определенные обязательства в этой области. Известно, что Хартия-77 была сугубо интеллигентской инициативой и не стала массовым движением. И все-таки сыграла ли она сколько-нибудь значительную роль во встряхивании деморализованного общества от «спячки», в мобилизации протестного движения в Чехословакии? И почему рабочий класс не выступил синхронно с интеллигенцией и не произошло чего-либо подобного польской «Солидарности»? Объясняется ли это только несколько более высоким уровнем жизни в Чехословакии в сравнении с Польшей или были и другие причины? (Причем этот фактор мог играть свою роль вплоть до 1989 г., ведь на фоне соседней Польши экономическое положение казалось более благоприятным).

 

В первые годы разочарование после августовских событий и существовавшие тогда иллюзии о временном характере сложившихся во власти отношений сумели существенно затормозить гражданскую активность. Критически рассуждавшие ушли в себя, а продолжавших действовать подавляли. Этому способствовала и сложившаяся ситуация: отсутствие реальной альтернативной программы и реализующих ее лидеров, а в конце концов и желания претворять ее в жизнь при осознании возможных санкций.

Однако к концу первой половины 1970-х гг., когда так ничего и не изменилось, снова стали проявлять себя отдельные активисты – интеллектуалы и бывшие политики. Они писали открытые письма, в которых критически анализировали и описывали потворствующий лицемерию режим. Это был не только Вацлав Гавел, но и, например, Александер Дубчек или Зденек Млынарж. В дальнейшем начали действовать Хельсинкские соглашения о правах человека,  обязательства по которым взяли на себя в 1975 году и социалистические страны, включая Чехословакию и СССР.

Значение Хартии- 77 было в том, что речь шла о ясной политической платформе, лучше сказать, активном сообществе, формирующемся из разных идейных течений. Кроме исключенных коммунистов, из которых поначалу было больше половины подписантов, были представлены и некоммунисты, в том числе христианская интеллигенция. Хартия-77 вместе с Комитетом защиты несправедливо осужденных стали тем зеркалом, где можно было увидеть, как нарушаются нормы права, тем самым привлечь внимание к преследуемым. Также удалось добиться гласности и, как заграницей, так и дома мобилизовать общественность (а с этим и финансовые ресурсы). Но дело было не в массовости. Хотя Хартию пописали только несколько сотен человек (в середине 1980-х гг.  было примерно 1200 подписавших), режим решился на массовую, доходящую до истерики кампанию противодействия, в которой приняли участие и популярные деятели культуры. Да, конечно, это имело также и  противоположные последствия, так как одновременно власть легитимизировала оппозицию и повышала информированность простых людей о ее существовании, при этом существующий режим находился в состоянии мобилизации, что ухудшало позиции умеренного крыла его представителей. Это давало аргументы догматикам, которые призывали к бдительности и бескомпромиссности. Однако ключевую роль представители Хартии сыграли в конце 1980-х гг., во время передачи политической власти, так как у коммунистов был партнер для переговоров. Многие из них стали профессиональными политиками, некоторые остаются на политической сцене и сегодня.

Существует вопрос, что представлял собой в то время рабочий класс. Может вызвать удивление, но этот вопрос ставил в конце 1980-х гг. на одном из заседаний президиума ЦК КПЧ также и Гусак. Но по логике, ведь деятельностью Хартии- 77 больше всего была увлечена интеллигенция, пусть уже в большей или меньшей степени как-то пострадавшая и в это время осваивавшая рабочие профессии. Обычные люди тогда чувствовали рост уровня жизни. Если они и сталкивались с какими-то проблемами в сфере материального обеспечения, то не страдали от отсутствия продуктов питания и социальных гарантий. Коммунисты в первую очередь старались заботиться именно о том, чтобы повышался жизненный уровень и были весьма осмотрительны в плане повышения цен на продукты и товары широкого потребления. Не будем забывать, что значительная часть общества помнила войну. И сегодня немало людей говорят, что тогда было лучше. Хотя на такое восприятие влияют и другие факторы, особенно то, что это воспоминания о их молодости.

Философ Славой Жижек написал об этом, эффектно рассуждая, что люди были больше всего счастливы в Чехословакии при Гусаке, так как в бытовом плане не страдали, а недостатки были смягчены фальшивым знанием о «рае» в лице Запада, с которым можно было иногда соприкоснуться. В 1989 году это закончилось.

В свою очередь, если сравнить ситуацию с Чехией, в Словакии Хартия не имела поддержки по другим причинам, там доминирующей силой была нелегальная оппозиция, связанная с Католической церковью.

 

 

В 1985 г. в СССР пришел к власти М. Горбачев, взявший курс на перестройку. Как отреагировало на внутриполитические изменения в Советском Союзе чешское и словацкое общество? Возникли ли ожидания того, что реформаторские процессы затронут и Чехословакию? И насколько сильно было недовольство собственной номенклатурой, саботировавшей реформы?

 

Вначале, как и обычные граждане, так и политики не знали, что от этого ожидать, точнее, в какой степени речь идет не более, чем о риторике. Когда же стало более ясно, что это не пустые слова, то значительная часть общества, включая коммунистов, смотрела на Горбачева с большой надеждой, что он не только даст системе новый импульс улучшить экономику, но и также пересмотрит отношение СССР к Пражской весне. В этом смысле большие ожидания были от визита Горбачева в Чехословакию в апреле 1987 г., однако в результате возникло сильное разочарование.

Чешский человек вообще к политикам особого почтения не испытывает и подсмеивается над ними, и думаю, что это вдвойне имело место по  отношению к своему политическому руководству того периода, которое к тому времени находилось у власти почти два десятилетия, некоторые из них даже дольше. Поэтому говорят о власти геронтократии. Вдобавок нового генерального секретаря Милоша Якеша, который в декабре 1987 г. сменил Гусака, дискредитировало ставшее достоянием гласности его выступление, в котором он говорил примитивно и путанно. Юмор обезоруживает и подавляет страх. Люди мечтали о переменах, хотя их представления о дальнейшем развитии и новой элите и не были радикальными. В конце концов, например, в это время большинство людей вообще не знали Вацлава Гавела.

 

Понятно, что в эпоху так называемой «нормализации» КПЧ была нещадно вычищена от потенциальных реформаторов.  И тем не менее: имелись ли какие-то разногласия в коммунистической элите ЧССР в вопросе о реакции на советскую Перестройку? Были ли в ней сторонники некоторого смягчения внутренней политики, осознававшие необходимость определенных перемен? И были ли предприняты еще до ноября 1989 г. какие-то попытки в интересах улучшения имиджа режима вернуть в общественную и культурную жизнь кого-то из, условно говоря, «людей 1968 года»? И в той же связи вопрос: если бы команда М. Якеша заняла более компромиссную позицию, проявив еще до ноября готовность к диалогу с усиливавшейся оппозицией, как бы это могло повлиять на ход событий?

 

Да, некоторые чехословацкие политики полностью приняли Перестройку, например, ее горячими сторонниками были председатель федерального правительства Любомир Штроугал или министр иностранных дел Богуслав Хноупек. Идеи Перестройки также поддерживали молодые функционеры – чехословацкие комсомольцы (члены Социалистического союза молодежи). Некоторые в этом также почувствовали возможности для карьерного роста или средство сохранить свои должности. Гусак тоже старался мыслить в этом направлении, когда кресло генерального секретаря под ним закачалось. Конечно, другие ведущие политики, опасаясь дальнейших перемен, с курсом Горбачева согласны не были. Хотя о преобразованиях и говорили все, в практическом плане делалось мало и по факту до ноября 1989 г. в полной мере их реализовать не успели. Например, готовили новую конституцию, постепенно происходила либерализация, облегчающая путешествия за рубеж, или в экономической области, снова разрешили мелкое предпринимательство. Перемены успели ясно проявиться в культуре, были поставлены очень критические произведения и изданы некоторые ранее запрещенные авторы. С другой стороны, советская пресса во многом была более открытой, и это чехословацких коммунистических политиков неоднократно ставило в тяжелое положение. Парадоксом тогда было то, что консервативные и совершенно просоветские политики, которые ранее горячо претворяли в жизнь лозунг «СССР – наш образец», снова стали добиваться реализации специфического чехословацкого курса.

Переговоры с оппозиционными кругами до ноября 1989 г. прежде всего велись с движением Возрождение, куда входили деятели 1968-го года (исключенные ранее из компартии высокого ранга функционеры), также и с Дубчеком, но неуспешно, ведь их слишком многое разделяло. Люди, которые перед этим были вместе, а затем оказались по разные стороны баррикад, сделать многого не могли. Они более чем достаточно о себе знали, и в их сознании присутствовал страх возможности реванша. Естественно, что также имела место и борьба за власть, за должности, которых было ограниченное количество, вернее, претендентов было больше, чем постов.

Полагаю, что в случае более быстрой ревизии у коммунистической партии был шанс на лучшее положение. Я не фаталист. В конце концов, имеется хороший пример: если события в чешских землях мы сравним с ситуацией в Словакии, где коммунисты смогли сохранить более сильные позиции, по моему мнению, благодаря меньшим чисткам и специфическому развитию. После ноября 1989 г. мог существовать переходный период, в условиях которого коммунисты играли бы более яркую роль, чем это было в реальности. Конечно, рассуждая так, мы становимся на зыбкую почву гипотезы.

 

Летом 1989 г. чехословацкие коммунистические лидеры могли наблюдать за поражением коммунистов на полусвободных выборах в Польше, как и на постепенную трансформацию коммунистической власти в иное качество в другой соседней стране – в Венгрии. Осенью они могли видеть бурные процессы в Восточной Германии и падение Берлинской стены. Как реагировало на все это руководство КПЧ? Было ли оно охвачено паникой? Не был ли свидетельством начавшейся паники уже жесткий разгон оппозиционных демонстраций на Вацлавской площади в начале 1989 г.? Какие меры принимало руководство, чтобы удержаться на плаву? И насколько неожиданными оказались студенческие выступления, начавшиеся во второй половине ноября 1989 г. в самой Праге? Было ли в пражских верхах ощущение, что это начало конца и в целях собственного сохранения придется уступить место оппозиции (этим во многом объясняется и «бархатный» характер революции)? 

И как Вы относитесь к версии, что некоторые более гибкие представители коммунистической элиты, включая премьера Л. Адамеца, были причастны к организации беспорядков, желая подтолкнуть крайне ортодоксальное руководство к умеренным реформам системы в горбачевском духе?

 

К перечисленным событиям я бы еще добавил, как Прагу летом 1989 г. заняли автомобили граждан ГДР, которые хотели эмигрировать на Запад через посольство ФРГ.

Коммунистическое руководство, оглядываясь на международную повестку, было ошеломлено и перепугано. С другой стороны, когда историк читает записи заседаний президиума ЦК и других органов, может показаться, что ничего такого страшного не происходит – а-ля «собака лает, а караван идет». Гусак в своем кругу как-то высказался: «Все идет к черту, сделай что-нибудь!» При этом он чувствовал, что разговаривает с глухими, которые как будто рассчитывали на то, что благодаря относительно хорошему материальному благополучию ничего не произойдет. Радикальнее выступало лишь меньшинство функционеров, которое призывало к более глубоким и быстрым переменам.

Недееспособности коммунистического режима способствовало еще несколько факторов. С конца 1980-х гг. на самых высоких постах шла замена кадров, что многих функционеров настроило друг против друга и углубило личную неприязнь. Одновременно жили большими ожиданиями и тактическими комбинациями, так как в мае 1990 г. должен был состояться съезд КПЧ и в воздухе витала информация, что он бы мог состояться раньше.

Массовые демонстрации по случаю разных исторических дат происходили в больших городах уже начиная с предыдущего года. Правда, манифестация в связи с 20-летием самосожжения Яна Палаха, состоявшаяся в январе 1989 г., была разогнана более жестко, чем потом 17 ноября, где также действовали грубо и были десятки серьезно раненых. Речь шла о стремлении показать, что силы безопасности и полиции держат ситуацию под контролем. Однако 17 ноября случилось нечто другое – готовилась студенческая демонстрация, официально приуроченная к 50-летию репрессий немецких оккупантов-нацистов против чехословацких студентов и закрытия чешских университетов. То есть речь шла об очень чувствительном вопросе и само коммунистическое руководство было против использования силы, но затем пошли слухи о смерти в результате разгона демонстрантов студента... Хотя органы безопасности вели себя агрессивно, на самом деле никто не погиб. В том числе поэтому вокруг данных событий вплоть до сегодняшнего дня идут спекуляции, чаще всего говорят о провокации со стороны части сотрудников Государственной безопасности и некоторых коммунистических политиков, вероятно в координации с Москвой (в те дни в Праге находилась делегация КГБ). Хотя комиссия парламентского расследования в конечном итоге исключила версию о подготовленной провокации, но сомнения остаются. 17 ноября уже несколько дней как пала Берлинская стена и ожидалась встреча американского президента Джорджа Буша и М.С. Горбачева на Мальте. Чехословакия,  причем вместе с Румынией, были последними странами восточного блока, где не наступили еще радикальные политические изменения.

Были ли или нет события 17 ноября спланированными, они, активизировав общественные массы, послужили спусковым механизмом кардинальных перемен: через неделю после этого прекратил исполнять должность генерального секретаря Милош Якеш, еще через пять дней парламент отменил положение о ведущей роли коммунистической партии, затем последовали извинения за военную интервенцию в августе 1968 г. и неправомерные действия в прошлом, и наконец, 29 декабря президентом республики был избран принадлежавший к Хартии- 77 Вацлав Гавел. «В Польше это длилось десять лет, в Венгрии – десять месяцев, в ГДР – десять недель, а в Чехословакии это, возможно, продлится десять дней», – острил в своих прогнозах осенью 1989 г. в Праге английский историк Тимоти Гартон Эш.

 

Можно ли говорить о том, что в ноябре 1989 г. именно неприятие существующего, установленного после августа 1968 г. режима было главным фактором консолидации политически активной части общества на новой платформе? И насколько легко удавалось находить общий язык людям разных убеждений в политической элите – например В. Гавелу с А. Дубчеком и близкими ему партийными реформаторами 1968 года?  Можно ли говорить также о том, что присутствовавшая в сознании многих людей живая память о Пражской весне 1968 г. во многих отношениях оказалась слабее, нежели живший в исторической памяти более абстрактный идеал масариковской демократической Чехословакии?  

 

Конечно, память о Пражской весне присутствовала в сознании: известны плакаты с перевернутыми числами – 68 и 89. Символы функционировали, но в первую очередь среди более старших поколений. Молодежь относилась к этому как-то по-другому. Не думаю, что речь шла о неприятии режима нормализации в чистом виде. В конце концов тогда даже Гавел говорил о том, что он хочет социализма с еще большим социальным обеспечением. И люди в большинстве своем высказывались за сохранение социализма, вернее свою роль сыграли нереализованные ожидания. Везде вокруг что-то происходило, а в Чехословакии о переменах в основном только говорили.  Ведь важно, что закончился послевоенный этос созидания. Тезис, что будущие поколения будут жить при коммунизме, уже мало кого мог воодушевить. Лучше воспринимались обещания о том, что через пять лет догоним Австрию. Люди, естественно, хотели свободы, но не меньше желали и повышения материального благосостояния. Чехословацкому обществу уже тогда были присущи сильные черты общества потребления.

Даже оппозиция не была едина, ведущая роль в ней принадлежала Гражданскому форуму во главе с Гавелом и его аналогу в Словакии – организации «Общественность против насилия». Парадоксальным образом со временем они, проводя политику определенных тактических шагов, пришли к сотрудничеству с лидерами режима нормализации против деятелей 1968-го года, движения Возрождения. Хотя некоторые из них и получили политические или дипломатические должности, в целом они были оттеснены на вторые роли. В качестве примера можно привести Дубчека, имя которого поначалу больше всего звучало в связи с избранием нового президента, но в итоге он стал только председателем парламента. Потом важную роль начали играть также люди из  так называемой серой зоны, особенно экономисты из Института прогнозирования Чехословацкой академии наук, которые готовили радикальную экономическую реформу. Например, Вацлав Клаус (федеральный министр финансов с декабря 1989 года, затем премьер-министр и президент Чешской Республики).

 

 

Насколько сильны были в чешском обществе рубежа 1980х-1990х гг. настроения мести и насколько сказались они на положении людей, активно поддерживавших режим «нормализации»?

 

Сначала часто звучал лозунг «Мы не такие как они» и говорили о ненасильственной революции. Среди прочего это подтверждает факт, что во время демонстраций ведущий манифестацию представитель католического духовенства иронически высказался о президенте Гусаке, а затем студенты потребовали снятия этого священника. Стремились демонстрировать примирение, например, на манифестацию пришли публично простить сотрудников сил безопасности за разгон митингов 17 ноября. А популярный певец и участник кампании против Хартии- 77 Карел Готт и представитель протестной музыки эмигрант Карел Крыл совместно исполнили государственный гимн.

Обостренный антикоммунизм начал проявляться только в конце, правда, призывов организовывать политические процессы слышно не было, однако снова возникли проверочные комиссии. Ряд коммунистических функционеров несколько месяцев провели в тюрьме, был принят закон о люстрации (запрещающий причастным к бывшей власти и работе органов безопасности занимать публичные должности). Например, последнему генеральному секретарю ЦК КПЧ Карелу Урбанеку отказали в месте дежурного по станции на железной дороге. Проявилась агентомания, часто имеющая цель затруднить деятельность политическим противникам. Немало бывших функционеров решило заняться предпринимательством, некоторым ничего другого не оставалось, при этом одни были более успешными, другие менее. Также был принят закон о противоправности и преступном коммунистическом режиме. В 2007 году возник Институт исследований тоталитарных режимов, работа которого во многом носит политический характер, его сотрудники должны исследовать прошлое и просвещать о нем граждан. В публичном пространстве представители некоторых кругов снова и снова призывают «рассчитаться с прошлым», хотя мало кто способен дать определение, что конкретно под этим подразумевается. Прошлое, как это, впрочем, всегда и было, также используют в политике, для реализации политических целей.

 

Как в Чехословакии, так и в Румынии  действующий коммунистический режим оказался в состоянии крайней изоляции от общества и прекратил свое существование в считанные дни, когда для этого созрели внешние и внутренние предпосылки. Почему у вас удалось осуществить переход к другой власти бескровно, тогда как в Румынии ценой гибели более тысячи человек?

 

Ненасильственные политические перемены являются в чешской истории традицией. Чехословацкие политические лидеры, также как и аппарат органов безопасности были готовы к передачи власти. В результате чего они не были склонны защищаться, приступить к конфронтации. Политическое руководство было недееспособно, поскольку его сотрясали внутренние споры. Это было связано с тем, что оно сильно зависело от Москвы, привыкло к приказам. Однако в конце концов она выкинула их за борт и поддерживала ненасильственную передачу власти оппозиции, вернее, приобщение оппозиции к власти. Николае Чаушеску, наоборот, действовал самостоятельно и против воли СССР, даже в начале декабря он был единственный, кто на встрече руководителей стран советского блока выступал против ревизии, то есть критики военной интервенции в Чехословакию в 1968 г., хотя Румыния в ней и не участвовала. Напротив, в 1989 г. Чаушеску требовал совместных, под руководством СССР, действий в защиту социализма. Это было уже бесполезно.

 

 

Насколько быстро в этот период вышла на первый план проблема чешско-словацкого урегулирования и были ли альтернативы тому решению вопроса, которое произошло? Может ли мирный чешско-словацкий развод при сохранении хороших дружеских отношений между соседними странами и близкими народами восприниматься как идеальный образец, модель для разрешения подобных проблем, существующих в других полиэтничных странах?

 

Первый конфликт был предотвращен еще в декабре 1989 г., когда наметился разлад из-за выборов президента. Однако словак Дубчек уступил чеху Гавелу, хотя он и имел сильную поддержку, не только в Словакии. Поначалу люди на улицах чаще скандировали имя Дубчека.

Спокойствие, правда, потом сохранялось лишь несколько недель, когда вопрос взаимных отношений чехов и словаков вышел на поверхность в связи с заменой государственного герба и нового названия государства. Это произошло в конце января 1990 г. Затем споры становились все более запутанными и затяжными. Было принято решение о том, насколько сильной должна быть федерация в целом и насколько самостоятельными республики в отдельности (с момента создания федерации в 1969 г. Чехословакия состояла из Чешской социалистической республики и Словацкой социалистической республики). Также речь шла об экономике, вопросе перераспределения бюджетных средств и модели экономической трансформации. Разделение Чехословакии также поддерживалось некоторыми политическими кругами заграницей, а именно из Германии и частью американских словаков.

По моему мнению, такому развитию ситуации существовала альтернатива. Например, могли функционировать механизмы более свободной федерации, вплоть до конфедерации, но для это были необходимы поддерживаемые обеими сторонами политические договоренности. Однако с высокой степенью вероятности можно считать, что споры между чешской и словацкой сторонами на этом бы не прекратились. Всегда могла найтись какая-то сила, которая могла их  использовать в рамках политического противостояния. Вдобавок, расстроенный в такой ситуации государственный организм плохо бы функционировал и был бы мало жизнеспособным.

Позволю себе утверждение: сегодня отношения между чехами и словаками развиваются отлично. Однако этому способствовало то, что со средних веков они имеют между собой четкую государственную границу, то есть для территориального спора нет оснований. Для Европы это в общем исключительный случай. С другой стороны, распад государства привел к нашему геополитическому ослаблению, а также потерям в области культуры. Культурное взаимодействие идет преимущественно в одном направлении. Это наглядно видно при посещении книжных магазинов в Словакии, где обычно можно купить книги чешских авторов, и наоборот, в Чешской Республике в лучшем случае можно натолкнуться на переводы со словацкого языка, который для молодого поколения чехов чем дальше, тем больше становится чужим языком. К сожалению. Более того, Чехословакия в мире, в котором она существовала, кое-что значила, была, как говорится, страной со знаком качества. Но, может быть, я просто сентиментален… 

 

 

Расскажите об образе Вацлава Гавела в современной чешской исторической памяти и как  воспринимается этот выдающийся человек, последовательно отстаивавший идею сохранения общей чехословацкой государственности, словацким сознанием? В силу каких личных качеств именно этот человек, представитель творческой интеллигенции, был востребован в роли общенационального лидера, оказался центральной фигурой в событиях конца 1989 г.? Сыграла ли определенную роль и недальновидная травля Гавела властями, в конечном счете только повышавшая его авторитет?

 

Вацлав Гавел, так же как и Гусак, стал символом, в котором отображаются эмоции, воззрения и опыт людей, поэтому в его восприятии так много иррационального. Вдобавок символы имеют собственную жизнь.

Гавел выступал в роли прирожденного лидера, имел харизму и вызывал положительные эмоции. Много лет он участвовал в оппозиции, привлекая внимание к нарушению прав человека и гражданина не только со стороны режима нормализации. Конечно, факт пребывания в тюрьме добавлял ему авторитета. В заключении он был не раз: самое долгое – почти три года, последнее – весной 1989 г. Сверх того, он имел поддержу главных геополитических игроков, в том числе и Горбачева, который хотел, чтобы положение в Чехословакии стабилизировалось. Но также и со стороны США и других заграничных кругов (хотя, с точки зрения Горбачева, лучшим кандидатом на место хозяина Пражского града был бы чешский коммунистический политик Зденек Млынарж, который был его товарищем по учебе в МГУ, но он не имел поддержки на родине). Существуют доказательства, что Павел Тигрид, один из самых известных представителей чехословацкой эмиграции, кроме того, поддерживавший тесные контакты с американскими спецслужбами, продолжительное время представлял Гавела как политика будущего. Тигрид также издал в своем журнале «Сведецтви» в начале 1989 г. статью, в которой в качестве кандидатуры на пост президента поддерживался Гавел. Вероятно, стремились проверить реакцию народа. Ведь не исключалось, что президент Гусак, имевший плохое здоровье, скоро умрет, а левая оппозиция в лице «Возрождения» говорила о кандидатуре Александра Дубчека, который пользовался большой популярностью в обществе. Тигрид поэтому пытался перехватить инициативу, даже заказал изготовление значков с надписью «Havel for Presiden», которые затем распространял через Венгрию в Чехословакии. Гавелу удалось, конечно, не только благодаря этому, за короткий период стать более популярным. Так что определенные круги ставили на Вацлава Гавела еще до событий ноября 1989 г.

В чешском сознании образ Гавела более позитивный, чем в Словакии, но, к удивлению, разница не так драматична. Согласно недавнему опросу общественного мнения, 69% словаков оценивает Гавела положительно, чехов – 84%. Однако различие связано с тем, что часть словаков воспринимала его как чешского националиста. Негативно оценивалось и то, что из-за своего изначального пацифизма он способствовал закрытию оружейных заводов в Словакии, что подняло безработицу. Это, конечно, упрощенный взгляд.

Сегодня уже существует ряд работ о Вацлаве Гавеле, в Праге открыта библиотека его имени (см.: www.vaclavhavel.cz), которая стремится сохранить оставленное им наследие. По моему мнению, это по большей части граничит с агиографией, избыточно и контрпродуктивно. Гавел был, несомненно, одним из самых значимых деятелей чешской истории ХХ века, но было бы преувеличением делать из него святого Вацлава. Однако существуют и более критические работы, мемуарная литература. Например, книжные биографии, написанные чешским журналистом Дaниелом Кайcером, чешским историком Иржим Суком или австралийским политологом Джоном Кeaном, который очень критичен и даже дал книге подзаголовок «Политическая трагедия». Интересна также книга друга Гавела, политика и психолога Михаeла Жантовского.

Недавно своеобразной сенсацией стали воспоминания психолога Йитки Воднянской, которая несколько лет была подругой Гавела (хотя он и продолжал поддерживать отношения с супругой Ольгой), он даже ждал от нее ребенка и т. п. Конечно, не только такие факты делают образ ставшего после Бархатной революции президентом Гавела более сложным. Но, с другой стороны, это показывает, что Гавел был только человеком, из плоти и кости. Естественно, наблюдая за ним, можно отметить различия между тем, что он говорил и что делал, особенно как политик. Чехию еще ждет открытая дискуссия о  последнем периоде в ее новейшей истории и о Гавеле.

 

 

Каково доминирующее ощущение в чешском и словацком обществе результатов пути, пройденного нациями за 30 лет?  Не пришлось ли части общества пройти на этом 30-летнем пути и через определенные разочарования? Это касается, в частности, и роли Чехии в современном глобализирующемся мире (мы ведь знаем, что лозунг «назад в Европу» имел широкое хождение в 1989 г.)?

 

Согласно ранее упомянутому опросу, примерно 80% как чехов, так и словаков позитивно относятся к Бархатной революции. В 1989 г. общество характеризовалось сильным этосом, большинство людей имели большие ожидания, которые, однако, по-разному реализовались. Лозунги типа «назад в Европу» или «за пять лет догоним Австрию» говорят скорее о жажде большего материального благосостояния, чем о желании свободы. Эти лозунги были, естественным образом, более популярны, чем предшествующие обещания того, что будущие поколения будут жить при коммунизме, т.е. лозунги, которые апеллировали к тому, что лежит за горизонтом восприятия обычного человека, и приводили скорее к анекдотам. Эта «эпохальная иллюзия», говоря вслед за французским историком Франсуа Фюре, быстро закончилась.

Конечно, тяжело судить обо всем том, что сводит людей с ума и касается как прошлого, так и настоящего. По моему мнению, речь идет об индивидуальном и коллективном опыте. Всё зависит от чувств, которые испытывает вышеупомянутый индивид в данный момент, воспринимает ли он себя победившим или проигравшим в этой всеобщей трансформации. За прошедшие тридцать лет, хотя в основе чешского общества лежат уравнительные традиции, стало очень большим социальное расслоение, можем даже сказать, что существуют несоизмеримые между собой социальные миры.

Годы нормализации были временем определенной стабилизации общества, причем рос уровень жизни и была социальная защищенность. Люди не должны были особенно о чем-то беспокоиться, за них все решало государство. Они жили, целиком погрузившись в комфорт частной жизни, и так продолжалось, пока они держались политики стороной и не выражали какого-то недовольства.

Трансформация и сегодняшний день часто открывают прямо невероятные возможности.  Однако людям не всегда так просто дается их реализовать, если у них нет сильной поддержки со стороны семьи, связей и желания работать семь дней в неделю, чтобы иметь возможность хоть как-то отдохнуть.

Сейчас появился новый феномен: долги домохозяйств, штрафные санкции и чувство отчужденности. Сознание того, что человек не имеет какого-либо влияния на общественные дела и свою жизнь, и что Москву фактически заменили Берлин и Брюссель, Варшавский договор –  НАТО и т. п. Как я думаю, это в первую очередь связано с технологическим развитием и индивидуализацией. У молодого поколения в большей степени, чем это было в прошлом, можно наблюдать сильный разрыв в преемственности исторической памяти. Поэтому cуществует более сильное отчуждение между поколениями, которое будет усиливаться. Попросту говоря, каждая эпоха по-своему абсурдна, у нее свои ограничения и возможности. Оценки же всегда сильно зависят от нашего личного опыта и сегодняшних условий.

 

748

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь