Тесля А.А. О Франсуа Гизо как политическом философе

 

При цитировании ссылаться на печатную версию журнала: Тесля А. А. О Франсуа Гизо как политическом философе. Рец.: Матвеев С.Р. Свобода и порядок: либеральный консерватизм Франсуа Гизо. М.: Изд. дом Высшей школы экономки, 2019. 232 с. // Историческая Экспертиза. 2020, №1 (22). С. 313-316.

О ФРАНСУА ГИЗО КАК ПОЛИТИЧЕСКОМ ФИЛОСОФЕ[1]

 Рец. : Матвеев С.Р. Свобода и порядок: либеральный консерватизм Франсуа Гизо. – М.: Изд. дом Высшей школы экономки, 2019. – 232 с.

АндрейТесля, к.филос.н., c.н.с. ИГНБФУим. И. Канта, директор Центра исследований русской мысли ИГН  БФУ им. И. Канта
 

Аннотация. Анализируется интерпретация политической философии Франсуа Гизо 1810-х – 1840-х гг., данная в монографии С.Р. Матвеева.

Ключевые слова: политическая философия, порядок, революция, свобода

 

 

Монография Сергея Матвеева, в основу которой положена его диссертация на соискание степени кандидата философских наук[2] – первое отечественное исследование, целиком посвященное политической философии Франсуа Гизо. Как отмечает сам автор, в историографии возникла довольно специфическая ситуация – если для западных исследователей фигура Гизо как историка и политического мыслителя оказалась на долгое время, вплоть до 1980-х гг., на периферии интереса, то в отечественной науке, благодаря значению Гизо и других историков эпохи Реставрации для формирования марксистской классовой теории, а также благодаря напряженному вниманию «основоположников» к французской политике и социальным реалиям 1830-х – 1850-х гг., Гизо вызывал достаточно устойчивый интерес. В частности, его воззрениям посвящены весьма содержательные разделы в хорошо известных монографиях М.В. Алпатова[3] и Б.Г. Реизова[4].

Но если преобладающий взгляд на философско-политические воззрения Гизо заключается в трактовке последних как по существу оппортунистических, призванных оправдать текущую политическую позицию, то Матвеев исходит из тезиса, что вопреки вполне понятным политическим маневрам его персонажа, в основе его философских и исторических воззрений лежит достаточно целостная система представлений, описываемая в первую очередь через систему ключевых понятий, к каковым относятся: свобода, цивилизация, провидение, средний класс, суверенитет, деспотизм и анархия.

Понятие «свободы» оказывается тесно связано с понятием «цивилизации», поскольку «цивилизация (или прогресс) невозможна без двух компонентов: усовершенствование общества и развитие личности» (стр. 167), «свобода» же «имеет у Гизо два противоположных значения <…>. Первое <…> связано с социальным (актуальным) подходом к проблеме, второе – с нравственно-индивидуальным» (стр. 145): два значения оказываются примиренными в развитии цивилизации и тем самым история оказывается (в чем заметно влияние на Гизо немецкой философии, сильное в его молодые годы) историей свободы.

Историософия Гизо, в интерпретации Матвеева, идеологична в том смысле, что включает актуальное политическое видение – завершение революции и одновременно завершение классовой борьбы, составлявшей содержание предшествующей истории: быть верным революции теперь как раз означает занять умеренную позицию, поскольку революция снимает противостояние «франков» и «галлов», образует единую нацию/народ. Врагом для Гизо оказывается всякий радикализм – слева или справа, революционный или реакционный, поскольку он делает ставку на тотальную победу и, поскольку она невозможна, делает конфликт постоянным, вслед за победой одной из сторон обещая реванш другой. Отказ от реванша, от надежды на тотальное преобладание – это и урок истории, и практическая программа, которую будет пытаться воплотить Гизо в своей политической деятельности с 1820-х и вплоть до февраля 1848 г., когда закончится его политическая карьера.

К сожалению, приходится посетовать на недостаточную редактуру текста, в котором встречаются досадные небрежности, которые наверняка устранил бы внимательный взгляд самого автора – так, напр., на стр. 165 Тьерри и Баррант поменялись сочинениями, «История герцогов Бургундских» оказалась приписана первому, а Барант сделался автором «Истории завоевания Англии» (при этом из заглавия труда, вышедшего в 1825 г., выпало последнее слово: «норманнами»), а в гл. 2, в кратком биографическом очерке Гизо, остается за пределами изложения его назначение на профессорскую должность, тогда как излагаются некоторые подробности, связанные с его пребыванием на ней (а за обстоятельствами назначения, как и временем самого назначения и последующего возвращения, приходится обращаться уже к гл. 3). На стр. 33 Шарль-Морис Талейран имеет счастье, скончавшись в 1838 г., продолжать вести дневник уже в 1840 и судить о современной эпохе. Такого рода неточности, временами встречающиеся в тексте, производят досадное впечатление на читателя, взявшегося за медленное и вдумчивое знакомство с текстом, заставляя подозревать автора в торопливости письма, что по ассоциации распространяется и на мысли – а работа, проделанная Матвеевым, последнего подозрения никак не заслуживает.

А вот к существенным недостаткам работы, на наш взгляд, относится принципиальная недооценка значения юридических конструкций и их значимости для понимания политических позиций и принципов сторон. Анализируя процесс выработки и утверждения Конституционной хартии 1814 г. и преамбулы к ней, автор замечает по поводу октроированного характера акта: «это была исключительно формальная декоративная процедура» (стр. 64, подобного рода суждения рассеяны и на соседних страницах, посвященных истории Хартии). Такого рода оценка, делающая акцент на том, что «по существу и содержанию документ являлся государственным актом, в котором нашли выражение общественные требования, заявленные от имени народа представителями законодательной власти» (там же), содержит странное, на наш взгляд, противопоставление политических и социальных обстоятельств создания юридического акта и его конкретных политико-правовых конструкций, к тому же с утверждением о незначительности последних. Это тем более странно, что целый параграф работы, к тому же завершающий исследование, посвящен трактовке Гизо проблемы «суверенитета», во второй половине 1810-х – 1820-е гг. находившейся в центре внимания политических теоретиков (к тому же во многом являвшихся и практическими политиками – или вскоре ими ставшими): как можно видеть из этого, для самих современников это никак не было лишь «формальной декоративной процедурой», а, напротив, принципиальным вопросом, кто является источником власти, каково юридическое положение монарха (и, кстати, различие в этих трактовках проявилось вполне в кризисе 1829 – 1830 гг., когда каждая из противостоящих сторон была убеждена в том, что право находится на ее стороне).

Гизо, как совершенно справедливо отмечает автор, в трактовке «суверенитета» пытался снять саму проблему: сувереном не является ни монарх, получающий свою власть от Бога, ни народ, наделяющий властью королей или каких-либо других репрезентатов себя. Вместо этой альтернативы, отражающей столкновение двух программ – революционной и консервативной, времен Священного Союза («народ» vs. «трон и алтарь»), Гизо утверждает, что «суверенитет» принадлежит только «разуму», и тем самым, как фиксировал еще в 1920-е гг. Карл Шмитт[5], в рамках логики либерального порядка он стремится снять сам ключевой вопрос – и при этом, как отмечает автор, следует логике снятия противопоставления «власти» и «общества», внеположенности первой последнему, растворяя власть в обществе (гл. 3, § 3). В этой конструкции основным преимуществом, историческим достоинством «средних классов» становится как раз их неспособность осуществлять «владычество над другими социальными группами» (стр. 191): они медиатор и тем самым власть, опирающаяся на «средние классы», оказывается управляющей (менеджериальной), если вспомнить, к примеру, работы М. Фуко.

В целом же приходится посетовать на сравнительно небольшой объем исследования – и что политическая философия Гизо оказывается изложенной вне его истории как политика и интеллектуальных дебатов того времени: каждый из этих сюжетов оказывается рассказан отдельно, тогда как сама позиция автора, насколько мы ее понимаем, заключается в сложном переплетении автономной логики рассуждений Гизо с обстоятельствами места и времени. Так что остается надеяться на продолжение автором его исследований – и на то, что в обозримой перспективе появится обстоятельное изложение именно истории политической философии Гизо, включающее к тому же долгие годы, проведенные политиком в отставке, когда он утратил большую часть своего интеллектуального влияния, но вполне сохранил свои интеллектуальные амбиции.

 

[1] Работа была выполнена в рамках гранта РНФ (№ 18-18-00442) «Механизмы смыслообразования и текстуализации в социальных нарративных и перформативных дискурсах и практиках» в Балтийском федеральном университете им. И. Канта и поддержана из средств субсидии, выделенной на реализацию Программы повышения конкурентоспособности БФУ им. И. Канта.

[2]Матвеев С.Р.Философские истоки французского либерализма (Ф. Гизо, А. Токвиль). – Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Специальность 09.00.003, «история философии». – М., 2014.

[3]Алпатов М.В.Политические идеи французской буржуазной историографии XIXвека. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

[4]Реизов Б.Г. Французская романтическая историография. 1815 – 1830. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1956.

[5]Шмитт К. Политическая теология. Четыре главы к учению о суверенитете / Пер. с нем. Ю. Коринца // Шмитт К. Политическая теология: Сборник / Пер. с нем. Ю. Коринца, А. Филиппова; заключ. ст. и сост. А. Филиппова. – М.: КАНОН-пресс-Ц, 2000. С. 22 – 29.

854

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь