Многоликий Ленин: теоретик, интуитивист, футурист. Интервью с д.и.н., г.н.с. ИРИ РАН В.П. Булдаковым

 

 

Здравствуйте, Владимир Прохорович. Сегодня хотелось бы поговорить о В.И. Ленине, реальном и выдуманном. Лидер большевиков, безусловно – одна из центральных фигур российской революции, отчасти ею и порожденный, но что он представлял собой в предшествующее время, можно ли отнести его к числу известных политиков?

Прежде всего, хотелось бы заметить, что сегодня мы, как правило, обсуждаем не реального Ленина, а соответствующий миф – Ленин и Революция. Это глубоко закономерно. Массовое сознание не может представить ситуацию иначе. Любой человек, оказавшийся в центре грандиозного события, оказывается заложником массовых представлений о случившемся. В данном случае в отношении к Ленину господствуют две противоположные точки зрения: гений и злодей. На иной уровень исследовательской культуры в связи с этим трудно вернуться даже профессиональному историку. Увы, человеку трудно отважиться на то, что противостоит мифу. Победила революция – Ленин стал великим, в положительном и отрицательном смыслах. Все, что было до этого и, особенно, что было «внутри», остается в тени. Так удобнее для обыденного сознания. Между тем, без демифологизации Ленина нельзя надеяться на когнитивный прорыв в понимании революции.

Для начала стоило бы усвоить, что до 1917 г. Ленина как крупного, масштабного публичного политика вообще не существовало, он был известен лишь в партийных, преимущественно эмигрантских, кругах. И здесь начинаются загадки: как человек, проведший основную часть своей политической жизни за границей, в 1917 г. в России сразу выдвинулся на первый план? Почему такое стало возможным? Известно, что Февральскую революцию Ленин, как и другие революционеры, «проглядел», но вернувшись в Россию в апреле 1917 г., он сразу стал заметной величиной. С июля 1917 г. почти до конца октября он вновь отсутствовал, но в советское время историки настаивали: Ленин – руководитель октябрьского революционного восстания. Обычному политику такая «карьера» бы не удалась. Как видно, загадка, парадокс Ленина в его личности, точнее во взаимодействии его персональных качеств с ныне трудноразличимыми императивами времени, а не с расхожими представлениями о демократии или социализме…

 

Владимир Прохорович, о революции 1917 г. мы еще сегодня поговорим, а сейчас мне стало интересно, что вы можете сказать о Ленине как о теоретике? Потому что если мы вспомним его теорию революционной ситуации, бесконечные попытки в 1912 – 1914 гг. предсказать начало революции в России, а потом его неожиданное признание в январе 1917 г., что «мы, старики, быть может не доживем» до начала революции, возникают определенные сомнения в его теоретических способностях.

Принято считать, что Ленин все знал, все предвидел. На мой взгляд, все было сложнее. Теоретик он вовсе не столь оригинальный, можно даже сказать, что он не теоретик, а человек, уверовавший в непреложные законы истории, на которые указал его идейный гуру – К. Маркс. Впрочем, к «законам» последнего тогда подходили по-разному: кто-то твердо усвоил представление об эволюционном восхождении от одной стадии экономического развития к другой – более высокой, кто-то считал Маркса проповедником социализма, который притаился за ближайшим поворотом истории. С Лениным было сложнее. Его восприятие Маркса решительно обновила мировая война. Именно в это время он начал досконально изучать Гегеля, которого ранее знал скорее в переложении Маркса. (С этим поклонники Ленина, конечно, не согласятся – Ильичу подобает знать «все»). Между тем, в связи с общеевропейской катастрофой Ленина осенило: согласно Гегелю (в противовес или в «дополнение» к Марксу), в экстремальных обстоятельствах можно внедрить в людские умы неведомые им идеи, которые непременно осуществятся. Понятно, что все это из области «философии чуда». Бывают, однако, времена, когда остается надеяться только на «чудо истории». Ленин начал действовать по законам, как ему казалось, диалектики: нечто превращается в свою противоположность, «империалистическая» война – это канун мировой революции. Для него это стало выдающимся прозрением: оказывается, исторический процесс можно пришпорить, заставив работать на идеал, казавшийся отдаленным. А потому война – войне, при чем отнюдь не в пацифистском смысле. И этот фактор сработал…

Но дело даже не в этом. В переломную эпоху побеждает человек «из прошлого», который способен думать и действовать соответственно с вызовами будущего. Ленин оставался человеком эпохи Просвещения, которая, как казалось, претерпела «надлом» из-за пресловутого империализма. Мне кажется, нужно исходить из «многоликости» Ленина. С одной стороны, он поклонник Маркса (учение которого «всесильно, потому что верно»), с другой, прагматик, ориентирующийся на собственную интуицию. А интуиция подсказывала: если есть война – абсолютное зло (так примерно думали все), то ему может противостоять только «абсолютное добро». Не только бытие определяет сознание. «Греховный» мир перевернет «светлая» идея. Конечно, это из области религиозных, а не «научных», по тогдашним меркам (тем более – «материалистических»), представлений. Как бы то ни было, Ленин вышел на иной познавательный уровень. Выбравшись из «прогрессистско-эволюционной» ментальности ушедшего века, он мысленно подключился к представлениям «переломного» времени. Другие к этому оказались не способны. Отсюда готовность импровизировать, провозглашать «невероятные» вещи. В этом и состояло его преимущество перед тогдашними политиками. В общем, его мысль стала резонировать с «хаосом» эпохи. Мне кажется, что в 1917 г. Ленину помогла не теория (которая все же «сера»), а интуиция, которая оказалась настроена на психику возбужденных масс.

Эта новая ипостась Ленина – «прагматик-интуитивист», способный на «авантюру».  Впоследствии появится Ленин–фантазер-технократ, но это уже после революции. Благодаря тому, что его мыслительный аппарат словно пребывал в нескольких измерениях, ему удалось добиться того, что казалось невероятным. Правда, это была пиррова победа, но об этом потом.

 

Переходя от Ленина-теоретика к Ленину-практику: какие, на ваш взгляд, главные, наиболее символичные шаги, как ошибочные, так и победные, совершил Ленин в 1917 г? Путь-то к власти был тернист…

По-моему, главной его «ошибкой» стали апрельские тезисы. Это странно звучит, до сих пор считается, что пресловутые тезисы – нечто выдающееся…

Он восстановил против себя практически весь Совет солдатских и рабочих депутатов…

Да, всех социалистов он восстановил против себя. Те (в соответствии с Марксом!) считали Февраль буржуазно-демократической революцией и планировали подождать, а он требовал ускорения. В своих тезисах выступил как некий проповедник, следующий логике собственных фантазий, направленных на «движение к социализму» на волне мировой антивоенной революции. Известны его слова: «Доверьтесь нам, мы дадим вам нашу программу». Но навязывать «научную» программу – как политикам, отставшим от революционных реалий, так смятенным традиционалистским массам – было заведомо бесполезно. Для современников то, что он говорил, казалось настоящим бредом сумасшедшего. Политика, особенно доктринерская, всегда отстает от запросов времени. Российская политика – вялое производное от европейских образцов – оказывалась в хвосте дикого хаоса «красной смуты». Политики-пародисты европейского склада не понимали происходящего, не могли они понять и Ленина. А последний, словно намеренно, отталкивал их, включая былых союзников, от себя. При этом в апреле он делал нелепейшие прогнозы типа невозможных «Советов батрацких депутатов». Однако авторитет Ленина «спас» отнюдь не запланированный им, а стихийно возникший (благодаря упрямому политику старого пошиба) Апрельский кризис. Далее он не раз попадал впросак. На Первом Всероссийском съезде Советов ленинское заявление: «Есть такая партия» также звучало нелепо.

 

Но вообще эта фраза часть сконструированного впоследствии мифа. Церетели говорил, что нет такой партии, которая готова была взять всю власть в свои руки и не развязать при этом Гражданскую войну. На что Ленин отреагировал лишь на следующий день, заявив, что есть такая партия…

В действительности, такой партии не было – среди большевиков не было единодушия на протяжении всего 1917 г. Но Ленину на сей раз действительно «помогла» грандиозная июньская демонстрация, на которой преобладали антивоенные лозунги. Весь период 1917 г. оказался отмечен чередой тактических «провалов» Ленина, которые, однако, обернулись конечным стратегическим «триумфом».

Июнь, июль 1917 г., как эти беспорядки отразились на большевиках?

Ленин, как ни парадоксально, не только «спешил», но и выжидал. Работала интуиция. Когда в Кронштадте проявил себя известный феномен революционного «забегания вперед», он одернул нетерпеливых матросов. Это оказалось оправданным. Все должно идти своим чередом – разумеется, по законам хаоса, который поселился в сознании и душах людей. Плод должен созреть – пока в «мирной» обстановке. Все должно совершиться в свое время, тогда все задуманное произойдет – словно само собой.

 

Но все же июль – это проба сил или какая-то авантюра?

Нет, конечно. Ничего подобного Ленин не планировал, это потом ему приписали. Более того, большевикам это и не нужно было, т.к. он придерживался (оставаясь «авантюристом») тактики выжидания, ждал, что «плод созреет». Власть должна сама упасть в руки «людей будущего». В начале июля 1917 г. даже Ленин «запоздал». В эти дни на балконе особняка Кшесинской он выглядел, по некоторым свидетельствам, растерянным, неуверенным человеком, которого опередили события. Вероятно, так и было: массы революционнее нас, как признавал он сам…

 

Если мы обратимся к лексике современников, то увидим, что в 1917 г. в обывательской среде происходило любопытное противопоставление большевиков и ленинцев. Отчасти это можно объяснить низкой политической осведомленностью современников, но, возможно, массовое сознание улавливало какие-то неуловимые течения в революционной среде?

К лету 1917 г. Ленин и ленинцы превратились в некий миф, метафору большевизма, анархизма и даже «революционного алкоголизма»… Слухи, домыслы, фантазии – «естественная» атмосфера 1917 года. Пьяные бунты и погромы связывались с Лениным и ленинцами… Одно дело партийные большевики, другое – «стихийный» большевизм, подгоняемый не только «ленинской гвардией» (ее, по большому счету, и не было), но и левыми эсерами и, конечно, анархистами. «Большевиками» в 1917 г. называли даже церковных реформаторов – любых нетерпеливых людей, взламывающих прежние социокультурные сдержки. Многие наблюдатели, особенно на Западе, считали, что Ленин вовсе не социал-демократ, даже не большевик, он – то ли анархист, то ли его подобие. Ленина образца 1917 года нельзя описывать в партийно-политических понятиях обычного времени.

 

Но его даже на карикатурах изображали в черной широкополой шляпе, с черным флагом анархии…

Да, да… Было и такое. Согласно западным политическим представлениям, российские либералы были социал-демократами, а российские социал-демократы – анархистами. В любом случае ленинизм –становился мифом. Ленин ворвался в историю на волне мифа, со временем он сам превратился миф. А политическая ситуация словно складывалась сама собой, «красная смута» развивалась по собственным «законам», прописанным в душах людей. Ленину нужно было в определенный момент подключиться к «точке невозврата». Понято, что со временем создалось представление, что он «руководил», когда как на деле скорее оставался «ведомым» событиями. Это и дало конечный результат, в возможность которого очень сложно поверить человеку «спокойного» времени – и это несмотря на то, что сей феномен был известен со времен Французской революции. Конечно, нужно учитывать, что Ленину повезло с Троцким, который на организационном уровне использовал этот фактор. В известном смысле именно Троцкий привел Ленина к победе.

А вот что касается имиджа Ленина. Вы в «Красной смуте» обратили внимание, как менялся гардероб Ленина после приезда в апреле 1917 г. в Петроград. В частности, появилась его знаменитая кепка. Насколько ему помогла смена имиджа?

Я думаю, что пресловутая кепка – это было довольно наивно с его стороны. Сам-то он своим гардеробом не занимался (на бытовом уровне он вообще был беспомощен); его Надежда Константиновна и прочая родня обслуживали… Причем не в смысле имиджа, а просто хотели одеть «поприличнее»…

Керенский-то одел френч не случайно, это произошло в период агитации за летнее наступление…

Конечно, Ленин мог догадаться, что «буржуазный» котелок, в котором он приехал на Финляндский вокзал,– некий анахронизм, нелепость. Но тем, кто его встречал, было безразлично, во что и как он был одет; многие пришли посмотреть на него из банального любопытства – явился «большой» человек, можно сказать, полумифическое существо. Сложно выяснить, случайно он нашел новый образ в кепке, или нет, но очевидно, что вождь мировой революции в котелке был бы абсурдом. Мне кажется, что пресловутая кепка стала частью ленинского мифа уже после революции. При этом костюм-тройка, кажется, купленный в Стокгольме, у него остался. Между прочим, и у Ленина в 1917 г. появился френч темно-зеленого цвета. Но он почему-то остался тогда незамеченным. Революция развивается и закрепляется в сознании по каким-то своим собственным, в том числе эстетическим, законам. Увы, мы над этим все еще не задумываемся.

 

Т.е. костюм-тройка и кепка формировали эклектичный ленинский имидж?

Если обратиться к иконографии петроградских рабочих того времени, включая красногвардейцев, то окажется, что многие выглядели как настоящие мелкие буржуа. Отнюдь не как горьковские босяки. Конечно, вопросы имиджа, гардероба тех или иных политиков порой приобретали весьма существенное значение. Но нужно учитывать, что в революции все перемешалось, в том числе стилистика действующих лиц. А на многочисленных карикатурах Ленина изображали совсем не так, как он выглядел в действительности. Его и «одевали», и «причесывали» так, как подсказывало воображение – в том числе и антиленинское. Как бы то ни было, в большевистской историографии маленький, толстенький, плешивый и картавый человечек стал выглядеть как большой громогласный «вождь». 

Кстати, что касается карикатур. Если мы попытаемся с точки зрения политтехнологического подхода взглянуть на Ленина, то обнаружим любопытный парадокс: в визуальной пропаганде 1917 г., наверное, не было более явного антигероя (после Николая II, Александры Федоровны и Распутина), чем Ленин. Вся пропагандистская машина Временного правительства, различных общественных сил работала на дискредитацию Ленина, кем только его не называли – и немецким шпионом, и Иудой, и Антихристом, – но это не помешало ему прийти к власти. Чем можно объяснить данный феномен?

Это, наверное, сам Ленин объяснил бы законами диалектики. В патерналистской системе такие метаморфозы представлений естественны. Как говорится, от великого до смешного – один шаг. Но случается и наоборот. Я думаю, что антиленинская пропаганда только сыграла ему на руку. Все твердили – он мелкий, ничтожный (таким и изображали на карикатурах 1917 г.), но крайне вредоносный. Но оказалось, что «мелкий бес» воплощает в себе некое «инфернальное» величие, перед которым пасует обычное воображение.

 

В своих публикациях Октябрьское вооруженное восстание большевиков вы называете «хроникой заранее объявленной революции». Что имеется в виду под этим понятием?

Это в общем-то образ. Есть известная повесть Г. Г. Маркеса «Хроника объявленной смерти»: человек действует так, как предписывает ему людская молва, опирающаяся на обычай. Ленин стал функциональной величиной пугающих общественных ожиданий. В 1917 г. сработал именно этот фактор. Ленин победил как интуитивист, не как теоретик. Поэтому он, после выступления Корнилова, и подгонял руководство партии, заявляя, что нельзя медлить с вооруженным восстанием. И оказался по-своему прав. В этом он ориентировался не на Маркса, а на собственное ощущение: момент назрел, пора от слов перейти к делу, именно этого ожидают от большевиков и бунтующие низы, и перепуганные обыватели, и беспомощные политики.

 

«Вчера было рано, завтра будет поздно». Какую роль в этом сыграли массовые слухи о том, что большевики готовят вооруженное восстание?

Ленин читал газеты, из которых узнавал, что большевики, несмотря на июльское поражение, только и делают, что готовят новое выступление. Возник образ некой напасти, с которой невозможно бороться, невозможно остановить. Ленин этим воспользовался. В августе 1917 г. современникам виделась альтернатива: ленинцы или корниловцы. Историки партии в свое время выстраивали аналогичную дилемму: либо Корнилов, либо Ленин. Между тем Корнилов был обречен. Он опоздал. Опоздали, а потому «помогли» Ленину, все «европеизированные» российские политики.

 

Мой следующий вопрос кому-то может показаться странным, но, все-таки, когда большевики победили? Ведь приход к власти 25 октября самим Лениным не мыслился в качестве окончательной победы, многие сомневались, что большевикам удастся продержаться до конца года. Когда они ощутили себя победителями?

Это сложный вопрос, ответ также лежит в области психологии масс. Я думаю, что большевики ощущали себя зыбко и неуверенно вплоть до окончания Гражданской войны. Они привыкли жить ожиданием мировой революции, но она «запаздывала». И это сказывалось на их психике. Уверенность пришла только в начале пресловутого нэпа – именно к этому времени они «расслабились». Впрочем, тут возникли иные,  внутренние проблемы. А то, что большевики разбили Деникина, Колчака, еще ничего не значило. Оставалась недовольна гигантская крестьянская масса, с рабочими также было все не просто.

 

В современной историографии уже утвердилась концепция долгой Великой российской революции 1917 – 1922 г., но некоторые дискуссии о внутренних отрезках сохраняются. И здесь конкурирующими, в качестве перехода от одного этапа к следующему оказываются два события: 25 октября 1917 г. и 6 января 1918 г. На ваш взгляд, с политической точки зрения какое событие более важно?

Я отвечу просто: около 35 лет назад в Институте российской истории в Секторе Октябрьской революции и Гражданской войны договорились о том, что Гражданская война началась 25 октября 1917 г. На этом сошлись очень разные историки. Было признано, что такое представление логично во всех отношениях. Когда одна часть общества, от лица государственной власти, объявляет другую часть вне закона, а другая часть отвечает ей тем же, – это и есть начало гражданской войны. Эта война поселилась внутри некогда единого, пусть относительно единого, социального пространства. Гражданская война – это не просто «пиф-паф», как до сих пор склонны думать некоторые не в меру наивные авторы, воображающие себя историками. И не было с самого начала никакой «малой» гражданской войны, как выдумывают другие сочинители, пытающиеся примирить сталинские представления о «походах Антанты» с реалиями жуткого противостояния двух миров, двух культур. Окончилась Гражданская война, конечно, не с окончанием масштабных военных действий. Есть символический акт – образование СССР, восстановление единой власти над воссозданным старым социальным пространством. Не важно, что возрождение былого имперского организма произошло в своеобразной, даже нелепой, как казалось современникам, форме. Это произошло. Утвердилась новая государственность, с этим вынуждено было согласиться подавляющее большинство населения России. Конечно, после этого продолжались конфликты в Средней Азии, на Кавказе. Но это была инерция бунтарства, исторически характерная для всякого имперского организма – особенно выстроенного на архаичных патерналистских основаниях. 

Интересны изменения отношения большевиков и Ленина, в частности, к Гражданской войне. Ведь с началом Первой мировой войны Ленин призывал к превращению войны империалистической в войну гражданскую. Но когда по вине большевиков гражданская война была развязана, Ленин этому не обрадовался?

Конечно, ведь говоря о превращении войны империалистической в войну гражданскую, Ленин имел в виду начало мировой революции. В 1917 – 1918 гг. Ленин, конечно, тешил себя надеждами на стимулирование мировой революции от лица воображаемой «пролетарской» государственности. На фоне октябрьской победы и подобных иллюзий возникло представление о «триумфальном шествии советской власти». Последнее, на деле, и было Гражданской войной в ее большевистско-наступательной фазе. После этого не мог не последовать «откат». Надежды простых людей сменились разочарованием. Чуда не произошло. Отсюда неслучайная активизация самых различных антибольшевистских сил. Поэтому весь период Гражданской войны приобрел перманентно импульсивный характер (то там, то здесь; то одни «враги», то другие). Это продолжающаяся «смута», если угодно, очередная российская Смута – часть системного кризиса, характерного для сложноорганизованных социальных систем, внутренне тяготеющих к «застою». Иначе и быть не могло. В этом смысле Ленин – наша неизбежность. С этим следовало бы смириться, а не выстраивать благостные умозрительные «альтернативы». Важно попытаться понять: почему? Для этого требуется иной уровень исторического сознания. А потому до сих пор внятного ответа нет.

Совсем недавно, 10 декабря 2019 г., В.В. Путин, выступая перед Советом по правам человека, назначил Ленина ответственным за политические репрессии 1930-х гг., протянув причинно-следственную цепочку от Ленина до печально известного Бутовского полигона. Не кажется ли вам, что в этом можно обнаружить некую попытку реабилитации Сталина за счет демонизации Ленина? И вообще, насколько Ленина можно считать виновным в выстраивании сталинской репрессивной машины?

Если Ленин миф, то можно назначить его кем угодно – соответственно нынешним эмоциональным предпочтениям. Но если всерьез говорить об отношении Ленина к террору, то все проще: насилие должно идти снизу, массы сами должны разобраться кто друг, а кто враг… Однако мы продолжаем мыслить по схеме: виноват тот, кто наверху. Так «понятнее».

Но убийству Шингарева и Кокошкина Ленин, тем не менее, не обрадовался?..

Конечно, это ведь была отнюдь не большевистская акция, их убили анархисты и просто бандиты, Ленина это убийство могло только взбесить. Он не случайно мобилизовал силы, включая старую полицию, для раскрытия этого преступления. Тогдашним большевикам, в отличие от анархистов, дикий террор не мог нравиться. Им казалось, что террор должен носить более «классово-сознательный», планомерный характер. Но можно ли «оседлать тигра»?

А то, что сегодня встречается сочетание «Ленинский ГУЛАГ»?

В годы Гражданской войны концлагеря существовали и с той, и с другой стороны, но это нечто иное, нежели система Главного управления лагерей сталинского времени. Ленин считал, что революцию в белых перчатках делать нельзя. Отсюда красный террор. Кстати, взятие заложников в те времена казалось не столь противоестественным явлением, как представляется нам сегодня. А лимиты на расстрелы, пожалуй, самое отвратительное, что могло быть, появились только при Сталине. Террор Гражданской войны и сталинский террор – феномены разных исторических эпох. Одно дело революционный (или контрреволюционный), по большей части спонтанный террор, и другое дело террор государственный (хотя сталинский террор пытался прикинуться революционным). Не стоит на Ленина лишнее вешать. Он не страшнее своей эпохи.

 

А какие образы Ленина и Сталина сегодня доминируют в массовом сознании, в исторической политике,  на ваш взгляд?

Массовое сознание исходит из того, что «если после, значит вследствие». Но так не бывает. К истории подобный образ мысли не имеет никакого отношения. Конечно, Ленин, как я уже говорил, давно превратился в миф. Для одних он черный, для других – белый, что определяется отношением к революции. Но историку приходится докапываться до того, что было на самом деле, какой был подлинный Ленин. Еще раз повторю, что «одномерного» Ленина не существовало, несмотря на то, что это был человек, перманентно устремленный к революции. Ленин, с одной стороны, фанатичный последователь Маркса, с другой стороны, – интуитивист, даже обладатель сверхполитической интуиции, с третьей– «социалистический» фантазер, технократ. Причем технократ наивный. Готов был шишками всю Россию отопить, на тракторах электрических пахать и тому подобное, вплоть до деревянного нефтепровода – разные были заморочки. В этом смысле он был футуристом. Порой это напоминало «футуризм отчаяния».

Большевиков, кстати, сравнивали с художниками-футуристами….

Да, хотя сам Ленин футуристов не терпел. Он считал, что все, что касается революции, решает его партия, а не какие-то поэты с художниками, не их это дело. К тому же, он оставался человеком классического образования. Он любил не только Пушкина, но и Тютчева и даже Надсона. Он в чем-то оставался человеком XIX в. Интересно, когда он находился в Польше, в нем до такой степени взыграла эмигрантская ностальгия, что он, как писала Надежда Константиновна, стал «националистом»: не желал ходить на выставки польских художников, хотел «русской»живописи.  

В любом случае Ленин был продуктом своего времени, выдающимся продуктом, как со знаком плюс, так со знаком минус. Но расставлять эти знаки – не дело историков. Как профессионал, я должен разобраться, что было на самом деле. А то, что мне нравится или не нравится в прошлом, не имеет отношения к истории, как к науке. У нас по-другому: я противник революции, значит вправе приписать Ленину любые грехи. Это не профессионально. Ленина нужно соотносить с его историческим временем, изучать в разных его ипостасях. Как теоретик он, на мой взгляд, ограничен и мелковат, а вот как интуитивист и революционный импровизатор – нечто иное.

Беседовал В.Б. Аксенов 

642

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь