Штефан Бергер: Агонистическая память открыта для бесконечного диалога в бахтинианском смысле


Штефан Бергер, директор Института социальных движений Рурского университета (Бохум, Германия), Заведующий кафедрой истории Рурского фонда, профессор социальной истории Рурского университета, почетный профессор Кардиффского университета (Великобритания). Его главные книги:

The British Labour Party and the German Social Democrats, 1900 - 1931. A Comparison, Oxford University Press, 1994, 302 pp.; reprinted 2002; translated as: Ungleiche Genossen? Die britische Labour Party und die deutsche SPD bis 1931, J.W.H. Dietz Publishers, 1997, 308 pp.

The Search for Normality. National Identity and Historical Consciousness in Germany Since 1800, Berghahn Books, 1997, 307 pp.; 2nd edn with new preface: '"The Search for Normality" Six Years Later: History Writing and National Identity in Germany at the Beginning of the 21st Century', 2003, xxvi +308 pp.

Social Democracy and the Working-Class in Nineteenth and Twentieth-Century Germany, Longman, 2000, 287 pp.

Inventing the Nation: Germany, Edward Arnold, 2004, 274 pp.

Friendly Enemies: British-GDR Relations, 1949 – 1990, co-authored with Norman LaPorte. Berghahn Books 2010, 386 pp.

The Past as History: National Identity and Historical Consciousness in Modern Europe, single-authored with Christoph Conrad, Palgrave MacMillan, 2015, 570 pp.

 

Публикации в интернете

Academia.edu: https://rub.academia.edu/StefanBerger

На сайте Рурского университета: http://www.isb.ruhr-uni-bochum.de/mitarbeiter/berger/index.html.de

Беседовал С.Е. Эрлих

 

 

 

  1. Ваша научная карьера началась в традиционной для историков сфере сравнительных исследований. Почему вы перешли к исследованиям в междисциплинарной области национальной идентичности и памяти.

 

Я обратился к сравнительной истории в то время, когда о ней больше говорили, чем реально занимались. Хорошо известно, что Марк Блок еще в 1928 году призывал уделять больше внимания сравнительной истории, но долгое время после этого наша профессия страдала от «методологического национализма», который на мой взгляд до сих пор не преодолен. Я считаю, что сегодня главные задачи  исторических исследований состоят в сочетании транснациональной и  сравнительной перспектив, а также, если говорить о тех направлениях, которыми я занимался в последнее время, в приближении к глобальной перспективе в исследованиях социальных движений[1], историографии[2], деиндустриализации[3], рабочего движения[4] и памяти[5]. Я только что переработал свою статью о сравнительной и транснациональной истории для третьего издания (выйдет в 2020 году) сборника ‘Writing History: Theory and Practice’ (Писать историю: теория и практика), редакторами которого вместе со мной выступают Кевин Пассмор (Kevin Passmore) и Хейко Фельднер (Heiko Feldner). В ней я подчеркиваю трудности и возможности сравнительного и транснационального подходов к историописанию, к которым я до сих пор привержен.

 

К национальной идентичности и памяти я пришел через изучение историографии, когда с нарастающим вниманием следил за тем как, после объединения Германии в 1990 году, менялись господствующие исторические нарративы. Я был так заинтригован этим процессом, что решил написать книгу на эту тему: ‘The Search for Normality: National Identity and Historical Consciousness in Germany since 1800’ (Поиск нормальности: Национальная идентичность и историческое сознание в Германии после 1800 года), 2nd edn, Oxford: Berghahn Books, 2003. С тех пор я занимаюсь немецкой национальной идентичностью и памятью. Особое внимание этим темам я уделил в книге ‘Inventing Germany’ (Изобретая Германию), Edward Arnold, 2005. Потом я вновь вспомнил о транснациональной и сравнительной истории и заинтересовался тем как связи между историописанием и национальной идентичностью работают за пределами Германии.

 

  1. В вашей основополагающей книге “The Past as History: National Identity and Historical Consciousness in Modern Europe” (Прошлое как история: Национальная идентичность и историческое сознание в современной Европе), Palgrave Macmillan, 2014, вы убедительно демонстрируете, что историки XIX и XX веков сыграли важную роль в формировании идеологической рамки нации-государства, путем обоснования «наших исторических прав» на территории, временно оккупированные нашими «вечными врагами». По этой причине историки, наравне с другими, несут ответственность за развязывание двух мировых войн и ужасных геноцидов прошлого века. Для меня было откровением узнать из вашей книги, что истоки нынешнего вездесущего националистического поворота начинаются в историографии 1980-х, в то время когда многие из нас верили, что крах коммунистических режимов открывает путь к либеральному глобальному человечеству. Это означает, что историческая корпорация несет часть ответственности за опасный националистический тренд XXI века. В этом контексте ваш аргумент, что процесс профессионализации исторического сообщества в XIX и XX веках сопровождался ростом национализма в его рядах, не может не удивлять, поскольку декларируемая этика исторической профессии не предусматривает вовлечения в любые виды пропаганды, наша цель – установление того «как это было на самом деле». Как вы объясняете этот парадокс?

Книга, о которой вы говорите стала результатом проекта Европейского научного фонда, в котором участвовало более 250 исследователей из 29 европейских стран. Я занимался им с 2003 по 2015 год и эта книга появилась как попытка синтезировать результаты этого проекта. Одно из утверждений, которое я стремился обосновать в этой книге, состоит в том, что профессионализация была средством утверждения исторической корпорации в качестве единственной институции, имеющей право судить о прошлом. Именно в этом качестве историки стали важны для сил, борющихся за политическую власть, и история нашей науки показывает, что историки не стеснялись участвовать в продвижении различных политических целей, среди которых национализм играл первостепенную роль. «Благородный идеал» объективности всегда был в некоторой степени подчинен идеологии, поскольку процессу историописания всегда  предшествует создание нарратива, который формирует рамку для конкретных историй и вбирает в себя нормативные политические выборы. Это, разумеется, не означает, что историки должны отказаться от профессионального подхода. Он остается основанием нашей профессии и если мы его отбросим, то откроется шлюз для намеренных фальсификаций прошлого. В тоже время мы должны осознавать, что даже высочайший профессионализм не способен защитить нас от наших собственных нормативных политических выборов.   

 

Это обстоятельство сближает историю и память. Я разделяю точку зрения моего доброго приятеля Вульфа Канштейнера (Wulf Kansteiner), согласно которой историки скорее должны рассматриваться в качестве влиятельной группы авторов, которые играют заметную роль в формировании памяти любого отдельно взятого общества. Различие между историей и памятью, заявленное Морисом Хальбваксом и поддержанное Пьером Нора и до сих присущее многим исследованиям памяти, на мой взгляд, является несостоятельным.

 

  1. Принято считать, что общая память и идентичность являются обязательными предпосылками для существования нации-государства и других больших групп, потому что люди способны жертвовать собой в военное время и при других чрезвычайных ситуация только если им присуще иррациональное священное чувство общности. В вышеупомянутой книге вы, вопреки этому представлению, доказываете, что нация-государство не нуждается в коллективной идентичности так как групповая солидарность «имеет рациональное ядро». Аргумент «либеральных националистов» о необходимости национальной идентичности вы формулируете в виде риторического вопроса: «Почему кто-либо должен платить налоги, идти на войну и т.д. <…> если понятия коллективной идентичности не существует?» Отвечая им, вы исключаете необходимость «идти на войну» из списка «обязанностей во имя общества», сводя их к единственной обязанности «платить налоги». Вы на самом деле считаете, что в современных международных отношениях войны невозможны или может вы считаете, что военное самопожертвование также имеет «рациональное ядро»?

 

Я постоянно предостерегаю, от недооценки национализма и потребности людей в обособленной от других национальных групп коллективной идентичности. Это не «естественная» потребность, но ее постоянно успешно используют в специфических целях политической мобилизации. В наш глобальный и транснациональный век многие комментаторы недооценивают силу нации, национальной идентичности и национализма. Поскольку эта сила побуждает людей идти на войну, участвовать в этнических чистках и геноцидах, нам, с моей точки зрения, необходимо прийти к таким формам коллективной идентичности, включая национальную идентичность, которые обладают большей «саморефлексией» и «игровой» составляющей, что позволяло бы людям, говоря другими словами, «видеть насквозь» любые попытки использовать эти идентичности в политических целях. Та же задача стоит перед профессиональными историками, которые занимаются производством национальных господствующих нарративов и рассказывают о памяти. 

 

  1. Вы являетесь одним из лидеров нового «агонистического» подхода к политике памяти. Вы утверждаете, что «агонистические формы памяти обладают большими возможностями для решающей победы над политикой памяти крайне правых, чем космополитическая память». Вы описываете «агонистическую память» как посредника между крайностями национальной антагонистической памяти и транснациональной космополитической памяти. Эти три типа памяти соотносятся как «идеальные типы в веберианском смысле». Могли бы вы представить агонистическую память в сравнении с двумя другими «идеальными типами»: 1) каковы специфические характеристики агонистической памяти; 2) какие ее черты сходны с антагонистической памятью; 3) какие – близки с космополитической памятью?

 

В 2016-2019 годах я возглавлял проект «Озабоченность по поводу воспоминания и социальной сплоченности в современной Европе» (Unsettling Remembrance and Social Cohesion in Contemporary Europe, UNREST), который осуществлялся в рамках проекта Горизонт 2020 (Horizon 2020). В ходе этого проекта я тесно сотрудничал с Анной Ченто-Булл (Anna Cento Bull) и Хансом Лауге-Хансеном (Hans Lauge Hansen), которые в 2016 году опубликовали основополагающую статью об агонистической памяти в журнале Memory Studies (Исследования памяти). Она стала исходной точкой для теоретического рассмотрения режимов современной памяти в отношении к войнам (о проекте см.: www.unrest.eu). Смысловое ядро подхода Булл и Хансена образует дифференциация трех режимов памяти.

 

К первому относятся антагонистические формы, включающие националистическую память, которая отчетливо отделяет друзей от врагов и заинтересована исключительно в усилении идентичности «мы» посредством исключения из нее «других». Ей свойственны монологичность и ксенофобия, посредством которых чувство принадлежности формируется через разжигание страстей в отношении чужаков.

 

Второй тип – космополитическая память – также работает с бинарными оппозициями «добра» и «зла», которые в данном случае носят идеологический характер. Космополитическая память отождествляет себя с либеральной демократией и правами человека, поэтому ее «другие» - это все формы тоталитаризма. Она – в высшей мере саморефлексивна и диалогична, вплоть до многоголосия, но она прежде всего соотносит себя с памятью о жертвах и стремиться вызвать сильные чувства в отношении жертв насильственных конфликтов. Ее диалогичная природа ограничена стремлением установить межсубъектный консенсус, который приведет к завершению диалога. После достижения этой цели, те кто не присоединяться к консенсусу, не будут рассматриваться как сторона диалога.

 

Агонистическая память, напротив, открыта для бесконечного диалога в бахтинианском смысле, поскольку признает, что прения по теме дискурса памяти не могут быть прекращены. В ее рамках борьба памятей воспринимается как политическая борьба, поэтому она направлена на реполитизацию борьбы памятей, которую космополитическая память деполитизирует. Она работает со страстным чувством солидарности и ее нормативные политические симпатии относятся к левому политическому полю.

 

Эти три формы памяти не легко локализовать во времени. Хотя, можно сказать, что XIX и XX века были временем националистической памяти, близкой к антогонистическим формам памяти. Идея Хабермаса о совещательной демократии лежит в основе космополитической памяти, которая находит сильнейшую поддержку в политике памяти Европейского союза. Агонистическая память часто отстаивается лево-центристскими социальными движениями. При этом антагонистическая память все еще несомненно находится с нами, тогда как следы космополитических форм памяти могут быть прослежены вплоть до античности и средневековья и агонистическое посредничество также присутствует в далеком прошлом (см. шеститомную «Культурную историю памяти» (Cultural History of Memory), которую я редактировал вместе с Джеффри Оликом и которая будет опубликована издательством Блумсберри (Bloomsbury) в 2020 году. Результаты трехлетнего проекта UNREST также будут представлены в томе, включающем переосмысление теоретической модели Булл и Хансена 2016 года. Книга выйдет в 2020 году в издательстве Палгрэйв Макмиллан (Palgrave MacMillan) и в нее будут включены ссылки на многие публикации участников проекта по этой теме.

 

Как бы агонистическая память могла выглядеть применительно к памяти о войнах и национальных историях?[6] Прежде всего, агонистическая память уходит от моральных противопоставлений в той мере в какой они препятствуют попыткам рассмотрения конфликтов и актов насилия в историческом и социальном контекстах. Радикальный историзм, ведущий к более глубокому пониманию прошлого, предпочитается простым моральным суждениям о прошлом. Более радикальная мультиперспективность позволила бы представить и обсудить различные взгляды на господствующий национальный нарратив, память о войнах и насильственные конфликты. В действительности все существующие позиции включаются в агонистические дискурсы, если они принимают правила игры: демократическую рамку дискуссии и признание легитимности других участников дискуссии и их позиций. Границы легитимности внутри агонистического дискурса памяти являются пористыми, но тем не менее они существуют. Так должно быть прояснено, что не все позиции памяти приемлемы в рамках агонистической демократии, не только потому, что они достойны морального порицания, но также по той причине, что они откровенно фальсифицируют методы исторического исследования, включая критику источников. Отрицание Холокоста и, в более общем виде, отрицание геноцидов, неуважительное отношение к памяти жертв войны и насилия XX века являются теми позициями, которые агонистическая память также будет исключать, не вступая ни в какие дебаты.

 

Подобно антагонистической и космополитической формам агонистистическая память также носит ярко выраженный эмоциональный (passionate) характер, но не в отношении «своих» или «жертв», а применительно к формам социальной солидарности. Другими словами, концепция агонистической памяти озабочена тем же, что и демократические левые, которые ищут способы укрепить социальную сплоченность и социальную справедливость, а также предоставить больше демократии и власти гражданам демократически учрежденных обществ. В этом смысле агонистическая память обладает нормативной политической рамкой и привержена левому крылу политики, несовместимым с господствующим внутри Европейского союза неолиберализмом и с поднимающимися правыми популистскими движениями, которые бросают вызов власти ЕС. Агонистическая память стремится усилить политику левых, которые убеждены в необходимости очередного встраивания (re-embed) капитализма в то, что в терминах Поланьи понимается как новый момент мировой экономики, и которые убеждены в необходимости демократизации всех сфер жизни - от повседневной гендерной политики до политики Европейского союза на самом высоком уровне[7].

 

Агонизм может применяться не только к национализму и войне. В настоящий момент я работаю над памятью о деиндустриализации со сравнительной и транснациональной точек зрения. Я и здесь использую концепт агонистической памяти, чтобы выйти за пределы антагонистической и космополитической памятей, которые воспроизводятся в нарративах деиндустриализации. Вместе с коллегами я опубликовал в 2019 году специальный выпуск североамериканского журнала «Труд: Исследования по истории рабочего класса» (Labor: Studies in Working-Class History), в котором мы исследуем ряд из этих вопросов.

 

  1. По вашему мнению агонистическая память «глубоко диалогична и стремится вовлечь политического соперника в споры и дебаты в демократических рамках и достичь превосходства посредством более убедительной аргументации». Это означает, что «судьей» данного «агона» выступает публика. Это выглядит реалистичным если мы имеем дело с внутринациональными спорами. Можно представить как «в прекрасной России будущего» в результате агонистического соревнования возникнет общественный консенсус по поводу того, что сталинский режим совершил страшные преступления против человечности, главной жертвой которых стал русский народ. Но я не в состоянии представить как возможно разрешить международные конфликты памяти, когда «судящая публика» разделена на патриотов «своих» наций-государств. Например, когда речь идет о причинах развязывания Второй мировой войны. Я уверен, что после такого «агона» многие русские укрепятся в уверенности, что именно Великобритания и Франция являются главными виновниками Второй мировой войны по причине их предательства Чехословакии в 1938 году, которое подстрекало Гитлера к развязыванию войны на уничтожение против СССР. Тогда как пакт Молотова-Риббентропа явился вынужденной мерой с целью получить отсрочку начала войны. Европейские оппоненты русских также не готовы изменить свою позицию, согласно которой Мюнхенский договор 1938 года был незначительной политической ошибкой и реальными преступниками были только Гитлер и Сталин (http://www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-9-2019-0021_EN.html?fbclid=IwAR2NbJvqN2xSSlSlIKv0yAmDpYzCA2y9G5XXSeUaOLxHxRqzGfnGLkFzkOA). Может мой пример не совсем уместен так как современная Россия является псевдодемократией. К сожалению медиа-дебаты последних десятилетий показывают, что и в британском, и во французском общественном мнении не заметно существенных изменений. Их парламенты все еще не извинились за свое постыдное поведение в отношении Чехословакии в 1938 году. На мой взгляд, для того чтобы изменить нынешнюю тупиковую ситуацию мы должны выйти за рамки нации-государства и двигаться в направлении транснациональной космополитической памяти. Я предполагаю, что вы считаете по-иному. Могли бы вы привести примеры, когда международные конфликты памяти между реальными демократиями были разрешены агонистическим путем?  

 

Здесь упаковано много вопросов. Для начала я должен сказать, что полномасштабный агонизм и развитые культуры агонистической памяти осуществимы только в рамках демократии, в которых политические оппоненты воспринимаю друг друга в качестве равных соперников, в которых поддерживается правление закона, в которых охраняются права человека и права меньшинств и в которых существует разделение законодательной, исполнительной и судебной властей. Я не считаю, что Россия относится к странам, где созданы эти условия. Тем не менее, агонистическое посредничество возможно и в России, и в других странах с недостатком демократии.

 

По поводу вопроса об ответственности за начало Второй мировой войны, агонистическое посредничество в России могло бы состоять в более конкретном и настоятельном напоминании русским о преступлениях сталинизма и об его ответственности за начало Второй мировой войны по причине подписания пакта между Гитлером и Сталином, поскольку эта позиция, если я понимаю правильно, не является сегодня преобладающей в ходе внутрироссийских дебатов. Агонистическое посредничество в Великобритании и Франции могло бы состоять в подчеркивании их роли в предательстве Чехословакии в Мюнхене. Эта позиция слишком часто занимает маргинальное место в ходе дебатов на Западе. Я чрезвычайно критически отношусь к преобладанию «тоталитарной» рамки памяти в том виде как она представлена в Доме европейской истории в Брюсселе, потому что я считаю, что она является продолжением антикоммунистических и в конечном счете антирусских рефлексов, присущих Западу в XXI веке.

 

В связи с этим давайте рассмотрим как война представлена в Доме европейской истории в Брюсселе[8]. Можно ожидать найти здесь разновидность космополитической памяти, против которой направлен агонизм. Идея этого музея впервые была выдвинута тогдашним председателем Европейского парламента Хансом-Гертом Пёттерингом (Hans-Gerd Pöttering)[9]. Он был тесно связан с европейскими политиками, старавшимися подкрепить европейский проект инструментами культуры[10]. Заявление по поводу предназначения музея включало задачу создать «место где бы совместно культивировались память об европейской истории и усилия, направленные на европейское объединение». На этом основании экспертная комиссия разработала в 2008 году концепцию, которая была бы способна продвигать исторический диалог, ведущий к «общему взгляду на прошлое, настоящее и будущее Европы»[11]. Музей, как надеялись многие из его создателей, должен был внести вклад в формирование общеевропейских компонентов национальных памятей[12]. Таким образом этот музейный проект является неотъемлемой частью нарастающих попыток создать «нарратив европейской интеграции»[13]. Однако, проект упустил важный шанс сделать это, так как не удалось вызвать заметные дебаты вокруг европейской истории и европейской идентичности, а также их репрезентаций в музее. В ходе создания музея во все еще в значительной мере национализированной публичной сфере Европы возник лишь незначительный исторический диалог. Подготовка экспозиции велась в Брюсселе четыре года. В работу была вовлечена команда профессионалов высочайшего уровня, включая музейных кураторов, которые получили множество советов от других исторических музеев. Важность участия профессиональных историков в деятельности этого и других музеев напоминает о том, что Элазар Баркан (Elazar Barkan) именует «продолжающимся воздействием» истории на политику[14]. Таким образом создание музея проходило прежде всего в процессе внутреннего диалога. Хотя была предпринята попытка привлечь профессионалов из-за пределов небольшой команды кураторов, но в отношениях с широкой публикой создание музея было в высшей мере не диалогичным[15]. Каково тогда послание и представление Европы, которое сейчас демонстрируется в бывшем здании зубной клиники, располагавшейся по соседству с Европейским парламентом, т.е. в месте боли и страдания, которое тем не менее может быть устроено как место освобождения от страданий и боли? [photo of the House of European History]

 

Посетители музея прежде всего сталкиваются с древними мифами об Европе и их интерпретациями на протяжении сменяющихся эпох. Европа здесь представлена как древняя и неуклонная идея европейской истории. Повествование следует образцам господствующего национального исторического нарратива XIX века, который неизменно подчеркивает глубокие корни нации, уходящие в незапамятные времена[16]. Представление Европы через географические карты наглядно свидетельствует, что европейские границы были текучими и в разные времена европейской истории определялись по-разному.  Цель этого раздела экспозиции вызвать у посетителей размышления о современных границах Европы и о том как они соотносятся с конструированием европейских границ в прошлом. Этот элемент выставки не является агонистическим так как упускается возможность связать различные географические концептуализации европейских границ с конфликтами и притязаниями на гегемонию различных центров власти в разные эпохи. После столкновения с картами посетителю представляется своего рода черный ящик. В нем содержатся явления, которые, сосуществуя бок о бок, отражают разные стороны европейской истории.  [‘black box’ in the House of European History]

Они имеют «хорошие» и «плохие» стороны и представлены таким образом, что одни и те же феномены могут обладать и «плохой» и «хорошей» составляющими. Среди этих феноменов выделяются древнегреческая философия, христианская религия, колониализм, рабство, Французская революция, рабочее движение и возникновение европейской публичной сферы. Это впечатляющее изображение фрагментированного характера европейского прошлого и попытка придать смысл этим феноменам прошлого. Это также попытка создать чувство солидарности на основе прошлого и в тоже время воодушевить посетителя на осмысление того сколь различаются элементы, используемые для создания культурных идентичностей, которые описываются в качестве европейских. Многие из этих элементов относятся к абстрактным ценностям, которые передаются через моральные позиции, что придает черному ящику преимущественно космополитический характер. Главное стремление устроителей вводной секции музея, видимо, заключается в стремлении впечатлить зрителя путем чувственного установления границ Европы через мифы, географию, историю и ценности/идеи.

 

Посетитель неуклонно взбирается на несколько этажей вверх, чтобы совершить пробег по европейской истории эпохи Модерна, начиная со второй половины XVIII века и далее до наших дней. Конфликты и войны играют ключевую роль в развитии истории Европы. Заметное внимание уделено революциям конца XVIII и XIX веков, показаны конфликты социальных классов в ходе развития индустриального капитализма, колониальные войны и колониальное насилие также упоминаются. Во всех секциях, посвященных войнам, музей подчеркивает страдания жертв, включая рабов и население колоний. Тем самым отстаиваются космополитические формы памяти. Космополитизм также доминирует в обстоятельном представлении двух мировых войн и Холокоста. Внимание к мировым войнам объясняется тем, что они часто формируют ядро интенсивной национальной (националистической) памяти, которая все еще является чрезвычайно антагонистической и тем самым затрудняет формирование общеевропейского нарратива мировых войн[17]. В экспозиции, посвященной Первой мировой войне, подчеркивается страдание мирного населения.  Изображение Холокоста полностью согласуется с давним стремлением сделать из него негативный «якорь» европейской идентичности.[18] Акцент на страданиях и жертвах связан с мощным дискурсом прав человека, который возник в конце Второй мировой войны и стал питательной основой для строительства Европейского союза в западной части континента.

 

Последующий период от Холодной войны до наших дней представлен тематическими блоками, которые противопоставляют развитие коммунистической Восточной Европы развитию Западной Европы. Все это сопровождается нарративом развития Европейского союза, который изображается как источник мира, процветания и стабильности в Западной Европе. Представляя период после падения коммунизма, музей подчеркивает сколь благословенно было расширение Европейского союза на восток, вновь объединившее континент. Дискуссия о процессах послевоенной европейской интеграции не лишена демонстрации проблем и кризисных моментов европейского проекта, но посетитель покидает этот раздел музейной экспозиции без убежденности в моральной правоте европейского проекта.  В целом музей рассказывает историю, основанную на прогрессе универсальных ценностей, используя при этом сильный моральный компас, который делит события на хорошие и плохие (к последним относятся прежде всего Гитлер и Сталин). Фокус на жертвах европейской истории смешивается с оптимистичной оценкой исторической цезуры, произведенной образованием Европейского союза. Космополитическая перспектива полностью господствует в Доме европейской истории. Это соответствует нашей оценке, что Европейский союз сегодня прежде всего продвигает космополитические формы памяти. Музей поощряет диалог с прошлым, в котором насильственная история войн и геноцидов противопоставлена многообещающему европейскому миру, стабильности и модерности. Эта универсалистская перспектива будущего монологична в своей сути. Раз за разом она уклоняется от представления разнообразия вариантов представления «прошедшего будущего» (futures past), т.е. как в прошлом воображали будущее, и их связи с  нынешними европейскими проектами[19]. Она также уклоняется от прямого изображения конфликтов между различными европейскими нациями-государствами, которые все еще сказываются на современных внутри европейских противоречиях. И еще она уклоняется от вопроса, кто считался «другим» в концепциях Европы в разные моменты прошлого.  Отрицание важности «другого» для культурной идентичности Европы – это еще один признак космополитизма. Конфликты представляются в музее уже «обезопашеными» (made safe) в прошлом и их принадлежность прошлому (pastness) доказана процессами европейской интеграции[20].

 

Чтобы приступить к полноценному транснациональному диалогу между Россией и Западом необходимо перенести агонистическое национальное посредничество на транснациональную сцену и искать агонистические нарративы, которые способны дестабилизировать господствующие рамки памяти как в России, так и на Западе. Но, разумеется, нынешний политический климат чрезвычайно неблагоприятен для этого.

 

  1. Вы отмечаете, что антагонистические формы политики создают эффективную солидарность внутри нации-государства, используя «конструкцию культурной идентичности “мы против них”», где хорошие «мы» находятся в оппозиции к «ним», «другим», «чужакам» и даже «врагам». Враги бывают внешние и внутренние, но внешнее измерение преобладает, потому что внутренние враги – это не самостоятельные сущности, а «пятая колонна» внешних врагов. Поэтому конструирование воображаемого сообщества «они», являющихся нашими потенциальными противниками, предусматривает, что границы между «нами» и «ими» располагаются прежде всего в географическом пространстве, вне территории нашей нации-государства. Вы ссылаетесь на Шанталь Муфф (Chantal Mouffe), которая доказывает, что транснациональный космополитизм не способен успешно противостоять памяти крайне правых, потому что он «попросту игнорирует тот факт, что идентичность нуждается в “другом”». Эта проблема действительно присуща различным подходам транснациональной памяти, но это не означает, что эффективные решения в этой ситуации отсутствуют. Оппоненты транснациональной памяти риторически вопрошают: «Нельзя вообразить “мы” без “другого”. Если все человечество “мы”, то кто тогда “другой”, может пингвины?» В данном случае националисты почему-то не обращают внимание на тот факт, что образы «мы» и «они» – это ментальные конструкции. Почему надо считать, что «другой» может быть воображен только в географическом или социальном пространстве? Я считаю, что возможно сконструировать общности «мы» и «они» транснациональной памяти одновременно и в пространственном и временном измерениях. Нынешнее транснациональное сообщество «мы» включает большинство наших современников и всех жертв прошлого. Например, мы должны испытывать одинаковое сочувствие еврейским и немецким детям, женщинам и старикам, погибшим во время Второй мировой войны. Я считаю, что в глобальное сообщество «мы» также должны быть добавлены герои мировой культуры. В отличие от политиков, которые обычно стараются разделить народы, деятельность великих деятелей искусства, писателей и ученых образует глобальное наследие. Гете, Шекспир, Достоевский – наши! Они всегда объединяли человечество. Сообщество «они» в этом случае включает современных фашистов и крайне-правых политиков, разжигающих вражду между народами, а, также, преступников прошлого. Это только предварительный набросок. Что вы думаете о перспективах этого направления памяти и конструирования идентичности?

 

 

Я не могу не испытывать огромнейших симпатий к сообществам транснациональной памяти, которое вы обозначили. Они на самом деле всегда существовали, достаточно вспомнить Эразма Роттердамского и его дружеский круг гуманистов по всей Европе, которые также сотворили сообщество общей памяти.

 

Но давайте отметим, что очень часто главную роль в политических дебатах играют отнюдь не зарубежные «другие». Мы не должны недооценивать до какой степени все еще «национализированы» дебаты памяти и в этих национальных дебатах «мы» и «они» локализованы внутри одной и той же нации. Политические конфликты между правыми и левыми периодически превращаются в конфликты памяти. Известно, что Бисмарк исключал социалистов как «людей без отечества» из германского дискурса памяти. Это было сделано по политическим причинам, чтобы изолировать внутренних «других». Другой пример того же рода инспирированная тем же Бисмарком борьба против католиков (Kulturkampf). Борьба неолиберализма против послевоенной политики так называемой социал-демократизации тоже была, начиная с 1970-х годов (тэтчеризм в Великобритании, рейганомика в США) и позже, войной памяти против «внутренних других». Поэтому, по моему мнению, агонистическая память должна стать ресурсом для левых в противостоянии неолиберальной гегемонии в современной Европе и работать в направлении встроенной формы капитализма в терминах Карла Поланьи.

 

  1. Каковы ваши академические планы?

 

Я заканчиваю работу над книгой по истории современной, начиная с 1970-х годов, историографии, в которой доказываю, что различные теории, обычно ассоциируемые с нарративизмом, лингвистическим поворотом и постструктурализмом, привели к производству историй, которые в значительной мере рефлексируют по поводу требований производства идентичности через историописание и это эффективно подрывает саму связь между историописанием и формированием идентичности, которая установилась с конца XIX века. Книга выйдет в издательстве Кембриджского университета в следующем году и я надеюсь, что она будет служить как введением в недавние тренды историографии так и рассказом об отношениях между историописанием и формированием идентичности.

 

После этого я собираюсь уделить больше внимания истории деиндустриализации в сравнительной и транснациональной перспективах. Последние восемь лет я пребываю в Рурском регионе, где столкнулся с тем огромным политическим, социальным, культурным и экономическим воздействием деиндустриализаци на память и идентичность. Сравнение этот опыта с опытом деиндустриализации в других странах представляется мне важным занятием, поскольку в подобных регионах мы также видим рост ксенофобии и популярности националистически настроенных правых и именно в этих регионах агонистическое посредничество представляется особенно необходимым. Тщательное исследование того, как эти регионы развивались и как они пришли к нынешнему положению, а также какие разнообразные образы будущего воображают их жители, представляется мне одной из предпосылок для агонистического посредничества.

 

Спасибо за интервью!

 

 

[1] Stefan Berger and Holger Nehring (eds), Social Movements in Global Historical Perspectives, Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2017.

[2]  Stefan Berger (ed.), The Engaged Historian, Oxford: Berghahn Books, 2020.

[3] Stefan Berger (ed.), Constructing Industrial Pasts, Oxford: Berghahn Books, 2020.

[4] Stefan Berger, Ludger Pries and Manfred Wannoeffel (eds), The Palgrave Handbook of Workers’ Participation at Plant Level, Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2019.

[5] Stefan Berger, Sean Scalmer and Christian Wicke (eds), Social Movements and Memory, London: Routledge, 2020 (forthcoming).

[6] Hans Lauge Hansen, Anna Cento Bull, Wulf Kansteiner and Nina Parish, ‘War Museums as Agonistic Spaces: Possibilities, Opportunities and Constraints’,  International Journal of Heritage Studies 25:6 (10/9/2018).

[7] Stefan Berger ‘National Historical Master Narratives and War Museums’, in: Thomas Maissen and Niels F. May (eds), New Nationalism in Historical Writing since the End of the Cold War, London: Routledge, 2020, forthcoming

[8] https://historia-europa.ep.eu/en [accessed 21 Nov. 2017]

[9] ‘EP Bureau decides to set up a “House of European History”’, Press Release, Directorate for the Media, 20081216IPR44855.

[10] См. по поводу культурного поворота политики ЕС, начиная с 1980-х годов: Chris Shore, Building Europe: the Cultural Politics of European Integration, London: Psychology Press, 2000; Yudhishthir Raj Isar, ‘Culture in EU External Relations: an Idea whose Time has Come?’, in: International Journal of Cultural Policy 21:4 (2015), pp. 494 – 508.

[11] Committee of Experts, Conceptual Basis for a House of European History, Brussels 2008, p. 5, see http://europarl.europa.eu/meetdocs/2004-2009/documents/dv/745/745721/_en.pdf [accessed 24 Nov. 2017].

[12] Обобщающее исследование по поводу влияния европейской интеграции на национальные памяти см.: Aline Sierp, History, Memory and Trans-European Identity: Unifying Divisions, London: Routledge, 2014.

[13] Wolfram Kaiser and Richard McMahon, ‘Narrating European Integration: Transnational Actors and Stories’, in: National Identities 19:2 (2017), pp. 149 – 160.

[14] См. также: Stefan Berger, ‘Historical Writing and Civic Engagement: a Symbiotic Relationship’, in: Stefan Berger (ed.), The Engaged Historian: Perspectives on the Intersections of Politics, Activism and the Historical Profession, Oxford: Berghahn Books, 2020, pp. 1 – 32.

[15] Wolfram Kaiser, ‘Limits of Cultural Engineering: Actors and Narratives in the European Parliament’s House of European History Project’. JCMS: Journal of Common Market Studies, 3 (2016), pp.  1-17; Wolfram Kaiser, Stefan Krankenhagen and Kerstin Poehls (eds), Exhibiting Europe in Museums: Transnational Networks, Collections, Narratives and Representations, Oxford: Berghahn Books, 2014.

[16] Stefan Berger with Christoph Conrad, The Past as History. National Identity and Historical Consciousness in Modern Europe, Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2015.

[17] M. J. Prutsch, European historical memory: Policies, challenges and perspectives. [2013] Available at http://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/note/join/2013/513977/IPOL-CULT_NT(2013)513977_EN.pdf [accessed 22 Nov. 2017]

[18] Stefan Berger, ‘History and Forms of Collective Identity in Europe: Why Europe Cannot and Should Not be Built on History‘, in: Laura Rorato and Anna Saunders (eds), The Essence and the Margin. National Identities and Collective Memories in Contemporary European Culture, Amsterdam:Rodopi, 2009, pp. 21 – 36, especially p. 31.

[19] Концепт «прошедшего будущего» был развит Райнхартом Козеллеком. См.: Reinhart Koselleck, Futures Past: On the Semantics of Historical Time, New York: Columbia University Press, 2004, and in Koselleck’s wake by Lucian Hölscher, Die Entdeckung der Zukunft, Frankfurt: Fischer, 1999. На мой взгляд это чрезвычайно полезный концепт для развития режимов агонистической памяти так как он препятствует легкому использованию бинарных оппозиций и телеологии, которые часто лежат в основе режимов космополитической памяти.

[20] Stefan Berger, ‘Is the Memory of War in Contemporary Europe Enhancing Historical Dialogue?’, in: Elazar Barkan, Constantin Goschler and Jim Waller (eds), Historical Dialogue and the Prevention of Mass Atrocities, London: Routledge, 2020, forthcoming.

299

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь