Новикова М.В. Историческая политика Г. Коля и М.С. Горбачева: «Спор историков» и восполнение «белых пятен»

 

 

При цитировании ссылаться на печатную версию журнала: Новинкова М. В. Историческая политика Г. Коля и М.С. Горбачева: «спор историков» и восполнение «белых пятен». // Историческая Экспертиза. 2020, №1 (22). С. 157-178.

Новикова Марина Валентиновна – кандидат исторических наук, начальник информационно-аналитического сектора администрации Нижнего Новгорода.

Е-mail: marina.novikova@mail.ru

 

Во второй половине 1980-х годов в ФРГ и Советском Союзе почти синхронно развернулись масштабные процессы по переосмыслению недавнего прошлого. В них были вовлечены как научные, так и широкие круги общественности. В статье рассматриваются два процесса, проходившие в двух странах накануне глобальных исторических потрясений: в СССР – на пороге его распада, в ФРГ – в преддверии объединения Германии. Что общего и что уникального было в каждой кампании, и каким образом они влияли друг на друга?

Еще с послевоенных лет в ФРГ говорили о: «преодолении прошлого» (1950-е), «обработке прошлого» (Т. Адорно, 1959), «политике относительно истории» (Эдгар Вольфрум), позже появилось понятие «культура памяти» (Петер Райхель, сер.1990-х), в 2000-е годы Х. Кёниг снова обращается к концептам «преодоление прошлого» и «политическое сознание»[1]. В современный российский исторический дискурс понятие «преодоление прошлого» ввел историк А.И. Борозняк[2].

Острые дискуссии по вопросам преодоления прошлого, развернувшиеся в ФРГ, вошли в историографию как «спор историков». К масштабному процессу переосмысления советского прошлого, реализованному в рамках политики гласности, применялись понятия – «восполнение «белых пятен» истории», «выбор исторического пути», «поиск исторической альтернативы».

Мы используем термин «историческая политика», вошедший в российский научный лексикон благодаря ситуации, сложившейся в ФРГ. В 1986 г. в ФРГ впервые было использовано новое понятие «историческая политика» - «в смысле возможности влияния исторических интерпретаций на политические дебаты»[3]. В современной историографии под «исторической политикой» понимают ситуацию, при которой властвующие элиты, используя принадлежащие государству ресурсы, продвигают определенную интерпретацию прошлого.

По мнению А. Миллера, который в нулевые годы актуализировал термин «историческая политика», необходимо разделять «политизацию истории, с одной стороны, как явление, существующее издавна и в той или иной степени неизбежное, и историческую политику как плод вполне сознательной и целенаправленной инженерии, - с другой»[4], то есть более агрессивное вторжение власти в трактовку исторических событий для решения политических задач. И то и другое, на наш взгляд, присутствовало в исторических ситуациях, сложившихся в двух странах во второй половине 1980-х годов.

 

Исторический контекст

ФРГ. В 1982 г. канцлером ФРГ был избран Г. Коль. По образованию историк, он с молодости считал, что «нельзя отказываться от истории, какой бы она не была», и по этой причине нельзя «преодолеть прошлое»[5]. В своей первой речи после избрания, произнесенной 13 октября 1982 г., Коль заявил, что «осознание германской истории подлежит обновлению»[6]

При канцлере Коле в общественно-политических кругах ФРГ вновь актуализировалась тема, что значит быть немцем, в чем суть немецкой нации. Новый кабинет хотел видеть Германию сильной страной, играющей ключевую роль в европейской политике, но этому «мешало» прошлое.

В ФРГ формировался запрос на такую картину немецкой истории, которая не была бы отягощена «нацистским прошлым». Так, например, лидер Христианско-социального союза Франц Йозеф Штраус говорил: вечное преодоление прошлого, длительное покаяние парализует народ, который «больше ничего не хочет слышать об Освенциме» и нужно «выйти наконец-то из тени Третьего рейха»[7].

  В 1983 г. на конгрессе историков, посвященном 50-й годовщине назначения Гитлера рейхсканцлером, философ и историк Герман Люббе говорил о важности «всеобщего замалчивания нацистского прошлого как гражданской обязанности». Иначе, по его словам, воинственный антифашизм 70-х, уже ставший благодатной почвой для становления леворадикального терроризма и деструктивного чувства вины, окончательно превратится в  главного врага Западной Германии. Советник Г. Коля Михаэль Штюрмер, также историк по образованию, именовал ФРГ «страной без истории». Поэтому цель была – ее вернуть. Одним из компонентов в кампании возвращения гордости за страну стал показанный в 1984 г. на немецком телевидении сериал Эдгара Рейца «Родина». История Германии была показана с патриотических позиций. Кроме 12 мрачных лет нацизма, было немало страниц в истории страны, которыми можно гордиться: дорогой сердцу традиционный жизненный уклад, семейные ценности. Сериал стал настолько популярным, что 13 его серий показывали в кинотеатрах.

Наиболее неоднозначным в плане экспериментов с переформатированием прошлого стал 1985 г., когда был сделан следующий шаг на пути примирения с бывшими противниками Германии в войнах. К этому времени весь мир уже облетела фотография взявшихся за руки канцлера ФРГ Гельмута Коля и президента Франции Франсуа Миттерана, во время церемонии в 1984 г., посвященной памяти жертв двух мировых войн, проходившей в Вердене. Этот жест стал символом примирения немецкого и французского народов после Первой мировой войны. Еще важнее для Гельмута Коля было теперь рубцевать более глубокие раны, нанесенные его страной в годы Второй мировой войны. Одним из таких шагов в направлении примирения, по его мнению, должно было стать совместное посещение им и президентом США Рональдом Рейганом кладбища солдат вермахта в Битсбурге, на котором были похоронены также и 47 солдат и офицеров СС. Этот шаг вызвал бурю негодования по всему миру. Немцы устраивали массовые манифестации в Дахау, а весь трехкилометровый путь от кладбища до Битбурга был заставлен полицейскими баррикадами[8]. Американские СМИ проводили опросы общественного мнения, зам. пресс-секретаря Белого дома Л. Спикс сообщил, что 6 из 10 американцев осудили американский вояж[9]. В Советском Союзе назвали посещение Битбурга «закономерным плодом популярных в Вашингтоне взглядов о необходимости нового антикоммунистического крестового похода»[10], «примирением палачей с жертвами на антикоммунистической основе»[11]. Писатель Генрих Бёлль, с горечью констатируя наметившуюся в ФРГ тенденцию «замалчивать вклад Советского Союза в освобождение Европы от фашизма», говорил, что Рональду Рейгану следовало бы побывать не на битбургском, а на Пискаревском кладбище в Ленинграде[12].

«И все-таки канцлер со свойственным ему упрямством настоял на церемонии “примирения” между ФРГ и США в Битбурге, – писал в перестроечных газетах советский германист А. Френкин. – Он позвонил Рейгану и уговорил его отбросить сомнения и принять участие в церемонии»[13]. От имени вермахта сопровождать канцлера и возлагать венок на кладбище выделили одного из бывших «асов» Геринга И. Штейнхоффа. Ссылаясь на одного из боннских биографов Коля, А. Френкин объясняет настоятельность в проведении этой церемонии канцлера ФРГ тем, что «он в особенности боялся гнева со стороны бывших немецких солдат и их родственников, если бы отказался от этого посещения»[14].

Еще одним важным событием, предшествовавшим «спору историков», стал скандал вокруг пьесы кинорежиссера и драматурга Райнера Вернера Фассбиндера «Мусор, город и смерть», премьера которой была запланирована на осень 1985 г. в театре Каммершпиле во Франкфурте-на- Майне. Общественность обвинила пьесу в открытом и агрессивном антисемитизме, премьере не дали состояться приехавшие в театр члены еврейской общины Франкфурта. Вот как описывает в своей автобиографии «Моя жизнь» этот эпизод Марсель Райх-Раницкий, ведущий немецкий публицист и литературный критик, бывший в это время сотрудником «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг»: «Я, сидевший в зрительном зале, был охвачен ужасом и ошеломлен, пребывал в беспомощности, как и большинство присутствующих — в основном критиков, репортеров и журналистов. В конце концов, я решился вмешаться, сколь ни малы были шансы уладить дело, поднялся на сцену и поговорил с председателем общины Игнацем Бубисом. Сказал, что члены общины добились своей цели, заняв сцену на несколько часов. Удалось воспрепятствовать показу спектакля, и в то же время было продемонстрировано новое еврейское самосознание. Теперь, на мой взгляд, пришло время освободить сцену, чтобы корреспонденты, приехавшие из многих городов, а также из-за границы, смогли посмотреть пьесу. Бубис ответил, что он и другие участники демонстрации, прежде всего пожилые люди, выжившие в концлагерях, связаны решением совета общины»[15]. Как заключает Райх-Раницкий, пьеса при отсутствии всякой литературной ценности оказалась «характерным для своего времени документом», свидетельствовавшим о существовании в ФРГ серьезной проблемы — отношения к евреям. «Тогда и возникло понятие “конец времени запрета”. Оно должно было означать, что пришло время говорить о евреях и их роли в этой стране открыто и откровенно — не связывая себя запретами»[16].

И еще одним событием, вероятно, самым значительным для общественного сознания в его оценках прошлого, стала знаменательная речь президента ФРГ Рихарда фон Вайцзеккера, произнесенная в бундестаге 8 мая 1985 г., в которой он обозначил свою позицию по отношению к этому дню, сказав о вине немцев перед миллионами жертв, о честной памяти: «Гитлер первым применил силу. Начало Второй мировой войны будет и впредь связано с именем Германии». Впервые политик такого уровня в ФРГ призывал к покаянию.

Речь Вайцзеккера была встречена эмоционально и противоречиво. Газета «Зюддойче цайтунг» писала, что речь президента, явившая немцам «мужество постижения правды», произвела на них «очищающее воздействие, равное катарсису». В то же время депутат бундестага от ХСС Лоренц Нигель (демонстративно – вместе с тридцатью другими депутатами фракции – покинувший парламентский зал при появлении на трибуне президента) назвал речь Вайцзеккера «новой несправедливостью», продолжением «психических травм немецкого народа»[17].

Вот на этом фоне, раздираемом противоречиями, и разгорелся «спор историков».

СССР. Особенностью исторической политики М.С. Горбачева стала кампания по восполнению «белых пятен» истории, развернувшаяся в рамках политики гласности. Контуры исторической политики, так же, как и соответствующая инфраструктура пространства памяти, начали формироваться в 1986 г. В докладах М.С. Горбачева, А.Н. Яковлева на встречах с профессиональным историческим сообществом, с творческой интеллигенцией, руководителями средств массовой информации, в Постановлении ЦК КПСС «О журнале “Коммунист”» зафиксированы установки на изменение работы с прошлым, актуализацию определенных исторических периодов, плюрализм в методологических подходах.

В 1986 г. были определены основные акторы в пространстве памяти. Ими стали: во-первых, творческая интеллигенция. Первыми острые проблемы подняли писатели, когда было прекращено «молчание памяти» и из письменных столов достали произведения, созданные в период от «оттепели» до Перестройки. Кинематографисты, в первую очередь фильмом «Покаяние», определили лейтмотив в работе с прошлым.

Следующий важный актор - профессиональные историки, которым был дан социальный заказ на создание нового нарратива советской истории. В докладе, прозвучавшем 21 октября 1986 года на Общем собрании АН СССР, академик С.Л. Тихвинский говорил: «Советские историки с партийной принципиальностью обязаны подойти к выполнению этого социального заказа»[18]. Очерчивая круг тем, в которых предстояло разобраться профессиональному сообществу, ученый отметил, что есть «много спорных вопросов и в оценках отдельных этапов Великой Отечественной войны и тут историкам предстоит большая работа». Социальный заказ предусматривал создание привилегированных условий для ряда ученых, у них появилась возможность работать с закрытыми ранее архивами. Так, Е. А. Котеленец рассказывает, как историки Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов, работавшие в Академии наук, перешли работать в ИМЛ, «прельщенные заманчивыми предложениями о доступе к закрытым архивам партии»[19]

Ведущим актором становились СМИ. Для этого в кратчайшие сроки во главе тех изданий, которые должны были встать в авангарде перестроечных процессов, были назначены новые редакторы. 13 мая 1986 г. – главным редактором «Нового мира» назначен Сергей Залыгин, 31 мая – главным редактором журнала «Огонек» – Виталий Коротич, 13 августа – редактором «Московских новостей» поставлен Егор Яковлев, осенью 1986 г. редакцию журнала «Знамя» возглавил Григорий Бакланов. Этот неполный перечень назначений демонстрирует, насколько быстро формировалась инфраструктура в пространстве памяти.

Рассмотрим в качестве примера ситуацию с «Московскими новостями» («МН»), изданием, которому суждено было сыграть особую роль, можно сказать, что наряду с «Огоньком», ведущую роль в переформатировании массового исторического сознания. И если «Огонек» хотя бы имел миллионные тиражи, то «МН» в 1985 г. выходил тиражом всего 124 тыс. экз. Тем не менее, перед редактором этого издания была поставлена задача «сделать такую газету, которая бы писала о том, о чем остальные советские газеты не пишут», и влияние «МН» на формирование общественного сознания позднесоветского общества было колоссальным[20]. Несмотря на то, что «МН» были общественно-политическим изданием, историческая тематика заняла в них значительное место. В газете появился ряд исторических рубрик: «Былое», «История и современность», «Пережитое». Быстро определился круг историков, регулярно выступающих на страницах издания. Среди них Ю.Н. Афанасьев, В.Г. Сироткин, А.М. Самсонов, В.А. Логинов, Г. Л.  Смирнов, Ю. А. Поляков, Г.З. Иоффе и другие. Стали регулярно публиковаться интервью или отрывки из работ известных западных советологов, таких как Роберт Конквест, Р. Сервис, Роберт Такер, Стивен Коэн. Подобный рост публикационной активности по исторической тематике стал характерен и для других перестроечных изданий.

 

Суть общественно-политических дискуссий

ФРГ. Большинство исследователей сходятся во мнении, что триггером для разгоревшегося в национальном масштабе диспута о «национал-социализме» стала статья историка Эрнста Нольте в газете либерально-консервативного толка «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» «Прошлое, которое не хочет уходить» в июне 1986 г. Соучредителем издания в это время был  биограф Гитлера историк Иоахим Фест. Ему и принес свою статью Э. Нольте.

В автобиографии Марселя Райх-Раницкого есть воспоминания о том времени, когда разгорелся «спор историков»: «Я испытывал стыд, ибо исходил этот спор со страниц “Франкфуртер Альгемайне”, которая играла в нем совсем не похвальную роль. Я стыдился потому, что он был инспирирован, а временами и прямо организован Иоахимом Фестом»[21]. Тезисы Нольте соответствовали ревизионистским взглядам в историографии: Холокост не является чем-то уникальным, это злодеяние сопоставимо с преступлениями в других странах. Наибольшую ответственность за преступления гитлеровцев несут, по его мнению, большевики. Преступные акции Гитлера были обусловлены, будто бы, его страхом стать потенциальной жертвой «азиатских акций» большевиков. «Нольте стремился защитить национал-социализм, преуменьшить немецкие преступления и свалить вину за них на других, в особенности на Советский Союз»[22].

Чтобы быть точными в хронологии событий, важно упомянуть серию статей профессора университета в Кельне Андреаса Хильгрубера, вышедших в газете «Ди Вельт». Их суть заключается в том, что «защитники Восточного фронта» в конце 1944 – начале 1945 года своей «героической борьбой» спасли всю Европу от «большевистского потока»[23].

Тезисы, заключенные в работах Э. Нольте, А. Хильгрубера, были поддержаны рядом историков право-консервативного толка и составили сердцевину ревизионистской позиции в «споре историков». Ответом на них стало резкое выступление с критикой подобных высказываний либерального философа и социолога Ю.Хабермаса в еженедельнике «Ди цайт» – «Апологетические тенденции в германской историографии новейшего времени». В ней он предельно четко дал понять, что концепция Нольте «позволяет лишить нацистские преступления их исключительности, предоставив их лишь как ответ на угрозу со стороны большевиков», но есть опасность в утрате «памяти, отягощенной виной».

После этих выступлений историки разделились на два лагеря, в острых дебатах между которыми оттачивались следующие тезисы:

- Считать ли преступления Третьего рейха беспрецедентными или они сопоставимы со злодеяниями, происходящими в других странах и в другое время;

- «Летом 1941 г. у одного агрессора Гитлера была последняя возможность опередить другого агрессора»; операция «Барбаросса» была превентивным ударом (Хоффман. «Frankfurter Allgemeine Zeitung». 16.10.1986.);

- главной причиной войны и поводом для обороны явилась победа большевистской революции в России в 1917 году (Э. Нольте).

Важно отметить, что на содержание «спора историков» влияло много факторов. Так, говоря об уникальности преступлений Третьего рейха, которые консервативные историки пытались в ходе спора «уравнять» со  злодеяниями других народов, не стоит забывать, в каком состоянии было в этот момент общественное сознание немцев. Максимально болезненным восприятие преступлений нацистов стало после демонстрации в январе 1979 года американского телесериала «Холокост».  Как отмечает Ютта Шеррер, «хотя в немецких документальных и художественных фильмах времена национал-социализма освещались довольно обстоятельно, лишь этот четырехсерийный телесериал, собиравший у экранов от 10 до 20 млн зрителей – больше, чем любая историческая программа, смог потрясти сознание массового зрителя и пробудить готовность к критическому анализу национал-социалистического прошлого. Общество немецкого языка объявило “Холокост” словом 1979 года»[24].

Среди факторов, влиявших на формулирование тезиса о превентивном ударе Гитлера по СССР, не стоит снимать со счетов публикации В. Суворова. В 1985 году в Париже, в газете «Русская мысль» перебежчик из Советского Союза бывший разведчик ГРУ В.Б. Резун публикует под псевдонимом Виктор Суворов статьи, в которых изображает Советский Союз не жертвой, а виновником войны, утверждая, что в июне 1941 года Гитлер только опережает Сталина, который готовится к неожиданному нападению на нацистскую Германию. К этому времени у Резуна уже готов «Ледокол», написанный еще в 1981 году, и вот спустя четыре года «Русская мысль» соглашается опубликовать некоторые его главы[25].  

Затем статья была опубликована в Англии, но не вызвала интереса в академических кругах и была бы забыта, если бы, по мнению израильского ученого Габриэля Городецкого, ее выход не совпал с дебатами в ФРГ о природе германского национализма. «В этих условиях идеи Суворова, полностью отвергнутые в Англии, были подхвачены в Германии и вызвали бурные споры, которые привлекли внимание известных немецких ученых. Аргументы Суворова были привлечены для поддержки утверждений Нольте о рациональности и обоснованности политического курса нацистской Германии»[26].

Городецкий призывал к тому, что не стоит недооценивать влияние идей Суворова, объясняя это тем, что метаморфозы, которые претерпела немецкая историография войны на Востоке к середине 1980-х годов – поразительны. «Покойный профессор Хильгрубер, один из ведущих немецких историков, неожиданно заговорил об угрозе, которую Советский Союз представлял для Германии в 1941 году, хотя в 1965 году, пользуясь теми же самыми источниками, он рисовал образ индифферентного Сталина, стремящегося умиротворить Гитлера, до самого начала войны перевыполняя обязательства перед Германией»[27].

У. Херстер–Филиппс исследовал, на какие источники опирался научный директор Военно-исторического исследовательского ведомства во Фрайбурге Йоахим Хоффман, называя «Сталина поджигателем мировой войны на Западе и на Востоке, а Гитлера – политиком, который вел против Советского Союза превентивную войну»[28]. При этом выяснил, что «Хоффман строит концепцию об агрессивных устремлениях СССР на высказываниях генерала-власовца (так у автора – М.Н.) Виктора Суворова»[29]  

Этот же тезис развивает в своих публикациях редактор «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» Гюнтер Гиллесен. Главный посыл его статьи в том, что  за развязывание Второй мировой войны несет ответственность не только Гитлер, но и Сталин[30]. К слову, Городецкий считает закономерным, что именно «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» создала условия для развернувшихся дебатов. «Не удивительно с учетом того, что один из ее редакторов Иоахим Фест развивал подобные теории в книге: Hitler, eine Biographie. Frankfurt, 1973, p. 878».

Историки и в СССР, и в Германии отмечали, что существует прямая связь между теми событиями, которые происходят в Советском Союзе в ходе перестройки, и характером, тематикой дискуссии, развернувшейся среди историков ФРГ. «В то время как в СССР начинают по-новому, самокритично анализировать и освещать свое прошлое (и в первую очередь сталинские годы), в ФРГ предпринимаются усилия по реидеологизации истории и оживлению старого образа врага», - пишет Р.Д. Мюллер ( Muller R.D. Der „andere Holocaust“. die Zeit. 1.07.1988.). Время развертывания «спора историков» весьма примечательно, отмечает коммунист К. Бахман, это время призыва к перестройке и гласности в Советском Союзе (Unsere Zeit. 2.11.1988.). Наличие параллелей между проблематикой «преодоления прошлого» в германской истории и критической переоценкой истории советского общества, происходящей в Советском Союзе, отмечает в докладе «Перестройка и советское общество», сделанном на конгрессе историков ФРГ в Бамберге (октябрь 1988), Д. Гейер (Frankfurter Allgemeine Zeitung. 18.10.1988)[31].

СССР. Основные векторы политики памяти, требующие переосмысления, были озвучены в докладе М.С. Горбачева «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Некоторые реперные точки стратегии памяти при ее разработке вызывали споры среди ее авторов, в том плане, какие этапы советской истории в первую очередь подвергать критическому анализу. Так, В.А. Медведев, бывший с 1986 г секретарем ЦК КПСС, а с ноября 1988 года – председателем Идеологической комиссии ЦК КПСС и входивший в ближайший круг Горбачева, в мемуарах вспоминает о внутренних дискуссиях, происходивших весной 1987 года по вопросам оценки прошлого. «Я высказался против массированного перенесения огня с брежневского периода на 20-е – 50-е годы»[32].  Согласно параметрам исторической политики, работа с прошлым происходила в следующем направлении: во-первых, новыми смыслами наполнялась коммеморация Октября. Перестройку было необходимо рассматривать как продолжение революционных событий. Второй вектор был заключен в развернувшемся процессе десталинизации. Третий вектор касался пересмотра некоторых оценок Второй мировой войны. При этом официальный статус приобретал методологический плюрализм исторического познания.

По мнению Н.В. Елисеевой, тема переосмысления прошлого вначале, в 1986 г., входила в общественное сознание с положительным знаком и была напрямую связана с движением по охране исторических памятников и духовного наследия, возвращения из небытия имен российских деятелей литературы и искусства. Однако ряд тем, активно муссировавшихся в СМИ, например, о злоупотреблениях чиновников в брежневские времена, «усиливал психологическую нагрузку на общество». А ключевой причиной для развернутого процесса пересмотра советской истории, «явилась не столько переоценка прошлого, сколько выбор позитивного периода в этом прошлом, чтобы обосновать курс на реформы»[33].  

Однако в ходе обсуждения исторического прошлого из позитивного опыта были изъяты сначала брежневские годы,  названные «застоем», затем сталинский период советской истории и, наконец, сама Октябрьская революция была названа главной ошибкой России.  1989 год стал рубежным, когда сворачивается «проект памяти», предложенный властью на старте реализации исторической политики. К этому моменту внедрение в общественное сознание идеологем «обновленного социализма», «назад к Ленину», теряет свою актуальность, так как за прошедший период произошла существенная трансформация образа Ленина. Это выглядело примерно следующим образом: 1987 год - «назад к Ленину», 1988 год - дихотомия «хороший Ленин» - «плохой Сталин», 1989 год – коррекция идеального образа Ленина, 1990 – 1991 гг - «Ленин и Сталин – явления одного порядка»,  Октябрь – трагическая ошибка России. 

  Реализация принципа плюрализма, о котором много говорилось на начальных этапах Перестройки, сделала возможным появление институций, отстаивающих право на свою стратегию памяти, таких, например, как общество «Мемориал». Новые компоненты в проекты памяти интегрировались благодаря работе всей инфраструктуры: созданной 28 сентября 1987 года  «Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов»; деятельности комиссии Съезда Народных депутатов СССР по пакту Молотова-Риббентропа, которую возглавлял академик А.Н. Яковлев, а заместителем председателя был историк Ю. Н. Афанасьев; комиссии советских и польских историков по «катынскому делу».

В результате деятельности всех участников коммеморационного пространства создавался новый нарратив советской истории, в котором значительным компонентом становилась история жертв. Новый нарратив конструировался в критическом ключе. Главной темой, стержнем перестроечного дискурса этого периода становится переосмысление ряда оценок и итогов Великой Отечественной войны.

Коррекция образа Великой Отечественной войны в ходе работы с прошлым в СССР и в ФРГ.

Как показали обе дискуссии, тема Второй мировой войны являлась в конце 1980-х годов главным компонентом коллективной памяти в ФРГ и СССР, но помнили о ней в обеих странах по-разному. Позиция побежденного и победителя определяла вектор воспоминаний. По мнению профессора А.Г. Здравомыслова, «для немецкого национального самосознания поражение в войне с Советским Союзом остается загадкой и тайной. Оно готово признать поражение от союзников – как силы более цивилизованной и родственной, но поражение от России – от “неправильного” союзника – всячески вытесняется из памяти»[34]. Для Советского Союза 9 Мая являлось главным событием, цементирующим нацию, и любимым народным праздником. И весь фронт идеологической работы был сконцентрирован вокруг Дня Победы.

В Германии отношение к этой дате иное. В ГДР эту дату всегда отмечали как день освобождения, а вот в общественном сознании немцев из ФРГ по отношению к ней были полярные точки зрения. Свою знаменитую речь президент Рихард фон Вайцзеккер начинает с обращения к этой дате, отмечая, что 8 мая для немцев – не праздник: «8 мая – это и день воспоминания о том, что людям пришлось выстрадать… эта дата является поводом для того, чтобы задуматься над ходом нашей истории. Чем честнее мы отнесемся к этому дню, тем свободнее мы будем для того, чтобы с чувством ответственности предстать перед его последствиями».

«Неудобная памятная дата» - именовал ее еженедельник «Ди Цайт». По мнению председателя фракции ХДС/ХСС в бундестаге Альфреда Дреггера, день 8 мая 1945 г. «стал датой одной из величайших, если не величайшей, катастроф германской и европейской истории»[35].  В «Письме моим сыновьям», которое Бёлль написал весной 1985 г., есть такие строчки:  «Вы всегда сможете различать немцев по тому, как они называют 8 мая: днем поражения или днем освобождения»[36].

Одним из компонентов исторической политики в ФРГ было изменение отношения как к прошлому страны, так и к немецким солдатам. «Вновь и вновь раздавались призывы покончить с “неуважением к доблестным солдатам рейха”»[37].  В октябре 1984 г. председатель Бундестага Райнер Барцель в день своего ухода с поста выступил по телевидению и помянул немцев, ставших жертвами войны и «изгнания», отдал долг чести немецким офицерам, воевавшим на фронтах Второй мировой[38]. Частью исторической политики стало формирование нового монументального нарратива: в июне 1986 года, к 45-летию с момента нападения на Советский Союз, в Бонне, около бундестага, был сооружен памятник всем погибшим на войне. Председатель фракции ХДС/ХСС в бундестаге А. Дреггер сказал про новый памятник: «Всем, кто был убит. Не упоминая ни имени, ни убеждений. Да и неизвестно, кто был убийцей, а кто – жертвой. Почтить надо особенно немецких солдат, их моральный уровень, честные убеждения, безукоризненное поведение. Знаю, о них говорят и другое, но я не допущу никаких оскорблений»[39]. Таким образом, в 1980-е годы в ФРГ прослеживается явная тенденция приравнять немецких солдат к таким же жертвам войны, какими были советские, польские, французские, англо-американские жертвы.

В СССР в это время в историографии и массовом историческом сознании шло активное осмысление некоторых неисследованных аспектов истории Великой Отечественной войны. Многие вопросы первыми ставили представители творческой интеллигенции. Так, например, летом 1986 г. поэт Е.А. Долматовский обратил внимание на проблему военнопленных и призвал считать пропавших без вести погибшими на Великой Отечественной войне[40]. Его в этом поддержит военный историк академик А. Самсонов. Одним из ориентиров в постановке новых проблем стала работа К. Симонова, опубликованная в 1987 г.[41] К. Симонов в посмертной публикации проследил связь между предвоенными репрессиями командного состава Красной Армии и трагическими событиями начала войны: «Не будь 1937-го года, не было бы и лета 1941-го. Мы к лету 1941-го года были бы, несомненно, сильнее во всех отношениях»[42]. Публикацию сопровождала статья академика А. Самсонова[43], в которой автор проводил параллель между взглядами писателя-фронтовика и переосмыслением военной истории, которую предстоит сделать историкам-«перестроечникам». «Еще 20 лет назад Симонов, с присущими ему мужеством и гражданственностью, выполнил работу, к которой, по сути, еще только приступают историки: проанализировал связь между трагическими событиями 1937-38 годов, следствием которых был разгром и уничтожение наиболее квалифицированных военных кадров, и жестокими неудачами первых лет войны, многими нашими бессмысленными и ничем неоправданными потерями»[44]. Одним из первых вопросов, который предложил к рассмотрению академик А. Самсонов, был: «все ли потери в Великой Отечественной войне были неизбежны?»[45].

В это время на страницах перестроечных СМИ начинают активно публиковаться материалы, в которых война показывается под непривычным для советского читателя углом зрения. Например, о тяжелой послевоенной женской доле вчерашних защитниц Родины: как после войны они «относили в ателье шинели перешивать, потому что тяжело было выдерживать взгляды окружающих», как многие из них всю жизнь живут в коммуналках,  как «после четырехлетних ночевок на снегу многие из них так и не смогли иметь детей, как не имели женского счастья, ослепшие от ожогов и изуродованные ранениями[46]». Трагедия искалеченных войной жизней, мысль о завышенной цене победы, трагическая судьба военнопленных, насильственные депортации – все эти истории высвобождали контрпамяти, которые в конечном итоге приводили к конфликту в пространстве памяти с доминирующим до этого героическим представлением о прошлом. С 1989 г. в связи с 50-летием начала Второй мировой войны обостряются дискуссии вокруг вопросов, связанных с датировкой и причинами начала войны, советско-финской войной, пактом Молотова-Риббентропа и его последствиями для судьбы Польши и прибалтийских республик.

 К концу Перестройки трансформируется коммеморация Победы. В качестве примера можно проследить, как менялись коммеморативные практики в освещении праздничных событий в номерах «Московских новостей», приуроченных к 40-летию Победы. Во-первых, в газете уже нет привычных материалов в патриотическом духе. Вместо этого самый масштабный материал номера посвящен теме военнопленных. Его основная мысль: не только Гитлер, но и Сталин виноват в том, что столько людей погибло: «На Западе считают: миллионы наших погибших пленных – жертвы не только фашизма, но самой сталинской системы. Половину умерших от голода (самое малое) можно было бы спасти, если б Сталин не назвал их изменниками и  не отказался бы послать им продовольствие через Международный Красный Крест»[47]

На первой полосе газеты мы видим две фотографии площади перед Рейхстагом: на одной - послевоенная разруха мая 1945-го, на второй - май 1990-го, когда по всей площади расставлены столы, немцы празднуют. Заголовок: «Две Берлинских весны» и подпись: «В последние дни войны над горящим Рейхстагом затрепетало знамя Победы. Через 45 лет пришла, наконец, как говорят – одна весна на два Берлина». В начале мая перед зданием Рейхстага прошел первый праздник «Берлинской весны». Мы видим, как акцент смещается с Победы в сторону недавнего события – падения Берлинской стены.

Стремительный поступательный процесс в осмыслении новых аспектов военной проблематики в перестроечный период не мог не сказаться на массовом сознании советских людей. Форсированное формирование образа «другой войны» приводило к нарастанию конфликтного потенциала общества. Как утверждал М. Хальбвакс, «общество может жить лишь при том условии, что между образующими его индивидами и группами имеется достаточное единство во взглядах»[48]. Поэтому общество стремится устранять из своей памяти все, что могло бы разделять индивидов, отдалять друг от друга группы: в каждую эпоху оно перерабатывает свои воспоминания, согласовывая их переменными факторами своего равновесия[49].

«Расколотое общественное сознание» можно проследить по письмам, которые приходили в редакцию МН. Так, например, генерал В. Варенников, прошедший войну от Сталинграда до Берлина, в своих размышлениях на страницах «Московских новостей» писал: «Мне больно, когда сегодня говорят, что наша победа была достигнута таким количеством крови, что ее и за победу-то уже нельзя считать»[50]. На страницах другого издания можно было прочесть: «Победа далась огромной ценой. Советское командование: Сталин, Жуков не жалели солдат, немцы своих берегли. В итоге: за одного убитого немца – 5-6 русских солдат. Слова “разгром советских войск под Москвой” должны остаться на совести тех, кто их сказал»[51].

Отметим, что 1980-е годы – это еще период коммуникативной памяти о войне. Живы были многие ее участники. Для фронтовиков из Советского Союза участие в Великой Отечественной войне было главным воспоминанием, самым важным событием жизни, о своих переживаниях в связи с пересмотром оценок войны они писали в газеты. «Сейчас говорят: “Зачем воевали? Что толку от Победы?” Я этого слушать не могу», — пишет пенсионерка А. Сидорова. «Получил приглашение от однополчан на встречу, на Украину, только предупредили: руховцы сейчас у ветеранов медали срывают. После Победы нам бы тогда и в голову не пришло, что докатимся до такой жизни… Обидно бывает, что уже и не верят тем, кто воочию видел войну и прошел фашистский ад», — отмечает в своем рассказе В. Воронин, бывший в годы войны командиром танка танковой дивизии, воевавшей на Киевском направлении. «Обидно, что в наше время нашлись святотатцы, что ради своих корыстных, далеко идущих целей стараются оболгать и принизить этот всенародный подвиг, некоторые из них договорились до того, что де нужна ли была Победа, не лучше ли было сдаться на милость врагу?», —  сокрушается в своем письме участник войны А. Цветнов[52].

К концу Перестройки смещается акцент с тезиса «победа благодаря», и далее в зависимости от политического контекста, благодаря Сталину, руководящей партии коммунистов и т.д., к тезису «победа вопреки». В публикациях о Великой Отечественной войне ее теперь называют: «другая война», «неизвестная война»[53].

Доминирующими становятся тезисы, оказавшиеся в центре внимания и вызвавшие критику во время «спора историков» в ФРГ. Показательным в этом плане является опрос ВЦИОМ. Он охватывал 2054 человека из 10 союзных республик. На вопрос, чем вызвано, что потери Советского Союза превышают потери Германии, только 6% опрошенных ответили, что жестокостью гитлеровцев, 20% объяснили это внезапностью нападения и 35% - тем, что сталинское руководство действовало, не считаясь с жертвами[54]. В сопроводительном комментарии к опросу, подготовленном социологами Ю. Левадой и Л. Гудковым, авторы говорят, что переоценка давних стереотипов в отношении войны проходит «с трудом, преодолевая инерцию, но все-таки изменения происходят», «ведь комплекс триумфатора, характерный для нашей страны на протяжении десятилетий, утрачивает смысл, едва мы посмотрим на уровень жизни в странах-победителях и побежденных»[55]. Но самое важное, по мнению авторов, это – «пересмотр моральных оценок войны, победы, жертв. Итогом могут служить суждения о памятнике всем павшим». Один из вопросов в данном соцопросе звучал следующим образом: «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы поставить в нашей стране памятник павшим с обеих сторон во второй мировой войне?». 52% опрошенных ответили на этот вопрос положительно, 26% - отрицательно, 22% - затруднились ответить[56]. Это полностью коррелирует с мнением ряда германских политиков, в частности, позицией председателя фракции ХДС/ХСС в бундестаге А. Дреггера, внедрявшего в общественное сознание концепцию «равнозначности героизма и жертвенности солдат по обе стороны».

Либеральная часть советского общества активно восприняла ревизионистские установки сторонников правоконсервативных взглядов в ФРГ. Тезисы, которые в большей степени продвигали в ходе исторических дебатов Й. Фест и К. Хильдебрандт (о сходстве национал-социалистического режима при Гитлере и социалистического при Сталине и о первичности большевистских преступлений), а также тезис Э. Нольте о вторичности гитлеровских преступлений активно поддерживались в СССР сторонниками праволиберального толка. Так, например, В.И. Новодворская в апреле 1990 г., выступая в городе Горьком на митинге, организованном горьковской организацией «Демократического союза», членом координационного совета которого она была, называла Ленина людоедом, и говорила о том, что «не приди большевики к власти, не было бы и фашизма, а вторая мировая война не началась бы. Большевики насадили террор и насилие»[57].

В новой парадигме «неудобным» прошлым становилась память о героических страницах Великой Отечественной войны, ее героях, с чем в том числе связан и вал публикаций в 1990-е годы, в которых подвергались сомнению подвиги молодогвардейцев, Зои Космодемьянской, Александра Матросова и других героев, имевших сакральное значение для многих поколений советских людей. В итоге наиболее радикальные в своих взглядах ревизионисты в какой-то момент потребовали отмены дня Победы. Как вспоминал германист В.М. Фалин, «кое-кто (из советских парламентариев) год-два спустя перевернулся в ниспровергателей Победы. 9 мая 1992 года они потребовали отказаться от возложения венков к памятникам “сталинским фанатикам” и отмены дня не “их победы”»[58].

Важно отметить, что были факторы, которые в равной степени влияли как на перестроечный дискурс, так и на содержание «спора историков». Одним из таких факторов является советская литература. Она оказала влияние на формирование исторической мысли перестроечников, но к ней обращались и участники «спора историков». Речь идет об «Архипелаге ГУЛАГ» А.И. Солженицына, задавшего направление в лагерной тематике и обращение к которому было постоянным в выступлениях Э. Нольте и других ревизионистов, продвигавших тезис о вторичности фашистских лагерей.

Написанный в 1960 г. роман В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба», запрещенный советским идеологом М.А. Сусловым со словами: «Публикация этого произведения нанесет вред коммунизму, Советской власти, советскому народу»[59], в 1974 г. был передан за границу. Пять лет зарубежные издатели отказывались его публиковать, объясняя это тем, что «роман о второй мировой войне теперешним читателям не интересен, а о лагерях уже написал Солженицын»[60]. Наконец, после того, как он вышел небольшим тиражом на русском языке в швейцарском издательстве, его заметили французы и уже после успеха книги во Франции его перевели на английский и немецкий языки.

Историческое ядро романа – Сталинградская битва.  Главный фактор, из-за которого роман был арестован КГБ в 1961 г., это попытка сравнения в романе двух тоталитарных режимов, о чем автору и сказал Суслов: «В Вашей книге имеются прямые сопоставления нас с гитлеровским фашизмом. (...) Ваша книга полна ваших сомнений о правомерности нашей советской системы»[61].

В перестроечном дискурсе роман актуализировал сразу несколько тезисов: во-первых, о взаимосвязи предвоенных репрессий в армии c трагическими страницами первого этапа войны. Второй, что «войну выиграл не Сталин, а народ». Устами изгнанного меньшевика Чернецова, ненавидящего большевизм, но жаждущего победы Красной Армии, автор артикулирует перечень «белых пятен», которые восполнялись в перестроечный период: Великий Террор, пакт Гитлера-Сталина, захват прибалтийских государств и война против Финляндии[62].

А в беседе представителей двух идеологий, когда комендант Лисс, нацист, излагает свои взгляды о родственности сталинского и нацистского режимов, Мостовской, коммунист, ловит себя на мысли, что «он должен, однако, признать, что это ведет последовательно не только к ненависти к ГУЛАГУ, Лубянке и сталинской диктатуре, но, сверх этого, также и к отречению от Ленина. В этом Мостовской видит путь в пропасть».

По такой траектории происходила в Германии переоценка прошлого. В ФРГ роман «Жизнь и судьба» вышел на 4 года раньше, чем в СССР, и сразу привлек к себе большой интерес. По мнению историка и писателя Льва Копелева, который, так же, как Генрих Бёлль, откликнулся на роман сразу после его выхода, Гроссман изобразил в высшей степени различные, но принципиально схожие античеловеческие государственные системы, при этом ни в коем случае не оправдывая нацистский рейх[63].

В разгар «спора историков», в 1987 г. в ФРГ вышла в свет книга Вильгельма Раймунда Байера «Сталинград. Внизу, где жизнь была конкретна». Это первая работа в немецкой историографии Сталинградской битвы, написанная с позиции «маленького человека». С одной стороны - это воспоминания о Сталинградской битве солдата, «одного из многих, обреченных на гибель своим режимом и своими командирами», и в его памяти - ежедневная гибель однополчан, голод, болезни и вши. А с другой стороны - воспоминания философа, «ощутившего на склоне лет потребность в осмыслении роли, которую сыграла Сталинградская битва в его судьбе и в судьбе его поколения»[64]. Отмечая, что Гроссман, как автор сталинградских репортажей, наиболее близок ему, Байер дает и высокую оценку роману «Жизнь и судьба». Есть одна позиция, которая явно сблизила обоих свидетелей сталинградских событий и в дальнейшем повлияла на состояние общественного сознания немцев. Они уверены, что после Сталинграда в умах ряда немецких солдат началась переоценка ценностей.

 Гроссман размышляет в романе о том, что в сталинградском котле начались изменения в немецких головах и душах, зачарованных бесчеловечностью национального государства: «В мучениях голода, в ночных страхах, в ощущении надвигающейся беды медленно и постепенно началось высвобождение свободы в человеке, то есть очеловечивание людей, победа жизни над нежизнью… Кто из гибнущих и обреченных мог понять, что это были первые часы очеловечивания жизни многих десятков миллионов немцев после десятилетия тотальной бесчеловечности»[65].

По мнению российского историка А.И. Борозняка, результат анализа долговременных изменений травматической памяти немецких солдат совпадает у Байера с доводами Гроссмана[66]. Как отмечал Байер, те, кто оказался в котле, стал другим человеком и «это определило нашу жизнь», «сформировало нас и наше мировоззрение». Сталинград явился «поворотом в судьбе тех, кто прежде не хотел ни слышать, ни видеть, ни думать». В людях пробуждалось человеческое начало: «И у тех, кто послушно участвовал в преступных акциях, потому что они должны были участвовать, возникала мысль, а не является ли ошибкой этот общественный порядок, если им порождено все происходящее»[67]?

Осмысление гроссмановского взгляда на войну среди немецких ученых происходит до сих пор. По мнению мюнхенского историка Юргена Царуски, Гроссман был хорошим историком, он дал модель того, как взаимодействовали сталинизм, нацизм, Холокост. «Он задал историкам задачу и, может быть, никогда не будет ни одного историка, владеющего всеми этими темами, ведь на уровне исторической науки это очень сложная проблематика» [68]. Подробно исследуя все творчество Василия Гроссмана («Треблинский ад», «Украина без евреев», «За правое дело», «Жизнь и судьба»), Юрген Царуски призывал больше читать Гроссмана именно как историка. Гроссман сумел показать главное – при всех сложностях решающую роль в победе над фашизмом, освобождении концлагерей сыграла именно Красная Армия: «Гроссман описал правомочность и значимость победы Советского Союза в войне против нацистской Германии, не замалчивая тоталитаризма»[69].

 

Заключение

Подводя итог, отметим характерные черты процессов по переосмыслению прошлого, проходивших в СССР и ФРГ во второй половине 1980-х годов. В обоих случаях идея переоценки прошлого имела политическую окраску, за всеми спорами об истории просматривалось идеологическое противостояние.  В обеих странах кампания по переоценке прошлого была активно поддержана профессиональным сообществом, журналистами, творческой интеллигенцией и более широкими кругами общественности. Несмотря на то, что историческая политика М.С. Горбачева на первом этапе была направлена на возрождение «ленинских принципов» и отмежевание от сталинских, основным и наиболее эмоциональным компонентом исторических дискуссий в итоге стали дебаты о цене Победы, переоценке ряда событий Великой Отечественной войны. Реализация исторической политики показала, что тема Второй мировой войны являлась в конце 1980-х годов главным компонентом коллективной памяти в ФРГ и СССР.

Обе кампании по работе с прошлым объединяют масштаб и резонанс, который они имели, их влияние на общественно-политический климат в своих странах и за рубежом. Несмотря на то, что споры об оценке национал-социализма велись в ФРГ на протяжении всего послевоенного времени, обостряясь в переломные моменты в жизни страны, такие, как подъем демократического движения в конце 1960-х или в связи с значительными датами, как 50-летняя годовщина прихода к власти Гитлера, «спор историков» побил «все рекорды по ожесточенности и интенсивности дискуссий»[70].

Схожую оценку давали и процессам в СССР. Так, социолог Ю. Левада в 1988 г. констатировал, что исторический спор на тот момент занимал в общественном сознании позднесоветского общества такое место, какое не занимал еще никогда и ни в какой стране мира. «И, несмотря на предупреждения типа: “Хватит, сколько можно”, он еще будет набирать силу»[71].

В ходе двух дискуссий произошла трансформация в трактовках определения характера Великой Отечественной войны. В советском дискурсе появились понятия «неизвестная война», «другая» война, говорили об «украденной» победе.  В ФРГ «зачинщик» спора Э. Нольте в новой работе, опубликованной год спустя после начала дискуссий, писал, что считает неуместным употреблять по отношению войны против СССР термин «агрессивная» и называл ее «оправданной», «неизбежной» и даже «освободительной», поскольку он полагал ее частью «мирового движения против большевизма»[72].

Оценивая особенности немецкой общественно-политической дискуссии, историк У. Херстер–Филиппс отмечал, что при всех различиях в трактовках событий Второй мировой войны есть ряд общих черт, которые объединяет правоконсервативное крыло историков. Среди причин войны ими не называются «присущая фашизму агрессивность, германский милитаризм и шовинизм с их экспансионистскими внешнеполитическими программами» и главные причины и предпосылки войны они видят в «победе социализма и существовании Страны Советов»[73].

Независимо от того, что кампании имели ряд схожих черт, историческая политика в двух странах была различной. В ФРГ целью исторической политики было стремление создать для немцев приемлемое прошлое, в котором 12 мрачных лет нацизма не занимали бы больше главенствующее место, и которое не препятствовало бы стране занять лидирующие позиции в Европе. В СССР кампания по десталинизации, по восполнению «белых пятен» начиналась с тезиса «сказать всю правду», однако в дальнейшем она трансформировалась в острую дискуссию вокруг оценок Второй мировой войны и послужила созданию нового нарратива в негативистском ключе. Как задавался вопросом А.И. Борозняк, «почему разоблачения сталинизма, необходимые и благоворные – стали питательной средой для “обезвреживания” национал-социализма»[74].

В ходе «спора историков» проявилось стремление его участников ввести в дискурс концепции «превентивной войны», «равной ответственности Германии и СССР за ее развязывание», «тождество тоталитарных режимов».  Все эти тезисы быстро «перекочевали» в перестроечный дискурс, горячо обсуждались и во многом разделялись, в первую очередь, либеральной частью общества. Таким образом, получилось, что тезисы правоконсервативного крыла немецких историков были в первую очередь приняты праволиберальным крылом российских историков. В целом, к концу Перестройки, в СССР официально был принят либеральный проект памяти. В ФРГ моральную победу одержали сторонники Ю. Хабермаса. Как отмечал Ю. Царуски, дискуссии 1986–1987 гг. закончились явной победой либеральных историков[75].

Одновременно отличительным и объединяющим Германию и СССР стал тот фактор, что после обеих кампаний страны ждали глобальные изменения: в Германии произошло объединение, в СССР – распад.

 

[1] Кёниг Х. Будущее прошлого: Национал-социализм в политическом сознании ФРГ / Х. Кёниг; [ пер.с нем. Л.Ю. Пантиной]. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. С.

[2] Вашкау Н.Э., Хавкин Б.Л. Александр Иванович Борозняк: историк и время // Новая и новейшая история. 2017. №4. с.136

[3] Шерер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого // Pro et Contra. – 2009. №3-4. – С. 95

[4] Миллер, А.И. Россия: власть и история // Pro et Contra. – 2009. - №3-4. – С. 6-24

[5] Петелин Б.В. Гельмут Коль: отвечая на вызов времени. С.68 // Журнал региональной истории 2017. Т.1. №2 с.65-85

[6] Kohl H. Erinnerungen 1982 -1990. S.53

[7] Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. – с.151

[8] Горчаков О. От Арденн до Берлина. – М.: Советский писатель. 1988.  с.432

[9]  Иванов Б. Поклон палачам  // Известия, 6 мая 1985

[10] Тучин Р. Эхо Битбурга // Известия, 20 мая 1985

[11] Бовкун Е. Вашингтонская история. Берген-Бельзен и Битбург  // Известия, 7 мая 1985

[12] Белль Г. «Рональд Рейган знает о Пискаревском кладбище»? // Литературная газета. 8 мая 1985

[13] Френкин А. Эффект Гельмута Коля  // Литературная газета. 19 октября 1988.

[14] Там же

[15] Райх-Раницкий М. Моя жизнь / Марсель Райх-Раницкий. - М.: Новое литературное обозрение. 2002. с.494-495

[16] Там же

[17] Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX века и начала  XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014, 2014. с.157

[18] Тихвинский С.Л. Некоторые вопросы работы советских историков / Вопросы истории. 1986. №12. С. 3-7

[19] Котеленец Е.А. Битва за Ленина. Новейшие исследования и дискуссии // А.Е. Котеленец. – М.: АИРО – XXI, 2017. С. 52-53

[20] Новикова М.В. Историческая проблематика в советской газетной периодике в годы Перестройки: сравнительный анализ центральной  и региональной прессы (на материалах Нижегородской (Горьковской) области) // Дис. ... канд. ист. наук : 07.00.02. Н. Новгород, 2019.- 174 с.    https://www.dissercat.com/content/istoricheskaya-problematika-v-sovetskoi-gazetnoi-periodike-v-gody-perestroiki-sravnitelnyi-a

[21] Райх-Раницкий М. Моя жизнь. Пер. с немецкого В. Брун-Цехового. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. с.494

[22] Там же, с. 496

[23] Черкасов Н.С. ФРГ: «Спор историков» продолжается? // Новая и новейшая история, 1990. №1. С.173

[24] Шерер Ю. Германия и Франция. Проработка прошлого //  Pro et Contra. – 2009. - №3-4 - c.94-95

[25]Суворов В.  День – М. Когда началась Вторая мировая война? Нефантастическая повесть-документ. Книга вторая. М.: АО «Все для Вас» 1994.с.12

[26] Городецкий Г. Миф «Ледокола»: Накануне войны: Пер. с англ. – М.: Прогресс-Академия, 1995. с. 9

[27] Там же, с.11

[28] Хоффман. Frankfurter Allgemeine Zeitung. 16.10.1986.

[29] У. Херстер – Филиппс «Спор историков» в ФРГ // Новая и новейшая история. – 1988. - №3. с.50

[30] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.08.1986

[31] Цит. по: Черкасов Н.С. ФРГ: «Спор историков» продолжается? // Новая и новейшая история, 1990. №1. С.180

[32] Медведев В.А. В команде Горбачева: взгляд изнутри. М.: Былина, 1994. [Электронный ресурс] URL: http://detectivebooks.ru/book/8862543/?page=12 (дата обращения: 10.11.2015)

[33] Елисеева Н.В. Советское прошлое: начало переоценки  // Отечественная история, 2001. № 2. с. 100

[34] Здравомыслов А.Г. Немцы о русских на пороге нового тысячелетия. Беседы в Германии: 22 экспертных интервью с представителями немецкой интеллектуальной элиты о России – ее настоящем, прошлом и будущем – контент-анализ и комментарии. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН). – 2003. С.489

[35] Цит. по: Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. с.153

[36] Бёлль Г. Письмо к моим сыновьям или Четыре велосипеда // Литературная газета. 1985. № 27, 3 июля. с. 15 (пер. Е. Кацевой).

[37] Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. с.151

[38] Нитхаммер Л. Вопросы к немецкой памяти: статьи по устной истории / Пер. с нем. -  М.: Новое издательство, 2012. – с. 469

[39] Бонн. 22 июня. 45 лет спустя // Литературная газета. 26.06. 1986.

[40] Долматовский Е. Самый длинный день в году // Литературная газета. – 1986. – 25 июня

[41]  Симонов К. Уроки истории и долг писателя // Наука и жизнь. 1987. № 6. С.45-49

[42] Там же, С. 45

[43] Самсонов А. Главное в истории правда // Наука и жизнь. 1987. №6. С.49-51

[44] Там же, с. 50

[45] Самсонов А. Смотреть правде в глаза // Московские новости.

[46] Чудаева В. «Живу и помню» // Московские новости. 7.05.1989

[47] Тепляков Ю. По ту сторону фронта // Московские новости. 13.05.1990

[48] Хальбвакс М. Социальные рамки памяти // пер.с фр. и вступит. ст. С.Н. Зенкина. – М.: Новое издательство, 2007, с. 336

[49] Там же, с. 337

[50] Варенников В. «Не хочу победы» // Московские новости. 7.05.1989

[51] Портнов А. Разгром советских войск под Москвой // Ленинская смена. 9.12.1991

[52] Белик В., Киселев В. И память с сердцем говорит // Горьковский рабочий, 08.05.1991.

[53] «Так это было…» // Московские новости, 23.06.1991

[54] В целом, ответы на данный вопрос выглядят следующим образом: 20% - внезапностью нападения, 17% - военным и техническим превосходством Германии , 11 % - слабостью, неумелостью советского командования, 6% - жесткостью гитлеровцев, 35 % - тем, что сталинское руководство действовало, не считаясь с жертвами, 11% - затрудняюсь ответить  //  Московские новости.  23.06.1991.

[55]Гудков Л., Левада Ю. Главное событие XX века //  Московские новости. 23.06.1991

[56] Там же

[57] Горьковский рабочий. 4 мая 1990.

[58] Фалин В.М. Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания / Валентин Фалин. – М.: ЗАО Издательство Центрополиграф, 2016. с. 432

[59] Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. А. Берзер Прощание / С. Липкин. – М.: Книга. 1990

[60] Там же. С.120

[61] Бочаров А. Г. Василий Гроссман. Жизнь. Судьба. Творчество. / Анатолий Бочаров. – М.: Советский писатель. 1990. С.189

[62] Гроссман В.С. Жизнь и судьба: Роман  // Предисл. и коммент. Л.И. Лазарева; Худож. В.В. Медведев. – М.: СЛОВО / SLOVO, 1999. с.316

[63] Цит. по Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. с

[64] Там же. с.167-168

[65] Гроссман В.С. Жизнь и судьба: Роман  // Предисл. и коммент. Л.И. Лазарева; Худож. В.В. Медведев. – М.: СЛОВО / SLOVO, 1999. с.587

[66] Борозняк А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. с.170-171

[67] Там же.с.171

[68] Царуски Ю. Сталинские преступления vs Холокост. Исторические дискуссии и мемориальная политика в частично объединенной Европе // URL https://urokiistorii.ru/article/51924

[69] Царуски Ю. «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана: к возникновению и концепции романа века // Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. – Русское издание №1. 2011 – с.214

[70] Черкасов Н.Г. «ФРГ: «спор историков» продолжается?» // Новая и новейшая история. 1990. №1. с.171

[71] Егоров А. Что дано и что еще нужно взять. Интервью с социологом Ю. Левадой // Литературная газета. 26 октября 1990 г.

[72] цит. по Борозняк с.163-164. А сама работа – Nolte E. Der europäische Bürgerkrieg 1917 – 1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus. Berlin. 1987. S.16,370,460,495,505,534.

[73] Херстер – Филиппс У. «Спор историков» в ФРГ // Новая и новейшая история. – 1988. - №3. с.51

[74] Борозняк. А.И. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века / Александр Борозняк. – М.: Политическая энциклопедия, 2014. с. 161

[75] Царуски Ю. Сталинские преступления vs Холокост. Исторические дискуссии и мемориальная политика в частично объединенной Европе // URL https://urokiistorii.ru/article/51924

1687

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь