Белов М.В. Обустройство «места памяти»: «Меморандум САНУ» тридцать лет спустя

 

Обустройство «места памяти»: «Меморандум САНУ» тридцать лет спустя[1]

Рец.: Михаиловић К., Крестић В. «Меморандум САНУ» после тридесет година. Београд: НИД Компаниjа «Новости» ад, 2017. 214 с.

 

Ключевые слова: «Меморандум САНУ» (1986), распад Югославии, Сербия, историческая политика

Аннотация. «Меморандума САНУ» (1986) по прошествии тридцати лет остается инструментом текущей исторической политики и особым «местом памяти» для сербского общества. Этому есть множество причин: неоднозначность мотивов составления документа, особенности его огласки в условиях дестабилизации коммунистического режима, а также дальнейшее политическое использование с противоположными целями в ходе распада Югославской Федерации и военных столкновений 1990-х гг. Предметом анализа стали, по преимуществу, стратегии мемориализации документа, примененные его ключевыми авторами по официальной санкции САНУ.

 

В 2017 г. в Белграде вышло третье (полу)официальное издание знаменитого «Меморандума САНУ» (1986), снабженное разъяснениями и  полемическими комментариями на критику двух сербских академиков К. Михаиловича и В. Крестича. В отличие от предшествующих публикаций это издание имело сравнительно крупный тираж (8000 экз.) и ставило целью удовлетворить спрос заинтересованной публики.

Впервые Сербская академия наук и искусств (в сербской аббревиатуре — САНУ) опубликовала полный текст «Меморандума» в 1995 г. на сербском, английском и немецком языках. А в следующем 1996-м в издательстве «Наш дом» в Лозанне было напечатано и французское издание (каждая языковая версия — тиражом в тысячу экземпляров). Спланированное издание документа на трех европейских языках, помимо сербского, указывало на международную значимость данного предприятия в финале Боснийской войны. Именно тогда президиум САНУ поручил К. Михаиловичу и В. Крестичу составить официальные опровержения на злокачественное использование «Меморандума» в мировых СМИ, чтобы погасить репутационные издержки для Академии в мировом общественном мнении. Впрочем, смысл опровержений был значительно шире, поскольку САНУ представлялась, как это уже заявлялось в «Меморандуме» ранее, национальной институцией, действующей в интересах всего сербского народа.

Мотивы публикации «Меморандума» и сопровождающих его текстов разъясняются в предисловиях ко всем трем изданиям, и во многом они повторяются. В предисловии 1995 г. долгое молчание Академии объяснялось тем, что работа над текстом «Меморандума» в 1986 г. была прервана, а его незаконченный текст попал в печать нелегальным способом — в таком виде САНУ не могла признать его официальным и громогласно защищать. После того, как все обвинения уже были высказаны, Академия сочла возможным заявить о своей позиции и объяснить непредвзятому читателю, «… насколько безосновательны, [искусственно] сконструированы и злонамеренны нападки на САНУ как на разрушительницу Югославии и военную подстрекательницу» (с. 7).

Академики не пытались ответить каждому критику, поскольку обвинения «… часто повторялись как слова в припеве, для лучшего запоминания», но намерены были разобраться в существе дела. «Авторы комментария не последовали за критиками, обвинителями САНУ и “Меморандума”, которые при недостатке доказательств бросали тяжкие и оскорбительные слова в высшую научную институцию сербского народа, ее отдельных членов и всю сербскую нацию. Имея в виду достоинство САНУ и располагая фактами, которые нельзя оспорить, авторы комментария старались ответить на памфлетные нападки стилем, языком и методом, которые присущи науке» (с. 8)[2]. В то же время издание «Меморандума» виделось им не только откликом на несправедливую критику, но и вложением в историческую истину. В заключении предисловия авторы выражали уверенность, что суд истории будет более справедливым, чем политические спекуляции. Та же мысль повторяется и в издании 2017 г., тем более что 30 лет являются достаточной  дистанцией, чтобы «… объективно оценить этот документ». Однако к установлению исторической истины прибавляются и многие другие причины, объясняющие необходимость новой публикации: «моральные, национально-политические и государственные» (с. 6). Такое сочетание и делало «Меморандум» инструментом текущей исторической политики и особым «местом памяти» для сербского общества.

Предметом дальнейшего анализа станут, по преимуществу, стратегии мемориализации документа, примененные его ключевыми авторами по официальной санкции САНУ. Разумеется, такой подход предусматривает учет специфики содержательной части «Меморандума», однако в данном случае акцент сделан именно на избирательности его использования.

Хотели ли этого составители «Меморандума» или нет (вернемся к этому вопросу позже), как можно увидеть из комментариев Михаиловича и Крестича, этот документ сразу после его несанкционированной публикации в далеком 1986-м стал политическим орудием. Независимо от того, что с разных сторон ему приписывался разный смысл. В условиях вооруженного противостояния и перекладывания ответственности друг на друга за начало кровопролития, значение «Меморандума» как документального доказательства в противоположных аргументациях только возрастало. Вопрос об ответственности сохранял значение и с окончанием военных действий.

В предисловии, написанном к изданию 2002 г., выражена твердая уверенность в правоте САНУ, поскольку «Меморандум» и после 16 лет «…сохранил полную актуальность», в силу его «патриотической природы» и  стремления, когда это казалось возможным, «… предупредить распад объединенного государства». Хотя «научного» опровержения документа комментаторы не увидели и после 1995 г., он вновь стал жупелом для тех, кто хотел бы переложить с себя ответственность за разрушение Югославии и бомбардировки 1999 г. На этот раз особо подчеркивалось, что мишенью критиков «Меморандума» является, по преимуществу, сербская интеллигенция. «Этот документ стал поводом для более широкой компании против Сербии, а одной из целей ее — ревизия всей прежней истории сербского народа» (с. 9). Такими стремлениями, в частности, руководствуется Гаагский трибунал, взявший на себя роль судьи сербского народа и его истории[3]. «Меморандум», его авторы и комментаторы, очевидным образом, брали на себя роль его защитников.

Поскольку САНУ имеет правилом не повторять свои издания, второе издание «Меморандума» вышло в «Борбе» под новым названием (Михаиловић, Крестић 2002), а кроме того к нему был добавлен раздел «Семью годами позже», посвященный периоду после первой официальной публикации. В свою очередь в издании 2017 г. добавлены два приложения: «Информация», составленная в белградском горкоме и ЦК Союза коммунистов Сербии от 8 января 1987 г., и свидетельство В. Динича об обстоятельствах появление материала о «Меморандуме» в газете «Вечерние новости» 24 сентября 1986 г.

В первом разделе комментариев, составленных еще в 1995 г., их авторы пытаются разъяснить мотивы написания «Меморандума». Таковыми названо осознание членами САНУ глубины и природы продолжающегося многие годы кризиса СФРЮ. Помимо кризиса в экономике и федеративном устройстве, если верить комментаторам, уже в середине восьмидесятых академики понимали, что «исчерпавшаяся в идеологии и организационно разрозненная, Коммунистическая партия все менее была способна предложить адекватные решения нарастающим политическим проблемам. <…>

Как научная институция, которая уже целый век делила судьбу со своим народом, САНУ тяжело переживала  ущемленное положение Сербии в Югославии» (с. 11). Кадровая политика хорвата И.Б. Тито и словенца Э. Карделя привела к неравноправному положению сербов в партийном и государственном руководстве. Два миллиона сербов за административными границами «материнской» республики стали жертвами национального давления. В Хорватии усиливался дух «государственного и исторического  права». В Боснии и Герцеговине проводилась политика выдавливания сербов, а события в Косово сербы воспринимали как «возвращение османской оккупации».

Академики были убеждены, что поиск пути выхода из кризиса можно осуществлять только «в рамках федеративной Югославии». Они не питали иллюзий, что могут одним заявлением осуществить поворот, но надеялись вызвать размышления, поэтому формулировки предполагаемых решений в «Меморандуме» носят скорее имплицитный, чем эксплицитный характер. Члены САНУ понимали, что они бросают опасный вызов политической монополии Союза коммунистов Югославии (СКЮ). И хотя Устав Академии предписывал держаться подальше от политики, «но, ощущая себя морально обязанными в критическом историческом моменте высказаться и помочь народу, которому принадлежат, они были готовы вынести последствия своего поступка». Большинство академиков полагали при этом, что «… один документ, принятый в судьбоносный момент для всей страны, не означает вмешательства в текущую политику, но [принятие] ответственности, которой САНУ, как национальной институции, нельзя избежать» (с. 14–15)[4].

В ходе работы над текстом «Меморандума» меньшинство членов комиссии по его разработке предлагала придать ему вид программы или хотя бы внести в него какие-то программные элементы, но эта позиция была отклонена большинством. «После исчерпывающей дискуссии комиссия заняла позицию: независимо от того, что “Меморандум” не имеет структуры научного исследования с соответствующим методом анализа, в этот документ не должно войти ничего, не изученного и не проверенного в научных исследованиях, независимо от того, где и кем они проводились» (с. 18).

После утечки текста «Меморандума» в СМИ исполнительный комитет САНУ в разъяснительном письме зампреду Президиума Сербии В. Булатовичу от 30 сентября 1986 г. отверг намерение «выставить себя как некоего политического партнера» партии (с. 21). Несколько позднее, на заседании 21 октября Президиум САНУ высказал предложение о необходимости «… организовать научные конференции о фундаментальных проблемах общества и другие виды исследовательской работы в этой области». Иными словами, речь шла о возвращении в академическое поле, но с учетом актуальной повестки.

САНУ выдержала давление партийных органов, пытавшихся заставить академиков отмежеваться от «Меморандума», представив его как идеологическую диверсию не поддержанного меньшинства[5], хотя работа над документом была заморожена. Защитная стратегия сводилась к тому, что тот текст, выдержки из которого попали в печать, был только черновиком, не получившим санкции руководящих органов САНУ. Да и сам «Меморандум» не предназначался для широкой огласки, и только из-за нее он вылился в политическое событие. В сложившейся ситуации Академия видела себя потерпевшей стороной, понесшей репутационный ущерб.

Между тем, как с гордостью свидетельствуют Михаилович и Крестич, «этот документ за одну ночь снискал огромную популярность. Его копировали, давали на время, продавали на улицах и в парках» (с. 25). Несмотря на направляемую партийными функционерами лживую газетную кампанию, «влияние САНУ в сербском обществе стремительно возрастало…, [поскольку она] вселила надежду, что есть еще те, кто думают и берут в расчет жизненные национальные и государственные интересы сербского народа и Сербии. Вопреки ожиданиям политиков “Меморандум” действовал на сербов как консолидирующий фактор» (с. 29)[6].

Академиков воодушевила и реакция зарубежных дипломатов, которые приветствовали смелый вызов, брошенный САНУ идеологическим бастионам СКЮ. Во время празднования столетнего юбилея Академии в мае 1987 г., «тогда как союзное и республиканское руководство Югославии и Сербии игнорировали это скромное торжество, демонстрируя таким образом свое недовольство САНУ, дипломатический корпус Белграда прибыл на него чуть ли не в полном составе. Все улицы в окрестностях САНУ были заполнены машинами дипломатов из огромного числа стран» (с. 43–44). Спустя некоторое время ситуация резко измениться, и те же дипломаты станут считать академиков зачинщиками резни.

Значительное пространство в комментариях занимает критика так называемого «хорватского Антимеморандума». Такое наименование получила изданная в 1987 г. эмигрантами в США тридцатистраничная брошюра «Хорватская позиция по Меморандуму Сербской Академии наук и искусств» (Хрватско становиште... 1987 )[7]. Для авторов комментариев совершенно не важно, что этот текст был составлен за границей, поскольку «между тезисами и аргументами в “Хорватской позиции…” и теми, которые использовала официальная и неофициальная пропаганда Хорватии после отделения [в 1991 г.], существует временнáя, но не сущностная разница» (с. 30–31). Более того, по мнению комментаторов, та же аргументация послужила оправданием для известной «Декларации о Югославии» министров иностранных дел Евросоюза 17 декабря 1991 г., где республикам СФРЮ предлагалось обратиться с просьбой о признании их независимости. В результате такого временнóго смещения сиюминутная полемика превращалась в национальную вражду, ведущую отсчет от идеолога хорватских «правашей» А. Старчевича.

Поясняя причины своего особого внимания к «Антимеморандуму» в другом месте, комментаторы утверждали, что этот текст, во-первых, стал главным «источником озлобленности» в критике САНУ, во-вторых, он оживил старые предрассудки в отношении сербов, которые «… десятилетиями повторялись независимо от хода событий и общественной действительности» (с. 38).

Центральное место в споре с авторами брошюры, и это третья причина особого внимания к ней, Михаилович и Крестич посвятили оспоренному здесь тезису «Меморандума» о политическом доминировании Хорватии и Словении в руководстве Югославии после 1945 г. Иными словами — политике подавления сербских кадров, проводившейся Тито и Карделем. Закономерно, что этот фрагмент превращается в исторический экскурс о судьбе Сербии и сербов в период коммунистического правления.

В начале 1989 г. политическая анафема, наложенная на САНУ партийными органами, была снята. А в конце того же года новый партийный вождь Сербии С. Милошевич в беседе с журналистами уже не увидел ничего зазорного в том, чтобы САНУ оказывала влияние на политику (с. 47, 91).

С обострением политического кризиса СФРЮ на рубеже 80–90-х гг. «Меморандум САНУ» вновь превратился в объект идеологических манипуляций, прежде всего со стороны хорватских сепаратистов. Приписываемые ему стремления к созданию «Великой Сербии», призывы к войне и этническим чисткам служили прикрытием и оправданием собственного плана сецессии. Быстро меняющаяся ситуация внутри СФРЮ изменила, под давлением той же хорватской пропаганды, и отношение к «Меморандуму» за ее пределами: «Первоначальное одобрение превратилось в пристрастное и политически ангажированное осуждение» (с. 48–49). Комментаторам трудно понять такую перемену, и они склонны почти полностью приписать ее дурному влиянию сецессионистов. С введением многопартийности, и в Сербии «Меморандум САНУ» стал элементом идеологического выбора, а отношение к нему нередко менялось со сменой партийной позиции.

Важнейшей задачей комментаторов «Меморандума» стала защита его от обвинений в национализме. Как и в постсоветстком русском языке, в результате усилий интернациональной пропаганды, в современном сербском языке этот термин имеет устойчивую негативную коннотацию. Его позитивным двойником выступает патриотизм, приверженцами которого позиционируют себя комментаторы, относя к ним всех авторов «Меморандума САНУ». Попутно они вступают в борьбу против дурной разновидности современного интернационализма (глобализации), который сводится к доминированию великих держав Западного мира с их транснациональными кампаниями и стремлением «регионализировать» суверенные государства, что на практике ведет к сокращению демократии и сужению гражданских прав под лозунгами в их защиту (с. 50, 136–137).

Столь же последовательно комментаторы опровергают тезис о том, что «Меморандум САНУ» можно рассматривать как сербскую «национальную программу» (с. 91, 93–95, 122–123), что вытекает из их установки на приверженность чистому патриотизму и обоснования «академической», то есть статусной (экспертной и объективной) оценки кризиса СФРЮ в данном документе. «Стремление отвергнуть наслоения неправды вокруг “Меморандума” привело его составителей в положение обвиняемых, защищающих свою невиновность, вместо того, чтобы критики привели доказательства своих обвинений. Критики “Меморандума”, за редким исключением, не были учеными, с которыми можно спорить научно проверенными фактами и действительными аргументами» (с. 88)[8].

Между тем, замысел авторов в полемике с оппонентами неизбежно расширяется, воплощаясь в претензию на изложение истинной и защищенной тем же статусом истории Югославии и Сербии внутри и вне ее. В комментариях, так или иначе, затрагиваются спорные сюжеты двух последних веков, хотя преимущественно внимание сосредоточено на закате и распаде СФРЮ. Именно в результате систематических опровержений предполагаемой лжи и ошибок, и сам «Меморандум САНУ», и сопутствующие ему комментарии двух из его авторов становятся оформлением мемориальных усилий влиятельной части сербской элиты.

При этом авторы комментариев последовательно защищают экспертный иммунитет «Меморандума САНУ» от обвинения в том, что его идеи послужили вдохновением для воинственной политики 90-х. А критику национализма переадресуют политическим и интеллектуальным элитам республик, вставших на путь сецессии (первоначально — Хорватии и Словении, а затем — Боснии и Герцеговины и Македонии)[9]. Фаворитизация сербской интеллигенции, с которой себя отождествляют авторы комментариев, — это зеркальное отражение злобных нападок на нее в связи с «Меморандумом САНУ» и одновременно борьба за символический капитал в национальном поле: «Демократическая традиция Сербии выражалась посредством публичных выступлений интеллигенции, которая несравнимо больше, чем интеллигенция остальных республик, давала свои критические оценки общественной системы, из-за чего и более подвергалась репрессивным мерам» (с. 58). Злонамеренность критиков САНУ, в реконструкции комментаторов, воплощалась в планах опорочить сербскую интеллигенцию сначала перед Москвой, а затем перед Западом. Вера в коварный заговор не чужда такому мышлению.

Приводя внушительный набор высказываний из не лишенной хвастовства книги хорватского представителя в последнем составе Президиума СФРЮ и будущего президента Хорватии (2000–2010) С. Месича[10], комментаторы в общем справедливо заключают, что «Меморандум САНУ» превратился для его критиков в политический джокер, позволяющий «… произвольно приписывать мотивы, намерения и действия [интеллектуалам и политикам Сербии], а по необходимости использовать [его] как доказательство обвинения» (с. 61). Однако специфика самого текста «Меморандума» с его, скорее, имплицитными, а не эксплицитными выводами при этом в расчет не берется.

Финальная часть первой серии комментариев (1995) состоит из перечня и опровержений наиболее распространенных ложных утверждений. Во-первых, САНУ не была связана с политической верхушкой Сербии. «Главными авторами текста [“Меморандума”] были академики из отделения общественных наук, истории и литературы, которые еще до приема в САНУ вошли в конфликт с официальной политикой, независимо от того, принадлежали ли они Союзу коммунистов» (с. 90). Во-вторых, хотя в некоторых высказываниях или действиях С. Милошевича можно обнаружить сходство с положениями «Меморандума», вовсе не обязательно, что он руководствовался этим документом, а не пришел к ним самостоятельно. Авторы комментариев отмечают его сдержанность как партийного функционера в период нападок на Академию. Но, если именно он после прихода к власти прекратил кампанию против нее, в большей степени это было связано с процессом демократических перемен. В-третьих, «ни одной существенной характеристики национализма нельзя найти в “Меморандуме”» (с. 92–93). В-четвертых, он не является ни национальной, ни политической программой, хотя академики допускали разработку таковой в будущем и даже сделали соответствующую попытку в 1990 г., не считая это тогда предосудительным для себя. Наконец, в-пятых, приписываемая «Меморандуму» идея Великой Сербии — это всего лишь идеологический конструкт, изобретенный около 1878 г. австро-венгерской пропагандой и перешедший по наследству хорватским националистам, их последователям и покровителям (с. 95­–96).

Вторая серия комментариев «Семью годами позже» написана под впечатлением от военной интервенции стран НАТО в 1999 г., падения режима Милошевича и начавшегося суда над ним в Гаагском трибунале. Авторы не питали иллюзий, что их усилия по опровержению нагромождений лжи вокруг «Меморандума САНУ», предпринятые семь лет назад, смогут кого-либо убедить. «Идеологически интонированные писания о “Меморандуме” множились и после 1995 г. с неизменной интенсивностью и достигли к 2002 г. внушительной величины», что, впрочем, не привело к расширению списка обвинений, который остался прежним (с. 105)[11]. Кумулятивная структура комментариев ведет к суггестивному повторению уже сформулированных ранее аргументов. Однако есть и некоторые отличия в расстановке акцентов.

Если в комментариях 1995 г. основной мишенью критики были две республики (Хорватия и Словения), прикрывавшие собственной стремление к сецессии жупелом великосербского шовинизма, то теперь уже говорится о «коалиции» четырех республик (к вышеупомянутым присоединяются Македония, Босния и Герцеговина), которые действовали сообща против сербской интеллигенции (с. 106, 125). Тем самым упрощается реальная расстановка сил в дебатах о переустройстве СФРЮ на рубеже 1980–90-х. А «коперников переворот» в отношении западных держав к Сербии и сербам после 1991 г. уже увереннее связывается с их собственными «ошибочными шагами» по признанию Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины и желанием перенести вину за их последствия (с. 106–107). Но и в этом случае ситуация в Югославии и вокруг нее рассматривается изолированно от «внешних» процессов — крушения «мировой системы социализма» и распада СССР.

Комментарии 2002 г. распадаются на две части: критика западных авторов, писавших о распаде Югославии в 90-е (Garde 1992, Cohen 1996 ), и попыток инструментализировать историческую экспертизу для усиления обвинений против ряда фигурантов в Гаагском трибунале по бывшей Югославии[12]. Общий замысел подобных усилий сводится к тому, чтобы распространить обвинения в геноциде и этнических чистках, выдвинутые против СРЮ, на удаленные в прошлое периоды, представив их имманентной склонностью сербов к агрессии, а их самих как народ с «геноцидными намерениями». «Речь о попытке провести ревизию истории сербского народа в соответствии с актуальными политическими потребностями и неясными долгосрочными целями…» (с. 110). Ниже допускается, что замысел сводится к возложению на сербов «коллективной вины», по образу и подобию Нюрнбергского приговора (с. 129)[13].

В действительности негативистский слепок национальной истории так же далек от истинного понимания прошлого, как и ее апологетическая версия. Однако хуже то, что такое противопоставление позиций блокирует или маргинализирует любые попытки беспристрастно критического рассмотрения исторического материала, поскольку любое отклонение от утвердившегося канона квалифицируется как зловредная «ревизия».

Авторы комментариев закономерно занимают в таком режиме полемики реактивно-защитную позицию, не надеясь одержать верх в борьбе с превосходящими силами противника и повторяя уже сказанное ранее. Помимо последнего периода в существовании СФРЮ значительное место в полемике заняла история Второй мировой войны. В то время как в вышеуказанной книге Ф. Коэна сделана попытка освободиться от «мифа», изображающего сербов как символ антифашистского Сопротивления, а хорватов и мусульман как агентов коллаборационизма, комментаторы, замещая этнонимы на названия посткоммунистических государств, встают на защиту «исторической действительности», объявленной мифом (с. 112).

К более глубоким экскурсам в прошлое относятся возражения против наименования сербского просветителя и реформатора языка В.С. Караджича националистом за его трактат «Сербы все и повсюду» (1836), а известного «Начертания» (1844) — великосербской программой (с. 118–119, 130–131). Аргументы сводятся к уклонению от обидных клише и к нормализации в контексте.

Вопреки полемическому накалу комментариев, их авторы способны обнаружить нюансы в сочинениях своих оппонентов. В частности, они признают бóльшую компетентность одного из экспертов Гаагского трибунала О.Х. Бадинг, сотрудницы американского  посольства в Белграде в 1987–1990 гг., защитившей по возвращению на родину диссертацию по теме: «Сербские интеллектуалы и национальный вопрос в 1960–1991 гг.» Если иные моменты в ее экспертном заключении признаны ошибочными или же идеологически заданными, то оценка «Меморандума САНУ» — в основном объективной, хотя и не до конца правильной (с. 133–134)[14].

Не вполне проясненным и для самих авторов комментариев остается вопрос о прогностической функции «Меморандума САНУ», которую они часто подчеркивают. Какова же она в контексте его влияния (после незапланированной огласки) на обостряющуюся публичную дискуссию с переходом в открытые межнациональные столкновения и насилие на рубеже 80–90-х гг.? Могут ли прогнозы, в силу оглашения, пускай невольно, стимулировать события? «Меморандум», по утверждению комментаторов, отстаивал демократические перемены и права человека, но при этом они также настаивают на том, что документ вовсе не предназначался для широкой общественности и стал доступен ей только из-за интриги партийных функционеров, стремившихся опорочить Академию (с. 126–127, 134). И кто же тогда реально способствовал расширению гласности? По-видимому, нехотя, обе стороны, вступившие в конфликт. Свобода слова признается важной ценностью, но злоупотребление ею (а также демократией и правами человека) списано исключительно на внешние силы, «других» националистов и поборников глобализации. Отвергая навязываемую извне ответственность, комментаторы не склонны и к самокритике, даже по прошествии 30 лет. Их алиби — незавершенность работы над документом.

Заключительные страницы комментариев возвращаются к осуждению агентов глобализации и их организаций внутри Сербии. В качестве примера «фальсификаций и недопустимых искажений чужих текстов и высказываний» взята статья уже упоминавшейся О. Милосавлевич (Милосављевић 2002), выдержанная, в еще большей степени, чем предыдущая, в духе политической сатиры. При этом стилистические расхождения между комментариями к «Меморандуму САНУ» и этими статьями не менее важны, чем различия во взглядах их авторов.

Если опустить старые возражения, то вопрос сводится к борьбе за символический капитал, поскольку Милосавлевич изобличает фиаско политических притязаний САНУ после падения режима С. Милошевича и отрицает за ней функцию «национального института памяти». Сначала в комментариях Михаиловича и Крестича утверждается, что «… Академия не была интеллектуальным рупором государства, интеллигенции или всего народа. Между тем, она не могла оставаться пассивной в судьбоносные дни для народа и государства». Но уже на следующей странице можно прочитать: «Стремление унизить Академию как высшую научную и национальную институцию приобретает порой чудовищные формы». И чуть выше: «Трудно вообразить себе какую-то другую страну, в которой бы могла существовать интеллигенция, внушающая собственному народу антипатриотические позиции и идейно идентифицирующаяся с врагами собственной страны» (с. 140–141). В этой сентенции слышны ноты отчаяния. А причины печальной ситуации находятся в фанатизме адептов, верящих в то, что «свет истины» исходит исключительно с Запада, или же в личной неприязни к отдельным академикам. Иными словами, за оппонентами отрицается способность на самостоятельное и рациональное высказывание.

В том месте своих комментариев (2002), где говорится о деятельности Гаагского трибунала, авторы, обильно цитируя своего единомышленника (Чавошки 2002 ), охотно присоединяются к обрисованной им идеальной модели выработки исторической истины в процессе свободного обсуждения и интерпретации источников историками-профессионалами (с. 129). Однако в последнем абзаце того же текста признается, что в отношении «Меморандума» объективное исследование застопорилось. «Одной из причин такой воздержанности [профессионалов] может быть краткая временная дистанция, а другой — атмосфера, созданная разрушением Югославии, и состояние духа, который формировался настойчивой политической пропагандой, так что любая объективно данная научная оценка рисковала столкнуться с идеологическим осуждением» (с. 141).

Из контекста понятно, что речь идет о враждебной внешней пропаганде, давление которой испытывают «честные» исследователи на Западе. Сербскому читателю преподносилась историческая истина «из первых рук» — в виде свидетельства и комментариев двух авторов «Меморандума САНУ»; критика изнутри отбрасывалась как неадекватная. На этом месте в 2002 г. была поставлена точка, а полемическая ситуация законсервирована. В издании 2017 г., появившемся спустя 15 лет после предыдущего, нет новых комментариев — только короткое предисловие и два документа в приложении.

В самом тексте «Меморандума САНУ» можно встретить высказывания, способные подтвердить противоположные позиции, если их изолировать от целого. Какова причина противоречий внутри него? Комментаторы постоянно указывали на незавершенность документа. Можно предположить, что поскольку разные части «Меморандума» писались разными авторами, они могли придерживаться и разных взглядов на пути выхода из кризиса, диагностика которого их объединяла. Альтернативным вариантом интерпретации может стать «незаметность» противоречия между стремлением сохранить целостность Федерации и отстаиванием национальных интересов сербского народа для тех, кто писал этот текст в 1986 г. В таком случае следует понять, почему комментаторы не установили дистанции между своими воззрениями «тогда» и «сейчас».

Спустя тридцать лет утратили актуальность выраженная в «Меморандуме» приверженность «демократическому социализму» и надежды на вхождение Югославии, в ряду передовых держав, в науку и технологию XXI века (с. 161, 188, 191). Негативный сценарий развития событий, представленный в «Меморандуме» как опасность, которую необходимо предотвратить, напротив, оказался реализованным с превосходящим любое воображение результатом. Но к кому были обращены их алармистские предупреждения, и на какую реакцию они рассчитывали?

Если судить по комментариям, текст «Меморандума» предназначался, по замыслу, только для партийных чиновников. Авторы упорно называют их «политиками», что лишь теперь можно воспринять как лесть, а в то время, в узких рамках идеологически предписанного, скорее, как призыв к нелояльности. Уже упоминалось выше, возможность одним, пускай и очень весомым, заявлением изменить их позицию комментаторы аттестовали как нелепую, и многоопытные академики уже в 1986 г. хорошо понимали это. Иными словами, номинальный адресат «Меморандума» и его «идеальная» аудитория изначально не совпадали. В нем совмещались разные мотивы: экспертная инициатива ученых, выражение гражданского свободомыслия, оппозиция политическому режиму, долг совести патриотов.

Именно это совмещение сделало «Меморандум САНУ» после его несанкционированной публикации обоюдоострым оружием в формирующемся поле открытого политического конфликта внутри Югославии, а затем и материалом военной пропаганды, в том числе за ее пределами. Вовлеченность некоторых академиков, авторов «Меморандума», в общественные дебаты в качестве публичных интеллектуалов, проявляющих ту или иную степень лояльности национал-популистскому режиму С. Милошевича, делала этот текст, в одном случае, ценным политическим капиталом, поскольку он свидетельствовал о героическом правдолюбии его составителей, а в другом — свидетельством обвинения в развязывании гражданской войны[15]. Но такая поляризация и такая связка, равно как и противоречивость текста, превращала авторов «Меморандума» в заложников сказанного и стирала временной разрыв между «до» и «после».

В «Меморандуме» были намечены основные линии доминирующей исторической стратегии Сербии после разрушения Федерации и остаточной Союзной державы. Прежде всего, это касается опыта «второй», коммунистической Югославии, оцениваемого негативно, как унижение (а затем и избиение, геноцид) сербского народа, лишенного национальной государственности[16]. Однако в центр этого типичного повествования о народе-жертве, который повторяется во всех постъюгославских мемориально-исторических нарративах (с местной спецификой и разными, порой зеркальными, указаниями на обидчиков и преступников), авторы-комментаторы «Меморандума САНУ» поставили сербскую национальную интеллигенцию. Только намеченное в «Меморандуме», это положение в позднейших комментариях приобретает более важное место. Сама судьба документа как будто подтвердила и усилила его, поскольку число «врагов» сербского народа, на защиту которого встали академики, во время войн 90-х только увеличилось.

Соединение проводника исторической политики и ее оклеветанного героя в одном лице способствовало обустройству оборонительного «места памяти» в посттравматическом и депрессивном общественном сознании. То же соединение санкционировало привилегированную позицию в конкурентном поле исторических интерпретаций.

 

Источники и материалы

Месич  2013 – Месич С. Как развалилась Югославия. М.: Альпина Паблишер, 2013.

Михаиловић, Крестић 2002 – Михаиловић К., Крестић В. «Меморандум САНУ» под ударима политике. Београд: Борба, 2002.

Хрватско становиште... 1987 – Хрватско становиште о Меморандуму Српске академије наука и уметности. Хрватско народно вијеће. Croation National Congress, 1987.

Библиографический список

Милосављевић 2002 – Милосављевић О. Од Меморандума до «колективне» одговрности // Хелсеншке свеске. Бр. 1. Београд: Хелсеншки одбор за људска права у Србиjе, 2002.

Чавошки 2002 – Чавошки К. Пресуђивање историjи у Хагу. Србиње: Универзитетска библиотека православни богослови; Београд: Хиландарски фонд; Ваљево: Задужбина «Николај Велимировић и Јустин Поповић», 2002.

Cohen 1996 – Cohen J.P. Serbia's Secret War: Propaganda and the Deceit of History. Texas A & M University Press, 1996.

Garde 1992 – Garde P. Vie et mort de la Yougoslavie. Paris: Fayard, 1992.

Mattuglia 2001 – Mattuglia S. Il Memorandum dell'Accademia Serba delle Scienze e delle Arti. Storia di un documento controverso // Clio. 2001. N. 4. P. 689–715.

Milosavljević 1995 – Milosavljević O. Upotreba autoriteta nauke. Javna politička delatnost Srpske akademije nauka i umetnosti (1986-1992) // Republika. Br. 119–120, 1–31 jula 1995. URL: https://pescanik.net/wp-content/PDF/upotreba_autoriteta_nauke.pdf.

 

Arrangement of a “place of memory”:

SANU Memorandum thirty years later

Rev.: Mihailović K. Krestić V. “Memorandum SANU” posle trideset godina. Beograd: NID Kompanija «Novosti» ad, 2017. 214 s.

 

Michael V. Belov, Ph.D., the Head of the Chair of Modern and Contemporary History at the Lobachevsky State University of Nizhny Novgorod

 

Keywords: SANU Memorandum (1986), the collapse of Yugoslavia, Serbia, the politics of history

 

Abstract. After thirty years, the SANU Memorandum (1986) is still an instrument of current politics of history and a special “place of memory” for Serbian society. There are many reasons for this: the ambiguity of the motives for compiling the document, the peculiarities of its publicity in the conditions of the destabilization of the communist regime, as well as further political use with opposite goals during the collapse of the Yugoslav Federation and military conflicts of the 1990s. The subject of analysis is, mainly, the memorialization strategies of the document applied by its leading authors under the official sanction of SANU.

 

References

Cohen J.P. Serbia's Secret War: Propaganda and the Deceit of History. Texas A & M University Press, 1996.

Garde P. Vie et mort de la Yougoslavie. Paris: Fayard, 1992.

Mattuglia S. Il Memorandum dell'Accademia Serba delle Scienze e delle Arti. Storia di un documento controverso. Clio, 2001, 4.

Milosavljević O. Od Memoranduma do «kolektivne» odgovrnosti. Helsenške sveske, 2002, 1.

Milosavljević O. Upotreba autoriteta nauke. Javna politička delatnost Srpske akademije nauka i umetnosti (1986-1992). Republika, 1995, 119–120.URL: https://pescanik.net/wp-content/PDF/upotreba_autoriteta_nauke.pdf.

Čavoški K. Presuđivanje istoriji u Hagu. Srbinje: Univerzitetska biblioteka pravoslavni bogoslovi; Beograd: Hilandarski fond; Valjevo: Zadužbina «Nikolaј Velimirović i Јustin Popović», 2002.

 

[1] Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ. Проект № 19-09-00163.

[2] Однако они не разъясняли, о какой отрасли научного знания идет речь и каково содержание научного метода.

[3] Гаагский трибунал вновь упоминается и в предисловии, написанном для издания 2017 г. (с. 5). И ему уделяется львиная доля в комментариях 2002 г.

[4] Со ссылкой на запрет Устава, против составления «Меморандума» выступили академики В. Чубрилович и П. Савич.

[5] В качестве средств давления использовались угрозы сократить финансирование, отменить автономию САНУ, подчинив ее республиканским органам власти, попытки внести раскол с состав Академии, веерное вынесение осуждающих резолюций в первичных партийных ячейках и т.д. Однако на внеочередной сессии САНУ в декабре 1986 г. ее руководство подтвердило свои полномочия, что стало пощечиной партийным органам (с. 23, 43).

[6] В СМИ уже прозвучал репертуар обвинений, которые позднее будут бесконечно повторяться. «Меморандум» называли четническо-погромным документом, подстрекающим к братоубийственной бойне и разрушению всего, что было создано с таким трудом. Его рассматривали как вылазку тех, кто стремится дестабилизировать ситуацию в Югославии, будучи направляем «реакционными центрами из-за рубежа». Но как справедливо отмечают комментаторы, идеологическая формула СКЮ о неприкосновенном «братстве-единстве» югославских народов, утратила смысл мгновенно с переходом к многопартийности (с. 26–27).

[7] Брошюру подписали руководитель эмигрантского Хорватского национального конгресса Мате Мештрович и публицист Радован Латкович.

[8] Оппонируя тому редкому разряду критиков, который упомянут в цитате, доценту философского факультета Белградского университета О. Милосавлевич (Milosavljević 1995 ), комментаторы отказывают ей в профессионализме. Ее статья составлена, как утверждается здесь, по образу и подобию хорватской памфлетной литературы, а метод сопоставления «Меморандума САНУ» с более поздними высказываниями отдельных академиков на страницах общественно-политических изданий некорректен, поскольку вырван из соответствующего им контекста (с. 87–88, прим. 57).

[9] Направленность переадресации, скорее, ситуативная, однако авторы комментариев склонны к широким обобщениям, поэтому приписывают (впрочем, точно так же, как и их оппоненты) дурные черты целым общностям как вневременные константы. Например, мы можем прочитать о «вошедшем в пословицы словенском эгоизме» (с. 55, 63–66). В свою очередь хорватские устремления, не всегда  локализованные в определенных политических силах, вопреки всякой исторической дистанции, легко отождествляются с установками «правашей» и усташей. Более того, утверждается — и это явно зеркальное обвинение, — что «расизм и геноцид в отношении сербов в Хорватии продолжался с постоянством более чем сто лет» (с. 59, 101–103).

[10] Книга вышла по горячим следам в 1992 г. с названием: «Как мы разрушили Югославию». Русский перевод, ориентированный на второе издание (1994) с измененным названием: Месич 2013.

[11] Суммарно они резюмированы так: «Меморандум САНУ» провозгласил великосербскую программу, он спровоцировал межнациональные конфликты, способствовал разрушению общего государства и настаивал на возвращении централизма.

[12] «Политические властители чаще всего, не считаясь с фактами и исторической правдой, фальсифицируют и перекраивают их. Гаагский суд взял себе это за правило…» (с. 129).

[13] Там же. С. 129. В самом тексте «Меморандума» навязанное сербскому народу «чувство исторической вины» вытекает из установки Коминтерна. Национализм «угнетенных» наций, союзников в борьбе пролетариата за освобождение трудящихся, противопоставлялся шовинизму «господствующей» нации (в случае Югославии — сербской), с которым компартия обязана вести решительную борьбу (с. 157–158, 172, 174, 189).

[14] Похвалы (с. 141, прим. 117) удостоился и итальянский исследователь: Mattuglia 2001.

[15] При желании, в нем можно отыскать полупризывы к использованию военной силы. События в автономии Косово и Метохия авторы характеризовали как неофашистскую агрессию и «геноцид» сербского народа. При этом «организованные политические силы нашей страны... показали себя не только неэффективными, не способными, но даже и не заинтересованными ответить на открытую войну как то и требуется: решительной защитой своего народа и своей территории» (с. 170, 176, 178–179).

[16] Кроме того, в «Меморандуме» содержится требование пересмотра отношения к «буржуазному» периоду в истории Сербии (с. 185). Ныне эпоха независимости (1878–1918) часто оценивается как «золотой век» сербской демократии, сделавшей «европейский выбор».

99

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь