Эдельштейн М. Собибор: дальние подступы

 
                  

 

Рецензия содержит подробный разбор книги Льва Симкина «Собибор: послесловие» (М.: Corpus, 2019), посвященной восстанию в нацистском лагере смерти Собибор 14 октября 1943 года и судьбе руководителя восставших узников Александра Печерского. Находя в книге множество фактических ошибок, рецензент, тем не менее, констатирует, что автор впервые использовал ряд важных источников и потому будущие исследователи этой темы не пройдут мимо его книги.

(Sobibor: distant approaches)  

The review contains a detailed analysis of Lev Simkin’s book “Sobibor: Afterword”, dedicated to the uprising in the Nazi death camp Sobibor on October 14, 1943 and the fate of the leader of the rebels Alexander Pechersky. Finding a lot of factual errors in the book, the reviewer, nevertheless, states that the author first used a number of important sources so that future researchers will not be able to ignore his book.

Ключевые слова: Собибор, Александр Печерский, лагеря смерти, Холокост, национал-социализм.

Keywords: Sobibor, Alexander Pechersky, Death camps, Holocaust, National Socialism.

 

Михаил Юрьевич Эдельштейн (1972 г.р.), кандидат филологических наук, старший научный сотрудник факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова; научный директор Фонда Александра Печерского, автор книги «Собибор: хроника восстания в лагере смерти» (М.: Эксмо, 2018; совместно с Ю.Б. Макаровой и К.И. Могилевским). edel72@gmail.com

 

 

В 2013 году вышла книга Льва Симкина «Полтора часа возмездия». К тому времени уже выдержала два издания книга Семена Виленского, Григория Горбовицкого и Леонида Терушкина «Собибор. Восстание в лагере смерти». Уже был издан составленный Ильей Васильевым сборник «Александр Печерский: прорыв в бессмертие», куда вошла, в частности, не печатавшаяся ранее версия воспоминаний организатора восстания в Собиборе. И все равно работа Симкина стала событием.

Во-первых, автор, несмотря на название, впервые сосредоточился не столько на лагере и восстании, сколько на судьбе Печерского, в том числе до- и послевоенной. Во-вторых, он – опять же впервые – использовал ряд важных источников: показания собиборских вахманов (охранников из числа советских военнопленных, пошедших на службу к нацистам) на киевском процессе 1962 года; фрагменты писем Печерского писателям Михаилу Леву и Валентину Томину; личные документы Печерского из фондов Центрального архива Министерства обороны; устные свидетельства родственников, друзей, знакомых Печерского. В-третьих, выступил в излюбленном интеллигентным читателем жанре, написав не сугубо научный труд с десятками ссылок, а, по сути, большое эссе с множеством авторских отступлений, цитатами из Ханны Арендт, Виктора Франкла и Примо Леви, с размышлениями о природе советской власти, антисемитизма и зла вообще.

И вот теперь книга Льва Симкина переиздана под новым названием «Собибор: послесловие». Вопреки тому, что говорит в послесловии к ней Денис Драгунский, это не «фактически новая книга», а именно переиздание (в некоторых местах автор даже не поменял хронологические привязки: «за год, минувший после обнаружения показаний Печерского», – пишет он о материалах, найденных им в 2012 году). Нового материала здесь не очень много. Из важного – записи разговоров с людьми, которые нашли автора после выхода издания 2013 года, например, с Михаилом Бабаевым, знавшим Печерского в Ростове в 1960-е. Остальные дополнения и изменения связаны в основном с документами, выявленными и опубликованными в последние несколько лет другими исследователями.

Это вполне объяснимо. Дело в том, что с момента выхода книги «Полтора часа возмездия» в «собибороведении» произошла небольшая революция. Завершились раскопки на территории бывшего лагеря смерти. Вышла в переводе на английский капитальная монография Марека Бема, директора мемориала в Собиборе в 2000-2011 годах. Появились работы сотрудника Музея Майданека Роберта Кувалека, чья смерть в 2014 году стала невосполнимой потерей для исследований Холокоста на территории Восточной Польши. Издана биография Леона Фельгендлера, написанная историком из Люблина Адамом Копчёвским, – двадцатистраничная брошюра, аккумулировавшая результаты многолетних штудий (в частности, Копчёвский установил, что фамилия руководителя собиборского подполья пишется именно так – Фельгендлер, а не Фельдгендлер, как указывалось ранее во всех трудах, включая самые авторитетные). Усилиями Светланы Богдановой, Ильи Васильева, Юлии Макаровой, Константина Могилевского, Константина Пахалюка, Николая Сванидзе, Леонида Терушкина и других исследователей введено в оборот большое количество материалов из российских государственных архивов и частных собраний. В результате и история Собибора, и история «возвращения подвига» собиборцев, и биографии отдельных узников, в том числе Печерского, были серьезно дополнены и во многих аспектах пересмотрены.

Соответственно, и требования к книге о Собиборе, вышедшей в 2019 году, совсем другие, чем шесть лет назад. Это касается и уровня фактической достоверности, и выверенности концептуальных положений. Соответствует ли этим требованиям книга Льва Симкина?

Разберем для примера один абзац:

В 2017 году при раскопках израильские археологи нашли кулон с надписью на иврите, такой же, какой был у Анны Франк — автора дневника, ставшего после ее смерти знаменитым. В результате долгого и кропотливого исследования выяснилось, что он принадлежал ровеснице Анны — Каролине Коэн, которая тоже родилась во Франкфурте-на-Майне. Имя девочки было в списке евреев, депортированных из Минского гетто, узники которого были отправлены в Собибор.

Кулон был найден не в 2017 году, а в октябре 2016-го. Раскопки проводила совместная израильско-польско-голландская бригада. Девочку звали Каролин Кон. Никаких списков «депортированных из Минского гетто» не существует, есть лишь списки евреев, отправленных в ноябре 1941-го из Франкфурта в Минск, и в них фамилия Кон действительно наличествует. Поэтому неизвестно, погибла ли Каролин Кон в Собиборе или в Минске, был ли привезен этот кулон в лагерь ей самой или кем-то из ее родственников. Итого: три предложения, четыре ошибки, последняя из них – достаточно грубая.

Еще пример. Симкин цитирует показания Печерского: «В лагере Сабибур (так до определенного момента в советских документах и публикациях обозначался Собибор. – М.Э.) существовала так называемая банная команда из числа заключенных. Я считал, что их называют так потому, что они мыли вагоны после выгрузки людей, но эта команда также принимала участие при выгрузке эшелонов с прибывшими на уничтожение людьми» – и комментирует их:

«Речь идет об особом подразделении узников в каждом лагере смерти — зондеркоманде. О тех, кто сопровождал людей в газовые камеры, говоря им, что они идут на дезинфекцию, а потом вычищал их после массовых убийств».

На самом деле никакой «банной команды» в Собиборе не было – так Печерский на слух воспринял немецкое слово Bahnhofkommando («вокзальная бригада»), обозначавшее группу узников, занимавшихся уборкой эшелонов. Проблема, однако, не в этом, а в том, что предлагаемое Симкиным описание выдает незнание или непонимание основных принципов работы лагеря смерти. Сопровождать новоприбывших со станции в газовые камеры и вытаскивать трупы после газации одни и те же люди никак не могли. Так называемый «третий лагерь» (где находились газовые камеры) был наглухо изолирован от остальных секторов, невозможно представить, чтобы работавшие там заключенные регулярно ходили на станцию и обратно. И, кстати, утверждение «заключенные — члены “зондеркоманды” собирали, сортировали и упаковывали одежду и ценности убитых» тоже ошибочно – этим занималась другая бригада в другой части лагеря.

Далее. «Слова из книги Иова высечены на четырех языках (там нет русского) на мемориальных плитах, установленных в Собиборе в 1993 году в 50ю годовщину восстания. Тогда же закрыли детский сад, лет 40 стоявший на этом месте, возможно, на том самом, где Печерский услышал когда-то крик погибающего ребенка».

Надписи на плитах продублированы на восьми языках. Детский сад открылся и закрылся в 1970-х годах, просуществовав всего несколько лет. Печерский слышал детские крики, находясь в четвертом лагере, а детсад располагался на территории бывшего второго лагеря. Впрочем, картинка нарисована, безусловно, эффектная. Кстати, эпизод, когда Печерский слышит крик ребенка, уводимого в газовую камеру, и окончательно понимает, что не готов бежать из лагеря, не отомстив эсэсовцам, относится не к первому дню его пребывания в Собиборе, как в другом месте утверждает автор книги, а к пятому.

Вообще ошибок, неточностей, небрежностей в этой книге так много, что для удобства читателя рецензенту приходится их классифицировать.

Вот, например, география. Никакого «Ростовского уезда Екатеринославской губернии» в 1915 году, когда семья Печерского переехала в Ростов-на-Дону, не существовало. Был Ростовский округ Области Войска Донского, в черту оседлости, вопреки утверждению автора, не входивший. Впрочем, и само понятие черты оседлости к этому времени фактически потеряло свой смысл. Станция Щурово, где Печерский в 1944 году находился в госпитале, относилась к Московской, а не к Рязанской области. Остров в Эгейском море называется не Наксон, а Наксос. Польская деревня близ Собибора – не Озова, а Осова.

Вот история. «В 70е годы XVIII века, при Екатерине Великой, евреям разрешили селиться только в Новороссийской губернии» – не в 1770-е, а в 1769-м, и не всем евреям, а совершенно особой их категории: служившим в турецкой армии и попавшим в плен в ходе начавшейся годом ранее русско-турецкой войны.

Вот арифметика. «После войны два года Штангль [комендант Собибора в 1942 году] провел в американском лагере для военнопленных, а потом скрывался целых 25 лет. В феврале 1967 года Штангль был арестован полицией и экстрадирован в Германию» – вопрос: сколько лет прошло с 1945-го по 1967-й? «Александр Печерский умер 18 января 1990 года <…> В октябре 1943 года, когда он вошел в историю своим беспрецедентным подвигом, ему было 34 года, жить оставалось еще 45 лет» – вопрос: сколько лет прошло с 1943-го по 1990-й?

Вот иностранные языки. Автор считает, что дословный перевод «nothing special» — «ничего специального», а «Dutch» – это «датский». На этом фоне даже «Der Eweige Jude» вместо «Ewige» не кажется случайной опечаткой. Название кибуца Лохамей ха-геттаот переводится с иврита не «Гетто бойцов», а ровно наоборот – «Борцы гетто».

Вот имена собственные. Бывшего узника Собибора звали не Ческил Менше, а Хаскель Менхе. Фамилия чешского еврея, спасшегося из Собибора, – не Тико, а Тихо. И называть его «Курт (Тико) Томас» в любом случае нельзя: Тихо – не вариант имени и не прозвище, а фамилия, которую он носил с рождения и после эмиграции в США сменил на Томас. Фамилия капо[1], которого Печерский называет в своих воспоминаниях Бжецким, на самом деле Пожицкий. Фамилия заместителя коменданта Собибора не Нойман, а Ниманн. Генерала Лукина звали не Федор, а Михаил. Режиссер документального фильма «Восстание в Собиборе» – не Лили Ван дем Берг, а Лили ван ден Берг.

Совершенно необъяснима постоянная путаница с возрастом узников Собибора. Шломо Шмайзнеру на момент прибытия в лагерь было не 14 лет, а 15, а в октябре 1943-го – не 15, а 16. Моше Бахиру, наоборот, в феврале 1943-го – не 16, а 15. Хаим Энгель был депортирован в Собибор не в 27, а в 26 лет (в описании его жизни после побега тоже есть ошибки), Леону Фельгендлеру на момент восстания было не 32, а 33.

Нельзя утверждать, что Фельгендлера привезли в лагерь «с женой и двумя сыновьями» – мы ничего не знаем про его младшего ребенка, включая пол. После восстания Фельгендлер скрывался не в Люблине, а в деревне в 40 км от Люблина. В партизанском отряде он, видимо, не был. Был ли он убит антисемитами, мы также не знаем (обстоятельства его гибели вообще загадочны), Михаил Лев, на которого ссылается автор, в данном случае источник нерелевантный, он мог знать о гибели Фельгендлера только по слухам.

Шмуль Вайцен (младший брат выжившего узника Собибора Алексея Вайцена, умершего в 2015-м в Рязани) не был убит польским крестьянином, у которого скрывался, а бежал после попытки убийства из деревни в лес, прятался там вместе с Тойви Блаттом, а позже пропал без вести. Аркадий Вайспапир попал в плен не в августе 1941 года, а в сентябре. Узник Собибора Иосиф Дунец умер не в 1976 году, а в 1965-м. И его нельзя назвать «единственным выжившим французским евреем» среди бежавших узников – войну пережил Антониус Бардах, также депортированный из транзитного лагеря Дранси под Парижем (правда, до войны Бардах жил в Бельгии – ну так и Дунец был уроженцем Киева).

Шломо Подхлебник во время побега из Собибора 23 июля 1943 года не «всадил вахману нож в живот» (не самый надежный способ убить человека на месте так, чтобы он гарантированно не закричал), а перерезал ему горло. В «лесной бригаде» в тот момент работало не «десять заключенных-голландцев», а около 20. Кроме того (об этом Симкин почему-то не пишет), в ней было примерно столько же польских евреев, которые, воспользовавшись возникшей неразберихой, бросились врассыпную, и троим из них удалось уйти от погони и пережить войну.

«Побег был запланирован на 13 октября, но в последний момент перенесен на следующий день. По просьбам трудящихся. “Мы должны были бежать 13 октября, — вспоминал Печерский, — но в тот день был еврейский праздник Йом Кипур”».

Печерский в еврейских праздниках разбирался слабо, а вот его биограф легко мог бы уточнить, что Йом Кипур в 1943 году приходился на 9 октября, а 13-го вечером начинался Суккот. Но переносить побег из-за праздника смысла не имело, потому что в первые два дня Суккота (т.е. в 1943-м – 14 и 15 октября) любая работа по еврейскому закону запрещена. То есть побег 14 октября был ничуть не «кошернее» побега накануне, даже наоборот.

Достоверно известно лишь о двух, а не о четырех убитых во время восстания в Собиборе вахманах. Через Западный Буг группа беглецов из Собибора во главе с Печерским переправилась в ночь не на 19 октября, а на 20-е.

После восстания и ликвидации лагеря, пишет Симкин, весь персонал Собибора «перевели в оккупированную Югославию, в Триест, на самую опасную службу, какую смогли найти, — в антипартизанский батальон». Не вдаваясь в детали территориальных споров вокруг Триеста, скажем, что, во-первых, Триест – это все-таки Италия, а не Югославия, хоть он и обладал после войны в течение ряда лет особым статусом подмандатной территории ООН. Во-вторых, туда направили эсэсовцев не только из Собибора, но и из других лагерей Акции Рейнхард. В-третьих и в-главных, намек автора ни на чем не основан, служба в Триесте и окрестностях вовсе не была отложенным смертным приговором – все переведенные туда из Польши остались живыми и невредимыми, за исключением бывшего коменданта Собибора Франца Рейхляйтнера, который действительно погиб от рук итальянских партизан.

Сплошная путаница в биографиях эсэсовцев. Одило Глобочник не сидел «в тюрьме за убийство ювелира-еврея» – некоторые историки действительно предполагают, что он может быть причастен к нападению на Норберта Футтервайта, но в Австрии он обвинялся лишь в нелегальных сношениях с арестованными нацистами. «Фактически он в 1941м возглавил все лагеря смерти» – нет, только те, которые относились к Акции Рейнхард: Белжец, Собибор и Треблинку. Франц Штангль никогда не руководил нацистской программой эвтаназии «Т-4». Карл Френцель спутан с Хубертом Гомерски. Эриху Фуксу приписана биография Курта Болендера. Сведения про самого Болендера даны с ошибками и хронологическими сбоями. Эсэсовец Дюбуа в день восстания не, «получив прикладом от одного из беглецов, притворился мертвым», а едва выжил с глубокими рублеными ранами головы, сквозным пулевым ранением легких и т.д. Неточно указаны воинские звания нескольких эсэсовцев. Суд над Адольфом Эйхманом проходил в 1961 году, а не в 1960-м.

Из Нидерландов депортировали в лагеря смерти и концлагеря не 140 тысяч евреев, а около 107 тысяч. Лагерь в Вестерборке действительно был создан в 1939 году голландским правительством как «накопитель» для нелегальных еврейских беженцев из Германии и других стран, но с 1942 года он использовался нацистами как транзитный лагерь, откуда голландских евреев посылали в Аушвиц и Собибор, так что фраза «некоторых собиборовцев привезли из Вестерборга (так! – МЭ), лагеря для немецких евреев в Голландии», неточна и бессмысленна. Почему утверждается, что эшелоны из Вестерборка в Собибор шли «ежедневно»? На самом деле в марте-июле 1943 они отправлялись раз в неделю, не считая трехнедельного перерыва в июне.

На так называемом «Приказе о комиссарах» нет подписи Вильгельма Кейтеля (как и ничьей другой – приказ не подписан).

Многие ошибки автора книги в описании лагерей смерти связаны с его опорой на ограниченный и устаревший круг источников. Важнейшие аспекты дискуссий последних лет, по-видимому, остаются ему просто неизвестны. Так, из работ, посвященных оценке общего числа погибших в Собиборе, можно уже составить небольшую библиотеку, разброс от 170 тысяч до 300 тысяч. Но в книге Симкина нет никаких следов знакомства с этой полемикой. Не упоминается им и телеграмма Хёфле – документ, обнаружение которого в 2000 году в британском архиве заставило исследователей ревизовать традиционный взгляд на количество жертв лагеря смерти в Собиборе.

Или другой пример. Симкин без комментариев цитирует те фрагменты показаний вахманов на киевском процессе 1962 года, где говорится об удушении узников Собибора в газовых камерах выхлопами от дизельного мотора. Более того, Симкин и сам упоминает дизельный двигатель при описании газовых камер Треблинки. Между тем давно известно, что газовые камеры лагерей смерти работали не на дизеле, а на бензине. В Собиборе, в частности, использовался мотор то ли от грузовика «Рено», то ли от трофейного советского танка – на этот счет показания расходятся. Все это подробно обсуждалось на хагенском процессе и детально разобрано в специальной литературе, в том числе в упомянутой монографии Бема.

Тут надо сделать одно пояснение. История Собибора, как и история других нацистских лагерей, особенно лагерей смерти, полна белых пятен и темных мест. Это вполне объяснимо: многие документы уничтожены нацистами или погибли во время и после войны, свидетелей выжило немного, их показания нередко противоречивы или недостоверны.

Симкин эту сложность вроде бы сознает: «Как это было — картину трудно восстановить, большинство участников восстания погибли во время побега, в воспоминаниях оставшихся в живых есть расхождения. За минувшие годы издано немало книг о случившемся в Собиборе, даже в них, основанных на документах и скрупулезно собранных свидетельствах всех выживших, есть расхождения в описании последовательности событий и каких-то частностей». Но в его книге это понимание совершенно не проявляется. Трудностей он не замечает, предположения иногда подает как факты, на противоречия не обращает должного внимания, сомнения зачастую игнорирует.

Это касается в первую очередь событий, происходивших в Собиборе до прибытия туда эшелона из Минска с Печерским и его товарищами.

«Совсем недавно (т.е. незадолго до прибытия советских военнопленных, включая Печерского, в сентябре 1943-го – М.Э.) в одном из бараков заключенные выкопали лаз и тоннель, который вел за пределы лагерного ограждения и минного поля. Когда работа уже близилась к концу, лагерная охрана обнаружила подкоп. Все узники этой зоны — около 150 человек — были расстреляны».

Во-первых, эта попытка побега была предпринята не так уж «недавно» – в апреле 1943-го. Во-вторых, случилось это не «в одном из бараков», а в третьем лагере, том самом, где находились газовые камеры. Третий лагерь был изолирован от остальных секторов, связи с членами зондеркомандо у других заключенных не было, так что об этом инциденте нет никакой достоверной информации, только слухи (впрочем, в самом факте сомнений нет – несколько лет назад археологи обнаружили этот подкоп). В-третьих, на процессе против эсэсовца Карла Френцеля в западногерманском Хагене действительно говорили о 150 расстрелянных узниках третьего лагеря. Однако бывший узник Собибора Хаим Поврозник, например, упоминает о гибели 80 членов зондеркомандо – и его свидетельство представляется как минимум не менее достоверным.

«Летом 1943 года Фельдгендлеру удалось найти подходящего человека — голландского еврея по имени Йозеф Джейкобс, в прошлом морского офицера в звании капитана (по другим сведениям — участника войны в Испании, интербригадовца). Но его предали, заговор провалился, хотя капитан, несмотря на пытки, никого из подпольной группы не выдал. Вместе с Джейкобсом были казнены 72 голландских еврея».

Про эту историю у нас также мало достоверных сведений, свидетельства выживших узников Собибора разнятся. Понятно одно – нет никаких серьезных оснований считать главой неудавшегося восстания Йозефа Якобса (не Джейкобса – он же все-таки голландец, а не англичанин, хотя и служил унтер-офицером в британской Королевской морской пехоте). Его кандидатуру предложил в 1978 году голландский историк Лу де Йонг, поддержки у исследователей эта версия не получила, однако фамилия Якобса до сих пор всплывает то в одной, то в другой публикации. Фельгендлер не был инициатором заговора, хотя, по всей видимости, участвовал в нем. Сведения о количестве казненных голландских узников также расходятся, хотя и незначительно. В другом месте Симкин утверждает, что участников заговора предал вахман, которого они пытались подкупить, – на самом деле неизвестно и это, выжившие узники полагали, что предателем был кто-то из заключенных.

Но это всё история Собибора и прочие детали фона. А как обстоят дела с изложением биографии Печерского?

В этой части ошибок несколько меньше, однако немало лакун. Особенно это касается довоенной жизни Печерского, занимающей в книге четыре страницы. И даже на этих страницах автору приходится маскировать незнание фактов привлечением посторонних сведений. Так, говоря об увлечении Печерского театром, Симкин пишет: «В ту пору на Дону было более 2 тысяч драматических, хоровых, танцевальных и музыкальных коллективов художественной самодеятельности. Самым известным был театр рабочей молодежи — ТРАМ. Трамовцы 350 раз сыграли пьесу о молодых рабочих “Цеха бурлят”». Все это очень интересно и познавательно, но не имеет никакого отношения к делу. Этот фрагмент попал в книгу по одной причине: автору неизвестно название того коллектива, где играл Печерский – театральная студия при ВСАСОТР (он же Клуб совторгслужащих).

Есть и прямые неточности. Например, существует известная фотография дочери Печерского, которую он пронес через всю войну, плен и Собибор. Симкин описывает ее как «фотографию группы воспитанников детского сада, и среди них Элеонора с куклой в руках». Но достаточно одного взгляда на карточку, чтобы понять, что девочек детсадовского возраста на ней нет. На самом деле Элеонора сфотографирована со сводной сестрой и ее подругами.

В 1964 году новосибирский учитель физкультуры Борис Цибульский начал выдавать себя за своего тезку и однофамильца, участника восстания в Собиборе, погибшего вскоре после побега. О новообретенном герое написала «Правда». «Только 8 лет спустя Печерский решился публично разоблачить самозванца», – утверждает Симкин. Это не так, «лже-Цибульскому» посвящена специальная статья Печерского, вышедшая в журнале «Советиш Геймланд» в начале 1965 года.

Брат Печерского Борис на фронте не был. После войны у Печерских было не две, а три комнаты в пятикомнатной коммунальной квартире. На машиностроительный завод Печерский перешел не в конце 1950-х, а в середине 1960-х (самое загадочное, что сам же Симкин цитирует в книге характеристику от 11 июня 1963 года, выданную Печерскому на заводе Ростметиз, где он тогда работал).

Сороковую годовщину восстания отмечали не в Ростове у Печерских, а в Одессе у Семена Розенфельда. Единственное большое видеоинтервью Печерского сделано не Юлиусом Шелвисом, а голландской журналисткой и переводчицей Дуней Брёр в рамках инициированного Шелвисом «собибороведческого» проекта, и было это не в 1980 году, а в 1984-м. Владимир Путин наградил Печерского орденом Мужества не в 2018 году, а в 2016-м.

Значительная часть ошибок возникает даже не из-за незнания фактов, а вследствие простой небрежности и невнимательности при работе с источниками. Так, Симкин цитирует запись Печерского от 11 октября о приеме Бжецкого-Пожицкого в подпольную группу и тут же добавляет: «Вскоре, 8 октября, по просьбе Бжецкого он и Лейтман были переведены в столярную мастерскую, расположение которой позволяло им лучше руководить подготовкой к восстанию». Но 11 октября обычно наступает позже, чем 8-е. На самом деле переводу Печерского в столярную мастерскую способствовал Фельгендлер.

А как фраза «Каждую ночь перед сном он [Печерский], Александр Шубаев, Аркадий Вайспапир, Борис Цибульский, Семен Мазуркевич и Соломон Лейтман обсуждали план побега» соотносится с приводимой Симкиным цитатой из Печерского: «За два часа до побега [о нем] знала та часть советских военнопленных, которые должны были уничтожать фашистов»? Так обсуждал он план с соузниками или до последнего скрывал даже от ближайших соратников?

Часть ошибок имеет отчетливую идеологическую подоплеку. «После 1946 года были изданы две книги о Собиборе, вышедшие в 1964 и 1989 годах: первая — в хрущевскую оттепель, вторая — в горбачевскую перестройку» – на самом деле книга Михаила Лева о Собиборе впервые вышла не в 1989 году, а в 1982-м и в следующем году была переиздана. «Третье издание книги [“Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок”] вышло в Воениздате в 1987 году, а значит, готовилось к печати на заре горбачевской перестройки и вышло в свет в начале “гласности”. Уже стало можно рассказывать о коллаборационистах, но еще нельзя было называть этническую принадлежность их жертв» – но очерк о краснодарском процессе над вахманами из Собибора, Белжеца и Яновского лагеря входил и в предыдущие издания книги, вышедшие до всякой перестройки.

Иногда автора подводит страсть к драматическим эффектам: «В конце жизни Шмайзнер уехал в джунгли писать книгу о Собиборе. Когда закончил, умер от разрыва сердца». Здесь все чистая правда: книга Шмайзнера вышла в 1968 году, а в 1989-м он умер от сердечного приступа.

В конце книги приведен список использованных автором источников. Перечень этот крайне неполон. Достаточно сказать, что в нем нет ни одной работы крупнейшего знатока истории Собибора М. Бема, отсутствует ряд других важных книг и статей. Самая загадочная история произошла с книгой «Собибор: хроника восстания в лагере смерти», где автор этой рецензии совместно с Ю. Макаровой и К. Могилевским опубликовал первый вариант воспоминаний Печерского. Эта «овручская рукопись» 1944 года неоднократно Симкиным цитируется, но книга, где она напечатана, в библиографии отсутствует.

Наконец, ошибочна, на мой взгляд, та трактовка фигуры Печерского, которую предлагает Симкин. Для него послевоенный Печерский – человек запуганный, сломленный, сдавшийся, который «приподнял голову в начале 1960-х и опустил ее вновь в конце десятилетия, когда “еврейская тема” была сверху закрыта».

Но эта схема не работает. Она противоречит всему, что мы знаем о Печерском, противоречит и тем фактам и свидетельствам, которые приводит сам Симкин. Печерский был человеком с огромным чувством внутреннего достоинства. Многие знавшие его отмечают силу и обаяние его личности, ощутимые даже в старости, когда он был болен и в значительной степени утратил свою энергию. «Когда он <…>, седой и побитый жизнью, появлялся на пороге кабинета Михаила Лева в редакции журнала “Советише геймланд” <…>, редакционные машинистки просили не закрывать за ним дверь — “иначе не будем печатать”», – пишет Симкин. Он же рассказывает о постоянной переписке Печерского с заграницей (с бывшими узниками Собибора, историками, журналистами, просто сочувствующими), продолжавшейся три десятилетия, о его попытках выехать (временно) то в Израиль, то в Польшу, то в США, не прекращавшихся и после многочисленных отказов, упоминает объявление о розыске выживших собиборцев, которое Печерский дал в 1965 году (указав свой домашний адрес) в голландскую газету. Это поведение обыкновенного советского провинциального рабочего, в которого, по версии автора книги, превратился Печерский после войны?

Симкин хочет заставить Печерского глубоко переживать свое еврейство – но, судя по всему, героя Собибора национальная тема действительно не очень занимала. Разумеется, он прекрасно понимал, почему оказался в лагере смерти, почему против него в 1952 году было возбуждено уголовное дело, закончившееся приговором к исправительным работам. Но его родители, брат, сестры знали идиш, а он не знал. Он был дважды женат, и обе его жены были русскими. И когда бывший узник Собибора Моше Бахир возмутился, что в книге Валентина Томина и Александра Синельникова «Возвращение нежелательно» не акцентирована «еврейскость» восстания 14 октября 1943 года, Печерский ответил, что гораздо важнее было показать «интернациональную дружбу» и «победу человека над зверем», – и, я уверен, был в своем ответе искренен. И Собибор был для него не столько эпизодом Холокоста, сколько эпизодом войны. И в Израиль он не хотел эмигрировать не потому, что боялся, а потому, что был глубоко советским человеком. «Советская идентичность была важнее для Печерского, чем еврейская», – совершенно справедливо замечает Симкин, но по-прежнему пытается приписать своему персонажу еврейские рефлексии там, где их, скорее всего, не было.

Неуместно было бы разворачивать здесь свой взгляд на личность Печерского – жанр рецензии этого не предполагает. Замечу лишь, что Симкин верно акцентирует актерство натуры Печерского, но не менее важно и то, что он был шахматистом. Он играл вдолгую и вел эту партию вполне профессионально, постоянно находя щели и бреши в обороне противника. Он выступал одновременно как участник, свидетель и историк тех событий и делал максимум возможного, собирая архив, пробивая заметки в печать, рассказывая о Собиборе в школах Ростова-на-Дону, Москвы, Куйбышева и других городов, создавая «сеть» добровольных помощников, помогавших ему со сбором материалов, перепиской, переводами. Между Печерским в Собиборе и Печерским после Собибора нет никакой пропасти. И там и там он был стратегом, и там и там он был героем.

Он боролся за справедливость, как он ее понимал, добивался официального признания подвига собиборцев, ругмя ругал в письмах комитет ветеранов, препятствующий его выезду за рубеж, и вообще, кажется, не питал иллюзий по поводу советской власти – и при этом искренне принимал предлагаемые государством правила игры, не мыслил себя в другой политической и социальной реальности, терпеть не мог Горбачева, а Рейгана считал поджигателем войны и наследником Гитлера. Он был советским человеком своего поколения, и фразы вроде «человек, совершивший побег из Собибора, на побег из СССР не решился», только мешают его адекватному пониманию.

И все же, несмотря на все вышесказанное, Лев Симкин написал интересную и полезную книгу (имею в виду и первое, и второе издания). Будущие биографы Печерского, несомненно, будут на нее ссылаться – хотя бы потому, что автор опубликовал важные документы, зафиксировал реплики падчерицы Печерского Татьяны Котовой, Михаила Лева, других ушедших свидетелей. В ней есть остроумные соображения – например, комментарий к известному эпизоду из воспоминаний Печерского, когда тот на глазах у эсэсовца Френцеля разрубает огромный пень. У этой книги множество достоинств и лишь один недостаток – она написана дилетантом.

Это слово я использую как термин, вовсе не желая кого-то оскорбить (в конце концов, в русской литературе, спасибо Булату Окуджаве и Борису Гребенщикову, полно положительных дилетантов). Историк-дилетант не готов к кропотливой архивной и библиографической работе, не понимает, как и откуда добывать информацию, списывает из Википедии, не владеет навыком сопоставления и критики источников (отсюда у Симкина доверие к легендарным деталям из рассказов Томаса Блатта и сомнительным – Татьяны Котовой), не замечает самых очевидных лакун, противоречий, ошибок. Как результат – любой ссылающийся на книгу «Собибор: послесловие» будет вынужден проверять в ней каждую запятую.

Дилетантизм легко смешать с популяризацией, но на самом деле это вещи прямо противоположные. Популяризатор – это ученый, погруженный в материал и обладающий даром доступно и занимательно рассказывать о результатах своих исследований. Дилетант же знаком с темой поверхностно, но при этом искренне не понимает, что создаваемая им картина неполна и приблизительна. Его адресат – «нулевой читатель» (этим термином в социологии чтения обозначают человека, не имеющего специального образования в той области, о которой он читает), то есть тот же дилетант, только низшего порядка. Востребованность дилетантизма – симптом краха экспертных институтов, научной редактуры, системы до- и постпечатного рецензирования. Но это уже другая тема.

P.S. В книге Льва Симкина, на мой взгляд, есть два этически недопустимых фрагмента.

Один из них касается Людмилы Замилацкой, первой жены Печерского. Автор вполне недвусмысленно намекает, что во время оккупации Ростова она сожительствовала с немцем, и поэтому Печерский с ней развелся. Это утверждение не имеет под собой никаких оснований. И родственники, и знакомые Печерского и Замилацкой в один голос говорят, что это нелепая сплетня. Кроме того, первая жена Печерского после развода осталась жить в Ростове, в многоквартирном доме, дружила с соседями – ситуация совершенно невозможная, будь слова Симкина правдой.

Второй фрагмент вот:

Печерский не помнил всех подробностей восстания, не знал многих аспектов жизни лагеря (он провел там всего 22 дня) и, как и все добрые люди, был доверчив. Когда объявлялся кто-то из выживших собиборовцев, он верил каждому его слову, хотя иной раз опыт других, подлинный или мнимый, наслаивался на свой. Когда ему впервые написал Х. о том, что он поручал ему убить Франца (Френцеля. — Л.С.), Печерский заметил по этому поводу в одном из писем Михаилу Леву: «Я кому-то поручал, но кому — не помню, на фото его не узнал», но опровергать не стал. В письме к нему же Аркадий Вайспапир говорит: «Начало искажения истины пошло от Александра Ароновича». И далее: «Я точно знаю, что из тех, кто участвовал во время восстания в уничтожении немецких офицеров, живы только я и Лернер». И вспоминает еще об одном из таких вдруг объявившихся героев: «Х., будучи в Донецке, сказал мне: “Почему я не могу говорить, что был в боевой группе, ведь ты же говоришь”».

Не лучшая манера – намекать на неблаговидные поступки людей, скрывая при этом их имена за иксами. Тем более что любому, кто знаком с историей восстания, очевидно, о ком идет речь, по крайней мере, в первом случае. Позволю себе расшифровать эту нехитрую шараду: первый икс – это Семен Розенфельд, недавно умерший в Израиле, второй – Ефим Литвиновский из Самары. Уместно ли было при жизни героев книги цитировать эти письма? Не уверен, хотя, возможно, автор имел на это право, история вообще наука жестокая. Но вот на что он права не имел, так это солидаризоваться в этом споре с той или другой стороной и писать от себя о «вдруг объявившихся героях». Отношения между бывшими узниками могут быть какие угодно, автор же должен руководствоваться в таких случаях ахматовским «нас там не стояло».

[1]  Капо – привилегированный заключённый в концлагерях Третьего рейха, сотрудничавший с нацистской администрацией (прим. редакции).

796

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь