Безбородов А.Б. «РГГУ на международном уровне должен выглядеть блестяще»

Безбородов Александр Борисович -  доктор исторических наук, профессор, ректор Российского государственного гуманитарного университета.

Автор книг:

  • «История СССР/РФ в контексте современного россиеведения» (ответственный редактор, соавтор)
  • «Зарубежное россиеведение» (ответственный редактор, соавтор)
  • «История России в новейшее время. 1985–2009 гг.» (ответственный редактор, соавтор)
  • «История Коммунистической партии Советского Союза» (ответственный редактор, соавтор)

 

Беседовал  Н.С.Эрлих

 

 

Александр Борисович, наш журнал в большой мере посвящён проблемам исторической памяти, в том числе и памяти семейной,  расскажите, пожалуйста, о Вашей семье.

          Моя семья – это служащие советской эпохи. Работал, в основном, отец. Мама в юном возрасте была радиодиктором, а потом занималась дома детьми. Папа, будучи одним из руководителей системы радиовещания Московского радио на страны Латинской Америки и Мексики, всю свою жизнь посвятил этому делу. Сам бывал в этом регионе неоднократно. И мой интерес к Кубе и другим латиноамериканским странам, к испанскому языку прививал он. У нас была обычная по советским меркам семья. Сестра пошла на углублённое изучение английского языка, много занималась и занимается со мной сейчас именно этим языком, чем очень помогает мне. Она преподаватель. И мама, и папа уже достаточно давно ушли из жизни…

Сейчас мы работаем вместе с сестрой и дерзаем на тех направлениях, двигаясь по той стезе, которую каждый из нас избрал. Должен сказать, что родительское внимание и родительский интерес и ко мне, и к моей сестре – к каждому из нас – серьёзно определил нашу жизненную судьбу и жизненный выбор. В своё время мои родители очень хотели, чтобы я поступил в Московский Государственный историко-архивный институт, а сестра - в Московский государственный педагогический институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Так и произошло. Многие вещи, которые мне говорил отец в плане взаимоотношений людей, принятия управленческих решений, даже контроля исполнения – хотя я был тогда ещё вполне юным человеком – запомнились мне на всю жизнь. Это очень правильно. Видимо, сказался его многолетний опыт общения с людьми, причём на таком экстремальном направлении, как работа с иностранцами – и внутри нашей страны, и за пределами СССР. Иностранцы часто бывали у нас дома. Я очень хорошо помню эти моменты. Это была прогрессивная часть (как мы тогда выражались в Советском Союзе).

Ваш отец владел испанским языком в совершенстве?     

          Да, он блестяще владел испанским языком. Люди, приезжавшие к нам, были представителями латиноамериканской левой общественности. Их очень интересовала квартира, в которой живёт советский гражданин, оплата за эту квартиру. Их поражало, насколько низкой была оплата. Квартира у нас была хорошая, она и сейчас есть – на Проспекте Мира. И на мой взгляд, это была лучшая пропаганда нашего образа жизни, потому что отец не был каким-то высочайшим начальником, а квартира была неплохая.

Приезжали представители левых партий из Панамы, кубинские товарищи, Гондурас, Гватемала – центрально-американский регион и не только. Всё это мне запомнилось тем, что эти люди очень тянулись к Советскому Союзу, считали его страной, на которую они могут опереться и работать с ней. И если бы мой отец дожил до сегодняшних дней, он увидел бы, как левый поворот сражается с правым на этом континенте, как кубинцы, венесуэльцы, боливийцы держатся вместе. Это то, о чём он мечтал. А, например, Бразилию клонит то влево, то вправо. То есть он увидел бы бурление этого континента и то, что там стало больше демократии.

А если больше демократии, то эти страны лучше и больше работают не только с США, но и с такими странами, как Российская Федерация, Китайская народная республика. Это и свобода выбора, и народная демократия на международной арене. Вспоминая отца, я думаю, что ему было бы интересно сегодня наблюдать за этой действительностью.

А вещание шло на все страны Латинской Америки или как-то глушилось, по аналогии с СССР?

          Тоже, конечно, глушилось. Я знаю, что, например, открывали редакцию или подредакцию на индейцев племени кечуа. Это трансграничные индейцы – они жили в нескольких странах, и вещание чётко шло именно на эту категорию. Поразительная работа! Практически это была попытка донести свою мысль до каждого. Да, когда жёсткие режимы были в Бразилии или в других странах, конечно, они не допускали тогда Московское радио. Но остальные смотрели – очень помогала Куба со своими ретрансляторами. Вернее – с НАШИМИ ретрансляторами на СВОЕЙ территории. Потом серьёзно подключились никарагуанцы. Это то, что нельзя назвать только пропагандой, потому что здесь идёт речь и о культурных обменах. Наших людей в Латинской Америке очень хорошо встречали. В нашей квартире бывало очень много, например, мексиканцев и мы там проживали долгое время. А это далеко не пророссийская – в то время, да и сейчас – страна. Не только радио, не только пропаганда помогали нашей радиостанции в работе на других континентах. Разные народы получали более широкий взгляд на окружающий мир и понимание того, что советский образ жизни очень неплох.

То есть СССР был примером для других стран?

Да, безусловно. И это без всяких громких слов. Если бы я этого не видел сам, то, наверное, относился бы к словам отца с большим скепсисом, мол – красный пропагандист, что ещё он может говорить. Но когда он подбегал дома к выключателю и показывал, объясняя нашим гостям на испанском, что это свет, и за свет он платит копейки, по-моему, они были очень удивлены. Потому что в латиноамериканских странах было совсем по-другому, да и само электричество не везде было. А если тебя бросят в лачугу или в фавелу бразильскую где-то под Рио-де-Жанейро, то там электричество – целое фантастически важное и ответственное дело!

В фавелах не было ни горячей воды, ни электричества, поэтому для них это было, едва ли, не чудом?

Безусловно! Представляю, что они слышали о Советском Союзе! Поэтому когда они приезжали к нам в квартиру на Проспекте Мира, рядом с метро Щербаковская (прежнее название), и видели, сколько человек там было и на какую сумму приходит счёт за свет, то приходилось верить. Квитанцию, правда, отец не показывал, но его слово было как последняя инстанция – они верили ему! Я не знаю, как они – дети, не дети, но латиноамериканцы очень верят не документу, а тому, что им говорит человек, друг, товарищ.

Когда отец первый раз уезжал с Кубы – кубинские товарищи в 1965 году подарили ему портрет Фиделя Кастро, разбивающего бутылку местного то ли рома, то ли шампанского – как это принято во всём мире – о нос первого небольшого судна, построенного в народной социалистической Кубе. А вокруг стоят кубинцы, крестьяне. Этот портрет – почти документ – у меня хранится. На нём написано: «Товарищу Борису Безбородову от одного из его соратников. Родина или смерть! Patria o muerte! 1965 год». Вот такое свидетельство того времени.

Расскажите, пожалуйста, как Вы приняли решение стать историком и что повлияло на Ваше решение?

В первую очередь, конечно, поступая в Историко-архивный институт, я понимал, что в школе мне будет интересен гуманитарный цикл. Но будет это история, или чистое архивоведение, историко-архивоведение – я себе ещё не представлял. А выбор полностью определил Московский государственный историко-архивный институт, куда я поступил в 1972 году и учиться там было чрезвычайно интересно! Мощный цикл источниковедческих, архивоведческих, документоведческих дисциплин делал нас другими людьми. Мы стали обращать внимание на подлинность или неподлинность документа, его атрибутику, музейное хранение, архивное хранение, личное хранение. Это просто было потрясающе интересно! Даже в Советском Союзе…

В общем, вопрос о том, как определиться, для меня остро не стоял. Действительно: история, история XX-XXIвв. стали для меня делом жизни. Я с удовольствием этим занимался и занимаюсь. И учебники мы пишем, и скоро выйдет многотомная монография по этому поводу. Здесь, в РГГУ, очень хорошая историческая школа, мы друг друга поддерживаем, и они мне очень помогают.

Длительное время с 1996 года я был директором Историко-архивного института в системе РГГУ, а ректором РГГУ я работаю не так давно – с лета 2018 года, а с 2017 года был и.о. ректора.

Я ещё заведую кафедрой истории России новейшего времени – ректору это разрешено. Это, конечно, то,  где мне хотелось бы продолжать работать. Более узкая тематика – это всё, что связано с высокими технологиями современной России, гражданскимии, в первую очередь, оборонными. На этот счёт есть и статьи, и более масштабные работы. И это действительно интересно, потому что страна очень серьёзно поднимается, в том числе и за счёт этих технологий.

В последние годы идёт интенсивное развитие. Мы освоили гиперзвук, радиоэлектронную борьбу с противниками. Всем этим мы можем очень серьёзно навредить неприятелю, обезоружить его на дальних подступах. И я думаю, что мы правильно делаем. Это и есть симметричный ответ на вызовы. Вот, когда они будут испытывать наше терпение, подлетать к нам, вести свои испытания – у них могут просто «оглохнуть» и «ослепнуть» их технические средства с очень серьёзными последствиями. А стрелять никто ни в кого не будет.

Думаю, что соответствующими будут ответы и в космическом пространстве. Наши «партнёры» не дремлют, работают, кооперируются, и нам тоже надо этим заниматься. Двусторонние отношения между странами – это, мне кажется, сейчас приоритетное направление в международных отношениях. Союзы работают меньше, чем двусторонние отношения. И на постсоветском пространстве, и в Европе. Я думаю, Россия за счёт двусторонних контактов может выстроить серьёзные отношения с какой угодно страной, в том числе и стратегические, при этом не называя их таковыми. Например, с Китайской Народной Республикой – одни, с КНДР – другие.

Вроде бы, Россия тоже поддержала санкции против КНДР?

Да. И я думаю, что в этом мы были в ООНовском тренде, но у нас есть всегда особая позиция по этой стране. И Трамп считается с КНДР во многом потому, что есть Российская Федерация и КНР, а то бы уже давно что-то учудили. А какие выходы у КНДР? Только развивать высокие технологии, в том числе и военные. Потому что есть Южная Корея, Япония: по существу – непотопляемый американский плацдарм. Я думаю, что логику российского руководства здесь можно понять. Не говоря уже о северокорейском.

Кажется, Южная Корея не обладает ядерным оружием?

Едва ли мы можем доподлинно знать, но официально – нет. Но там американские войска стоят, а с каким оружием они стоят – не афишируется. Безусловно, мы не всё знаем, особенно в сфере межгосударственных отношений. Сама внешняя политика – не очень открытая сфера. А если и открывается, то нужно думать – что за этим стоит.

Если вернуться к Вашей исторической специализации, то это история XX-XXI веков, мировая история?

Этим занимается наша кафедра. Это внешняя политика, мировая история, международные отношения, зарубежное регионоведение. Но история России в приоритете, мы её преподаём здесь, в РГГУ. Часов хватает на всех курсах во всех институтах и институциях.

Вы и руководите кафедрой и преподаёте?

Да, надо выполнять нагрузку, потому что заведование кафедрой предполагает и организацию учебного процесса, и участие в нём. Нагрузка не велика, скажу сразу, потому что время очень тяжело выкроить, но это нужно. И со студентами встречаемся, и регулярно ведём занятия.

Вы входите в комиссию тестов для ЕГЭ?

Совершенно верно. Работаю там уже на протяжении длительного времени. И эта работа оставляет у меня самые позитивные впечатления. Это работа председателем комиссии по формированию контрольно-измерительных материалов к единому государственному экзамену по истории в Федеральном институте педагогических измерений. Не всё, конечно, можно рассказать об этой деятельности, но мы стараемся, чтобы всё проходило без рекламаций. Уже немалое количество лет работает очень надёжный коллектив историков, учёных, специалистов. И мы пытаемся сделать так, чтобы ЕГЭ был интересным, чтобы он не был «угадайкой», чтобы эта система действительно совершенствовалась. И на мой взгляд, пока это всё присутствует. Хотя, конечно, с обиженными и недовольными школьниками бывает работать нелегко. Взаимодействие с ними происходит не в прямом контакте, а через деловую переписку, через электронную приёмную.

То есть, если систему и критикуют, то это не всегда по делу?

Система критикуется именно как система, и хорошо бы критикам вникнуть в то, что и как происходит, что за контрольно-измерительный материал мы предлагаем и т.д. На примере истории могу сказать одно: люди, которые прилично сдают ЕГЭ по истории – в РГГУ по истории добиваются успехов. А те, у кого ЕГЭ по истории еле-еле вытянут на положительный уровень – те и учатся кое-как.

К ЕГЭ много что прилагается – олимпиады по истории, самостоятельная работа и т.д. Нужно только учиться. В современный информационный век не только учитель должен водить за руку по жизни, очень многого человек должен добиваться сам, быть креативным и т.д. Это прописные истины.

Вы сказали, что находитесь на посту ректора два года?

Да, был исполняющим обязанности ректора, теперь – ректор РГГУ. Это совсем новое поле деятельности, связанное с инфраструктурным совершенствованием вуза. Он очень сильно отстал в этом ключе. Финансовые вливания сейчас очень серьёзные. Благо, что сегодня университет может это делать за счёт чистой прибыли и её формирования и за счёт наличия студентов не бюджетной, а договорной формы обучения.

Должна быть абсолютно железная финансовая дисциплина. И не может быть никаких мыслей насчёт того, чтобы думать, как эти деньги использовать не по прямому назначению. Сейчас наше министерство очень хорошо организовало финансовый контроль – просто приятно работать!

О высокой науке, конечно, тоже можно говорить, но ректор этим больше занимается дома. А здесь в университете – огромный блок административной работы, связанной с безопасностью студентов, их комфортным пребыванием в общежитиях (у нас несколько общежитий), комфортным пребыванием в самом вузе: заменить деревянные гниющие окна на современные пластиковые – это целая операция, длящаяся месяцами по временам года, и начинать надо с общежитий. Да, студенты могут неаккуратно обращаться в общежитиях с сантехникой, а ты её обязан привести в нормальное состояние с минимальными претензиями к студентам и с максимальными – к комендантам и тем, кто этот процесс обслуживает: значит, они плохо донесли до студентов информацию.

Если нужно что-то проконтролировать и добиться результата, следует понимать, что может не быть и сна, и личного отдыха, и отпусков. Это очень сложно, многие люди абсолютно не привыкли так работать. «Прокукарекал, а там – хоть рассветай!» А чтобы какое-то реальное дело довести до конца, воплотить его, чтобы оно было действительно завершённым и это было результатом в работе (даже в нашей, вузовской) – это совсем другое. Приучить себя и других людей к этому труду – это серьёзная ректорская задача. Я понимаю, что такая серьёзная проблема существует и в государстве.

Личное отношение у людей нужно сформировать правильное?

Оно не формируется, не хочет. Зачем, если можно получить свои 70 тысяч, не напрягаясь?! Человек просто этого не понимает, хотя он хороший, замечательный человек. И все объяснения, и объём работы здесь можно вписать в квадрат – появляется ещё такой же. Я и раньше с таким, конечно, сталкивался, но по-настоящему при таких объёмах проблем… Здесь же свыше тысячи человек коллектив и свыше 15 тысяч студентов учится на разных формах обучения. Поэтому нужно подходить индивидуально и дальше работать. Приходится находить время на всё!

Очень большая проблема – дети с ограниченными возможностями и родители, которые за них справедливо сражаются до последнего. Государство стало совсем по-другому смотреть на них, с огромным позитивом. И вузы так же разворачиваются. Прежде такого не было, и родители прошли колоссальный путь со своим ребёнком. Путь людей, которые, если и не были отверженными долгое время, то на них не обращали такого внимания, как сейчас. И они закалённые, им многое кажется с психологической точки зрения несправедливым, потому что мы никогда их не поймём до конца.

Только что прошла встреча с родителями очень-очень больного ребёнка. Вуз нигде не ошибся, но всё равно что-то должны исправлять, потому что эти люди требуют, скажем так, особого подхода. Давайте, сформулируем это иначе: «Этот мир был другим, а стал нашим. Мы теперь в мире равных людей и к ним надо относиться так, чтобы они были равными – с любовью, с трепетом, чтобы они не чувствовали себя другими». Как это перевоплощение совершить в высшей школе, чтобы мы были здесь едины, а родители не выступали посредниками? Это очень тяжело. До сих пор они выступают посредниками! А человека с ограниченными возможностями нет – он не выходит на связь с нами, выходят его родители со своими болями и вопросами. Значит, проблема остаётся, потому что сюда прибыл не ребёнок, а родители, и это у них претензии.

То есть такие дети обучаются заочно?

Есть дистанционная форма обучения, есть заочная, но очень многие обучаются очно. Когда я работал в Историко-архивном (а там высокие крутые этажи, старое здание), один молодой человек был прикован к коляске и какое-то время мы видели, что родители поднимают эту коляску на второй или третий этаж. А в советское время эти коляски были тяжеленными! Тогда по закону не требовалось пандусов, а требовалась только сила родителей, которые носили эту инвалидную коляску.

Но мы тогда организовывали обучение для него на первом этаже, он доучился по полной программе. Этот юноша вообще не говорил. Его ответы определяли по пульсу, дотрагиваясь до него. И это могли делать только родители. На экзамене задавался вопрос, родители читали его, и отвечали потом за сына по его реакции.

В завершение расскажите о своих планах на будущее. Какие задачи стоят перед Вами, как перед ректором РГГУ?

Мои планы связаны только с РГГУ. Очень жаль, что такой немолодой возраст сопутствует моему пребыванию на этой должности. Конечно, если говорить о мечтах, то, заступив на эту должность несколько лет назад, я мог бы гораздо больше пользы принести РГГУ просто по времени и объёму. Теперь это, понятно, срочные контракты. Но в то же время, конечно, хотелось бы в университете продолжить начатое. Нам надо становиться современным вузом, который виден в мировых рейтингах более чётко. Это огромная задача, связанная с выполнением мониторинговых показателей – их шесть-семь, но они очень важны. Должны быть достойные цифры и по остепенённости, и по среднему баллу ЕГЭ и т.д.

Нами ведётся активнейшая международная деятельность. Вуз должен на международном уровне выглядеть блестяще, и он, действительно, заметен. У нас контакты со многими мировыми университетами. Важно не растерять то, что есть. Языковая подготовка и многое-многое другое – это для нас сегодня самое главное. Мониторинговые показатели и присутствие в рейтингах, в том числе и международных – это не самоцель для РГГУ, а принципиально важно качество образования. А оно должно быть высоким и для людей с ограниченными возможностями, и для людей с возможностями более широкого плана. Здесь, в первую очередь, мы делаем ставку на фундаментальные науки, которые развивает РГГУ – это Историко-архивный институт; это весь комплекс наук, связанных с лингвистикой, филологией, психологией. Для нас очень важно, чтобы будущие профессии для Москвы и для всей страны сопрягались с фундаментальной подготовкой. За четыре года дать это очень сложно. Поэтому мы делаем ставку на магистратуру. Магистерские программы – это ещё плюс два года обучения. Плюс – аспирантская подготовка, учебный процесс в аспирантуре и защита диссертаций – здесь тоже неплохие показатели. Вот на этих позициях нам очень важно устоять.

Кроме того, должно быть два-три абсолютно узнаваемых направления работы университета, чтобы было понятно, что это именно РГГУ. Например, мезоамериканские исследования – помимо того, о чём я уже говорил, нам очень важно помнить людей, которые составили славу нашей страны. Например, Юрий Валентинович Кнозоров, который дешифровал письменность древних майя. У нас не так давно вышла книга Галины Гавриловны Ершовой – его ученицы: «Последний гений XXI века» – как раз о Юрии Валентиновиче. 26 сентября будет большая презентация этой книги. Я надеюсь, что это будет очень интересно. Приедут послы ряда латиноамериканских стран, они трепетно относятся к Центру мезоамериканских исследований имени Кнорозова. На базе Центра мы и будем организовывать эту встречу.

В научном плане я хочу вместе со своими соавторами дописать трёхтомную «Историю современной России». История современной России исследуется слабо, многие считают, что это и не история совсем. Но совершенно очевидно, насколько важно не утерять современные источники, ввести их в научный оборот. Это и есть современная история, история последних десятилетий. Для нас это принципиально важно.

Современная, начиная с 1991 года?

Я считаю, что можно спокойно начинать и с 1985-го, как предыстории. А 1991-й очень неплох здесь. И тут мы можем серьёзно выступать – и сам Историко-архивный, и РГГУ в целом – и сотрудничать в более широком плане с вашим замечательным журналом.

Спасибо большое за интересную беседу!

 

 

 

297

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь