Майкл Ротберг. От Газы до Варшавы: Картографирование многовекторной памяти

Abstract: Rothberg, Michael. “From Gaza to Warsaw: Mapping Multidirectional Memory”. This essay focuses on a controversy that arose when a radical American sociology professor declared that “Gaza is Israel’s Warsaw” and forwarded students a photo essay with “parallel images of Nazis and Israelis,” several of which depict the Warsaw Ghetto. Through this example, the essay maps the range of forms that public memory can take in politically charged situations. The goal of the essay is to provide a complex account of what Rothberg calls “multidirectional memory.” It provides such an account by situating acts of multidirectional memory on two axes: an axis of comparison and an axis of political affect.

Keywords: Israel, Palestine, occupation, Nakba, Holocaust memory, Warsaw Ghetto, Gaza, Alan Schechner, multidirectional memory, comparison, affect.

Резюме: В центре этого эссе находится полемика, вспыхнувшая после того как радикальный американский профессор социологии разослал своим студентам электронное письмо, в котором заявил, что «Газа – это израильская Варшава», и сопроводил его фоторепортажем с «параллельными изображениями нацистов и израильтян». Некоторые из этих фотографий были сделаны в Варшавском гетто. На этом примере картографируется ряд форм, в которые публичная память может облекаться в политически нагруженных ситуациях. Цель эссе состоит в предоставлении комплексного отчета о том, что Ротберг именует «многовекторной памятью». Для этого он размещает акты многовекторной памяти на осях сравнения и политического воздействия.

Ключевые слова: Израиль, Палестина, Накба, память о Холокосте, Варшавское гетто, Газа, Алан Шехнер, многовекторная память, сравнение, аффект.

 

Майкл Ротберг, профессор английской и сравнительной литератур, профессор Холокоста Общества 1939 года им Самюэля Гетца, в Калифорнийском университете (Лос-Анжелес)

Впервые опубликовано: Michael Rothberg. From Gaza to Warsaw: Mapping Multidirectional Memory. Criticism, Fall, 2011, Vol. 53, No. 4, pp. 523–548.

Перевод Сергея Ефроимовича Эрлиха. Редакция перевода Лилия Кагановская, профессор славянских исследований, сравнительного литературоведения, исследований медиа и кинематографа Иллинойского университета в Урбана-Шампэйн. 

 

По ту сторону соперничества памятей

 

Что происходит, когда истории запредельного насилия сталкиваются друг с другом в публичной сфере? Приводит ли это к тому, что одно событие вытесняет другие из поля зрения? Должно ли столкновение памятей о колониализме, оккупации, рабстве и Холокосте порождать конкуренцию жертв в современных мультикультурных обществах? Эти и другие вопросы по поводу воспоминания, правосудия и сравнения образуют суть любого подхода к транскультурным обсуждениям памяти о Холокосте. Они направляли мою попытку создать теорию многовекторной памяти (multidirectional memory), способную предложить альтернативную рамку для осмысления недавних и текущих войн памяти. Поэтому мой анализ сосредоточен на наиболее показательных случаях социальных конфликтов, в ходе которых стороны обращаются к памяти о нацистском геноциде европейского еврейства[1].

В книге «Многовекторная память» (2009) я предпринял три шага с целью охарактеризовать новый подход к транскультурным воспоминаниям. Прежде всего, я высказался против конкуренции памятей в рамках игры с нулевой суммой, которая все еще господствует во многих, в том числе и академических, подходах к публичному воспоминанию. Памяти, согласно такому пониманию, вытесняют друг друга из публичной сферы. Например, считается, что слишком большое внимание к Холокосту ведет к маргинализации других травм или, наоборот, использование риторики Холокоста в рассуждениях о других травмах рассматривается как релятивизация и даже отрицание уникальности Холокоста. Разумеется, что циркуляцию памяти в публичной сфере определяют политические, экономические и культурные формы власти, но дофуколдианское понимание власти как репрессивной сущности не может отрицать относительную автономность памяти от этих сил. Я полагаю, что и в конфликтных ситуациях память работает продуктивно: она не уменьшается, а даже увеличивается, в том числе и в тех случаях, когда речь идет о подчиненных (subordinated) традициях памяти. Я, например, доказываю, что рост памяти о Холокосте никак не снизил публичного внимания к памяти о работорговле, но, напротив, только привлек к ней дополнительное внимание, хотя во многом этого внимания все еще недостаточно.

Для иллюстрации логики игры с ненулевой суммой я предпринял второй шаг, который уже подразумевается в выше приведенном примере. Я доказываю, что на самом деле не просто отделить друг от друга коллективные памяти о вроде бы не похожих исторических событиях, таких как рабство, Холокост и колониализм. Я обнаружил, что память о Холокосте не только служит локомотивом, который тянет за собой другие истории страданий, но что само возникновение памяти о Холокосте происходило под воздействием историй, которые на первый взгляд имеют к нему отдаленное отношение. Архив многовекторной памяти простирается от ранних высказываний Эме Сезер (Aimé Césaire), Ханны Арендт, Уильяма Дюбуа (Дюбойса, W. E. B. Du Bois) и других до более современных фигур, таких как Кэрил Филиппс (Caryl Phillips), Лейла Себбар (Leïla Sebbar) и Михаэль Ханеке.

Кроме обсуждения проблем, возникающих в результате ограничения памяти рамками игры с нулевой суммой, и совместного рассмотрения историй, которые обычно осмысливаются порознь, мое исследование обращается к смысловому ядру войн памяти, а именно к «само собой» разумеющейся связи между коллективной памятью и групповой идентичностью, напрямую соединяющей, например, еврейскую память с еврейской идентичностью и в тоже время отделяющую их от афроамериканской памяти и афроамериканской идентичности. Между тем моя книга демонстрирует, что память о Холокосте – это не просто одна из форм еврейской памяти, точно также как носители памяти о рабстве и колониализма это не только жертвы рабства и колониализма и их потомки[2]. Обнаруживая интеллектуальную и художественную контртрадицию, которая создает общую память о нацистском геноциде, колониализме и рабстве, отказывается от игры с нулевой суммой и тем самым выходит за общепринятую рамку политики идентичности, я таким образом демонстрирую, как публичная артикуляция коллективной памяти одних маргинальных и оппозиционных социальных групп обеспечивает другие группы ресурсами, позволяющими сформулировать свои собственные требования о признании и правосудии.

В данном эссе я хочу усовершенствовать мой подход, для чего обращаюсь к наиболее сложным и вызывающим особое беспокойство случаям многовекторности. Если, как я доказываю, публичная память действительно имеет многовекторную структуру, т.е. характеризуется постоянными транскультурными заимствованиями, обменами и их приспособлением к новой среде, то это не означает, что политика многовекторной памяти сама по себе способна что-либо нам гарантировать. Действительно, благодаря глобальной вездесущести в современной публичной сфере отсылок и аналогий с нацистами и Холокостом, очевидно, что высказывание почти любой политической позиции может облекаться в многовекторную форму. Сами по себе такие аналогии и отсылки не обязательно являются воспоминаниями, но они неизбежно функционируют как строительные блоки или морфемы публичной памяти. В ответ на высокие ставки умножающихся дискурсов памяти, возникает насущная необходимость развивать этику сравнения, которая могла бы отличить продуктивные формы памяти от тех, что ведут к конкуренции, присвоению, или тривиализации[3].

В качестве материала для обсуждения я избрал ожесточенный конфликт памяти, который сопровождал наступление Израиля в секторе Газа в декабре 2008 – январе 2009, в результате которого за три недели были убиты порядка 1400 палестинцев, большинство из них гражданские лица, и была разрушена значительная часть инфраструктуры, уже до того пострадавшей от блокады.  Израильские потери составили тринадцать человек из них десять солдат (четверо пали жертвами дружественного огня) и трое гражданских лиц из южных израильских поселков, попавших под ракетный обстрел палестинцев. Международная комиссия ООН по расследованию фактов военных действий в Газе, возглавляемая уважаемым южноафриканским юристом еврейского происхождения Ричардом Голдстоуном, установила, что обе стороны нарушали международное гуманитарное законодательство, но 575-ти страничный доклад комиссии показал сколь ассиметричны были эти нарушения в человеческом измерении[4].

В центре моего внимания находится полемика, вспыхнувшая после того как радикальный американский профессор социологии разослал своим студентам электронное письмо, в котором заявил, что «Газа – это израильская Варшава», и сопроводил его фото-эссе с «параллельными изображениями нацистов и израильтян». Некоторые из этих фотографий были сделаны в Варшавском гетто. Эта полемика не была изолированным явлением. Развернувшиеся в то же самое время споры по поводу пьесы Кэрил Черчилль (Caryl Churchill) «Семь еврейских детей: пьеса для Газы» (2009) указывают на необходимость критического обращения к генеалогии дискурсов памяти[5]. Эта генеалогия свидетельствует, что отсылки к Варшаве времен Холокоста, сопровождавшие эти дискуссии, возникали отнюдь не произвольным образом. Далее я покажу, что Варшавское гетто уже долгое время является сердцевиной многовекторной памяти при обращении к случаям колониального и расового насилия. Поэтому я помещаю недавнюю полемику в более широкое дискурсивное поле памяти о Варшаве, чтобы потом вернуться к специфической динамике израильско-палестинского конфликта.

Вопреки тому, что в моем анализе значительное внимание уделяется конкретному конфликту, моя цель состоит в картографировании общего спектра форм, в которые может облекаться память в политически нагруженных ситуациях. Размечая это дискурсивное поле, я разделил его на четыре части. Многовекторные памяти размещаются на пересечении оси сравнения, представляющей континуум, который простирается от приравнивания (equation) к различению, и оси политического воздействия (political affect), континууму, расположенному между двумя сложными составными аффектами - солидарностью и конкуренцией. Несмотря на схематизм, эта карта дает ориентиры для исследования политического воображения в эпоху транскультурной памяти. (Рисунок 1. Карта многовекторной памяти.)

 

Это позволяет продемонстрировать, что радикальная демократическая политика памяти нуждается в дифференцированной эмпирической истории, моральной солидарности с жертвами различных случаев насилия и этике сравнения, которая координирует ассиметричные требования жертв. Данная концепция политической памяти в свою очередь убеждает, что дискурсы, основанные на различении и солидарности, обладают большим политическим потенциалом, чем те, что часто встречаются в израильско-палестинском случае и подразумевают логику приравнивания различных историй или же противопоставляют жертв, исходя из логики антагонистической конкуренции. В центре моего внимания находится вовсе не внутрипалестинский дискурс, который требует иного набора интерпретационных инструментов. Скорее, я являюсь сочувствующим критиком транснациональных дискурсов солидарности с палестинцами. В условиях оккупации и блокады такая солидарность особенно необходима, но формы этой солидарности все еще требуют осмысления[6].

 

На руинах Варшавы

Варшавское гетто это многозначный (multivalenced) символ памяти, который всегда вызывал сильный резонанс в публичном дискурсе. Гетто площадью 1,3 квадратной мили, куда были согнаны примерно 400 тысяч евреев, было создано нацистами осенью 1940[7].  Три особенности формируют наследие памяти этого места как пространства почти абсолютной сегрегации и притеснения; промежуточной станции для сотен тысяч евреев, отправленных отсюда в лагеря смерти, прежде всего в Треблинку; территории, на которой в 1943 году вспыхнуло одно из самых героических сражений Сопротивления, носившее самоубийственный характер. Отсылки к Варшаве, использующие эти обстоятельства либо вместе, либо порознь, укоренены в коллективной памяти самой разной политической направленности – либеральной, коммунистической, сионистской и, в последнее время все чаще, в антисионистской и это еще не полный список. Далее я сосредоточусь только на одном аспекте памяти о Варшаве, а именно том, который включает ее в диалог с проблемами расы и колониализма.  

Я начну с двух примеров, извлеченных из архива многовекторной памяти, которые могут служить начальной точкой для предлагаемого мной картографирования. В 1949 афроамериканский исследователь и гражданский активист Уильям Дюбуа посетил Варшаву, где увидел руины гетто, полностью разрушенного нацистами после подавления восстания. Тремя годами позже Дюбуа написал краткую статью «Негр и Варшавское гетто», в которой вспоминал о своей поездке. В то время, когда в английском языке еще не было ни одного слова для обозначения того, что мы сегодня называем Холкостом, Дюбуа размышлял о значении опыта евреев времен Второй мировой войны для глобальной проблемы расы[8]. Результатом, как он писал, «моего взгляда на Варшавское гетто» и на скульптуру Натана Рапопорта, посвященную восстанию героев гетто, стало «не более полное понимание проблемы евреев в мире, но более полное понимание проблемы негров (Negro problem). Проблема рабства, освобождения и привилегированного класса (caste) в Соединенных Штатах перестала восприниматься мной как обособленное и уникальное явление. Она перестала быть проблемой цвета кожи и других физических и расовых характеристик, что было для меня особенно сложно так как всю мою жизнь разделение по цвету являлось реальной причиной нищеты. <…> Теперь я понял, что расовая проблема не совпадает с делением по основаниям цвета кожи, других физических характеристик, веры и социального положения. Реальной причиной являются культурные шаблоны, извращенные учения, а также ненависть и предрассудки, которые могут распространяться на все народы и причинять бесконечное зло всем людям»[9]

В коротком эссе Дюбуа привлекают внимание два момента: его солидарность с историей евреев и провидческое понимание относительности различных историй расового насилия. Преодолев основанный на личном опыте концепт «обособленного и уникального явления», Дюбуа взамен приходит к многовекторному пониманию расы. Он опирается на материальные следы нацистского геноцида, чтобы осмыслить прошлое и настоящее афроамериканцев. Интерпретация значения Варшавского гетто в расширенном смысле проистекает в свою очередь из опыта и памяти о расизме, которые Дюбуа переосмысливает в своей статье: «Я не раз был свидетелем социальных столкновений: криков и выстрелов во время бунта на расовой почве в Атланте, маршей Ку-клукс-клана, угроз судебного и полицейского преследования, заброшенных и разрушенных жилищ. Но даже в самом страшном своем воображении я не видел ничего подобного тому, что представилось моему взору в Варшаве в 1949» [10]. Важно подчеркнуть, что это ассиметричное понимание, пришедшее к Дюбуа в 1952, является пересмотром его прежних взглядов, которые в частности нашли отражение в часто цитируемом высказывании 1947 года из его книги «Мир и Африка», что «не было таких преступлений нацистов, <…> которые европейская христианская цивилизация не опробовала на цветных людях по всему миру»[11]. После Варшавы Дюбуа, напротив, соотносит истории черных и евреев без того, чтобы стирать их различия или фетишизировать их уникальность. Близкое прошлое не является ни «обособленным и уникальным», ни «равнозначным», скорее это модифицированная форма «двойственного сознания», способность объединять разнородные элементы в открытый ассамбляж (open-ended assemblage).

Спустя десятилетие после того как как был опубликован «Негр в Варшавском гетто», французская писательница Маргерит Дюрас (Marguerite Duras) также обратилась к гетто, чтобы, вопреки различию контекста, выразить солидарность.  В статье «Два гетто», основанной на интервью и опубликованной в еженедельнике новых левых «Франс обсерватёр» вскоре после убийства двух алжирских рабочих 17 октября 1961, Дюрас сопоставляет их с выжившим узником Варшавского гетто[12]. (Рисунок 2. Обложка «Франс обсерватёр» от 9 ноября 1961 с анонсом статьи Маргерит Дюрас «Два гетто». Коллекция автора.)

 

На первый взгляд название статьи кажется, предлагает уравнение между гетто, в котором держали евреев во время Второй мировой войны, с местами проживания алжирцев на поздней стадии колониализма. Это впечатление усиливается сопровождающими статью «параллельными» фотографиями, на которых изображены алжирский рабочий и еврей с желтой звездой. На самом деле ответы Дюрас в большей степени основаны на различиях, чем на сходствах. Также как «Негр в Варшавском гетто» текст Дюрас демонстрирует чувствительность к многовекторности – тенденцию рассматривать историю как родственное явление, сотканное из похожей, но не идентичной ткани.

Примеры Дюбуа и Дюрас, которые относятся к тому времени, когда знание об антиеврейской политике нацистов еще не приобрело общепринятого сегодняшнего понимания Холокоста как «обособленного и уникального явления», помогают нам начать разметку поля многовекторной памяти. В то время как статья Дюрас и многие другие обращения к Холокосту в свете Алжирской войны выглядят, прежде всего, как формы солидарности, опирающиеся на приравнивание двух историй, они часто присоединяются к видению Дюбуа, согласно которому солидарность выстраивается посредством «различающего сходства» (differentiated similitude). Эти примеры предоставляют нам возможность наблюдать почти забытое сегодня понимание Шоа, которое охватывает его специфику и одновременно его потенциальные связи с другими историями расизма. Перемещаясь в настоящее время и в пространство ближневосточного конфликта, важно помнить о многовекторной динамике, которую эти действия и инсценировки памяти иллюстрируют, и о том пути, который проделала память о Холокосте после 1950-х и начала 1960-х годов.

 

 «Газа – это израильская Варшава»

В начале 2009 в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре разразился скандал, когда профессор социологии оказался под угрозой дисциплинарных мер из-за письма, разосланного им по электронной почте своим студентам, слушателям курса «Социология глобализации». В самом конце израильских бомбардировок Газы и в день памяти Мартина Лютера Кинга профессор Уильям Робинсон (William Robinson) разослал студентам письмо, озаглавленное «Параллельные фотографии нацистов и израильтян». В тексте письма он, кроме прочего, утверждал, что «Газа – это израильская Варшава». Вместе с письмом он переслал фото-эссе с веб-сайта политического исследователя Нормана Финкельстайна (Norman Finkelstein), в котором были сопоставлены фотографии нацистских преследований европейских евреев во время Второй мировой войны и фото подавления палестинцев израильтянами. Несколько фотографий эпохи Холокоста были извлечены из так называемого доклада Струпа, документа, который был создан нацистами в память о ликвидации Варшавского гетто[13]. После получения этого электронного письма два студента еврейского происхождения отказались слушать курс своего профессора. Несколько недель спустя, после вмешательства Антидиффамационной лиги и других произраильских организаций университет начал расследование деятельности Робинсона.

Можно по-разному подходить к этому случаю. Хотя университет в итоге снял обвинения, но последствия остались. Важно сразу заявить, что преследование Робинсона было преднамеренной попыткой ограничить академические свободы. Это необходимо сделать потому, что в последнее время, было немало случаев, когда американские исследователи, критически относящиеся к Израилю, становились мишенью кампаний, оркестрованных из-за пределов академического сообщества[14]. Хотя мой подход включает наряду с другими насущный вопрос академической свободы, поскольку он связан с темой политически ориентированной педагогики, этот сюжет занимает маргинальное место в моих рассуждениях. Я рассматриваю случай Робинсона прежде всего через его причастность к традиции многовекторной памяти о Варшавском гетто с целью продолжить картографирование политики памяти[15].

Варшавское гетто всегда находилось в центре процесса циркуляции памяти о Холокосте в связи с Палестиной-Израилем. В период до учреждения государства Израиль и позже до процесса Эйхмана коммеморация восстания Варшавского гетто отражала амбивалентное отношение сионизма к Холокосту. Идеологи сионизма отмечали подвиг «мучеников» Варшавы и в то же время дистанцировались от мнимой пассивности диаспоры. Как показывает Идит Цертал (Idith Zertal) память о Варшавском гетто была также интегрирована в конфликт с палестинцами и другими арабскими странами региона и являлась для сионистов инструментом легитимации[16]. Сионистские поселенцы с самого начала воспринимали восстание Варшавского гетто как подражание их собственной борьбе с местным населением[17], а сразу после того как началась оккупация палестинских территорий один из лидеров кибуц «доказывал, что Шестидневная война 1967 была продолжением восстания в гетто»[18]. Уже в ходе нацистского геноцида Газа и Варшава неявно ассоциировались. В 1943 еврейская организация левой ориентации Ха-шомер Ха-цаир (Hashomer Hatzair) учредили кибуц в нескольких милях от будущего сектора Газа. Кибуц был назван Яд-Мордехай в честь руководителя восстания Варшавского гетто Мордехая Анелевича (Mordechaj Anielewicz). Позже там был установлен памятник Анелевичу работы Натана Рапопорта, который до сих пор стоит лицом к Газе. (По иронии судьбы созданная Рапопортом скульптура героев восстания гетто глубоко поразила Дюбуа во время посещения Варшавы в конце 1940-х).  

Центральное место, отводимое Холокосту и Варшавскому гетто в деле легитимации Израиля, привело к тому, что критики этого государства усваивают те же самые тропы, возлагая ответственность на другую сторону. Так в июне 2003 член британского парламента от партии лейбористов Уна Кинг (Oona King) посетила Израиль и оккупированные палестинские территории, после чего написала отчет о своей поездке для «Гардиан». Одно предложение в статье Кинг, которая, как и Робинсон, имеет еврейские корни, но ее отец афроамериканец, вызвало особенно горячую дискуссию. Размышляя о своем первом дне пребывания в секторе Газа, когда в результате атаки израильского вертолета были убиты женщина и ребенок и десятки гражданских лиц были ранены, Кинг пишет: «Основатели еврейского государства не могли вообразить иронию с которой столкнулся сегодняшний Израиль: избежав пепла Холокоста, они заключили другой народ в ад, который по своей сути, хотя не в той же степени, напоминает Варшавское гетто» [19].  Два года спустя Кинг столкнулась с иронией по отношению к себе. Из-за поддержки войны в Ираке она уступила свое место в парламенте кандидату от  Партии уважения (Respect party) Джорджу Гэллуэю (George Galloway), который во время осады января 2009 года не раз проводил аналогии между Газой и Варшавой[20].

Заявляя, что «Газа – это израильская Варшава», Уильям Робинсон тем самым присоединился к устоявшейся традиции по производству аналогий. В риторике Робинсона мобилизованы как вербальные, так и визуальные инструменты. Он использовал логику лингвистического приравнивания и аналогии, в то же время дополняя эту логику изображениями. Что двигало его риторической стратегией, которая была многократно опробована до него? Возможно вербальные и визуальные отсылки Робинсона к Варшаве и Холокосту вовлекают в политическую борьбу тот феномен, что Джудит Батлер (Judith Butler) описывает в книге «Рамки войны»: достойными «оплакивания» (recognized as “grievable”) признаются только те, чьи жизни воспринимаются как человеческие. Батлер спрашивает: «Что позволяет жизни стать видимой в ее уязвимости и в ее потребности убежища и что заставляет нас видеть или понимать некоторые жизни таким образом? <…> Жизнь начинает восприниматься другими только когда она включена в оценочные структуры. <…> Только бросая вызов доминирующему посреднику, с которым производится сравнение, некоторые жизни могут стать видимыми или познаваемыми в своей уязвимости» [21].

Обращение Робинсона к Холкосту в контексте израильско-палестинского конфликта подтверждает аргумент Батлер и напоминает о необходимости бросить вызов тому, что Жак Рансьер (Jacques Rancière) назвал бы господствующим «распределением чувствительности» (le partage du sensible), с целью представить жизни палестинцев видимыми и тем самым оплакиваемыми[22]. Робинсон, как и многие из тех, что возмущены не только агрессией Израиля, но и тем как она воспринимается в центрах глобальной власти, прибегает к устойчивому набору изображений, чтобы представить страдания палестинцев как соизмеримые с эпистемологическими и аффективными рамками, которые господствуют в медийных нарративах. Это действительно верно, по крайней мере для Соединенных Штатов, что существует значительное неравенство в распределении «оплакивания», поэтому к палестинцам обычно относятся с меньшим вниманием, чем к тем, чьи жизни считаются полноценными. Тем не менее стратегия Робинсона вызывает вопросы.

Фото-эссе и краткие подписи к ним, взятые с вебсайта Нормана Финкельстайна (см. примечание 13), повинуются логике, схожей с аналогиями Газы и Варшавы Робинсона и воспринимаются как буквальное воплощение желания сделать страдания палестинцев видимыми. Эссе озаглавлено “Deutschland Uber Alles” (Германия превыше всего) и сопровождается разъясняющим подзаголовком «внуки выживших жертв Холокоста ведут себя в отношении палестинцев точно также как действовали по отношению к ним германские нацисты в годы Второй мировой войны». Потом следует вертикальная лента с фотографиями. С левой стороны располагаются черно-белые фотографии нацистов и евреев, и с правой стороны – цветные фотографии израильтян и палестинцев. Фотографии ранжированы «по нарастающей», от сцен строительства ограждений, стен и лагерей, до изображения узников за колючей проволокой, столкновений солдат и гражданских лиц и жутких снимков мертвых тел. Подобные параллельные фотографии сопровождают статью Дюрас. Но ее текст, как я уже говорил, работает против приравнивания и симметрии и даже фотографии алжирского рабочего и предполагаемого узника Варшавского гетто разделены узкой белой полосой. Такая рамка отсутствует в эссе Финкельстайна, где во всех шести разделах разрыв между фотографиями отсутствует. Отсутствие пространства между фото, как по горизонтали, так и по вертикали, подразумевает, что обе истории сливаются друг с другом.

Изображения фото-эссе тщательно подобраны, с целью продемонстрировать их подобие через сходное положение фигур, жестов и т.д. Таким образом возникает сходство без различения, что превращает сравнение в приравнивание. Стратегия сделать палестинцев видимыми через фотографии Холокоста указывает на пределы борьбы за признание, в ходе которой, как это отмечает Батлер, категории, противостоящие невидимости и «неоплакиванию», становятся понятиями видимости и оплакивания, что часто само по себе проблематично. Даже когда распознавание становится возможным для ранее «закупоренных» (occluded) субъектов, те самые «узнаваемые признаки, доказывают неспособность признания»[23].  Направление анализа, осуществленного Батлер, во многом предвосхищает электронное письмо Робинсона и фото-эссе Финкельстайна, представляющие страдания палестинцев в форме признания, основанной на стереотипной риторике и иконографии Холокоста. Таким образом они предполагают вероятность того, что продвигаемые ими формы признания также повлекут за собой невозможность признания, в данном случае неспособность осознать специфику как положения палестинцев, так и жертв Холокоста.

Одним из наиболее тревожных примеров этого является предпринятое в разделе «пункты проверки» упомянутого фото-эссе сопоставление израильского проверочного пункта в Хуваре, рядом с Наблусом, и фотографии рампы Аушвица-Биркенау[24], которая была не пунктом проверки, а местом, где заключенных делили на две группы: тех, кто будет направлен в лагерь, и тех, кого немедленно убьют в газовых камерах[25]. Необходимо также помнить, что почти все фотографии Холокоста были сделаны нацистами, в то время как значительный визуальный архив израильской оккупации  создали журналисты, международные активисты и сами палестинцы[26]. Поверхностное визуальное сходство и даже более существенные сближения, относящиеся к регулированию пространства и подавляемым субъектам, не позволяют преодолеть столь существенные различия. Израильские пункты проверки и нацистские пункты «селекции» в Аушвице являются «злом», если использовать язык радикального израильского философа Ади Офира (Adi Ophir), поскольку они распределяют «излишние» вред и страдания с помощью институтов социального порядка. Такое распределение открыто для сравнения, как это демонстрирует Офир в своем объемном исследовании «Порядок зла». Но когда тщательное сравнение открывает путь к приравниванию технологий геноцида с технологиями оккупации допускаются серьезные моральные и политические ошибки[27]

Цена этих ошибок становится особенно очевидной при более внимательном изучении текста Робинсона. Несмотря на понятное желание дать верное представление о палестинцах американской публике, которая преимущественно получает информацию, согласно которой их страдания отрицаются и преуменьшаются, риторика Робинсона не затрагивает рамку господствующего политического порядка и даже подражает его «овеществляющим» (reifying) тенденциям, обходя молчанием различие форм доминирования. Хотя электронное письмо Робинсона может рассматриваться как солидарность с указанием Дюбуа о том, что ни одно страдание не может рассматриваться как «обособленное и уникальное», при этом в нем обходится вниманием важный вывод, согласно которому наследие различных страданий не может приравниваться, потому что это не моральное, а историческое суждение, имеющее этические и политические последствия. Глубинная логика приравнивания, которой проникнуто письмо Робинсона, становится очевидной, когда он пишет: «Газа – это израильская Варшава, огромный концентрационный лагерь, в котором заключенные палестинцы были блокированы и обречены на медленную смерть от недоедания, болезней и отчаяния, за два года перед тем как их приговорили к быстрой смерти от израильских бомб» (электронное письмо от 19 января 2009) [28]. Вопрос здесь не в описании страданий палестинцев, которое находится в рамках рационального дискурса, но в неявном обозначении Варшавского гетто как разновидности «концентрационного лагеря». Это смешение форм заключения присуще как горячей политической риторике, так и нашим собственным теоретическим представлениям, согласно которым лагерь стал «номосом» (организующим принципом) современности, но такое смешение не престает приносить ущерб[29]. Частично проблема состоит в неотчетливой отсылке к концентрационным лагерям, которые иногда путают с такими лагерями смерти как Треблинка, созданными исключительно с целью геноцида. Варшавское гетто не было ни концентрационным лагерем, ни лагерем смерти, это была путевая станция для людей, приговоренных к гибели в лагерях смерти[30].

Я предлагаю этот краткий опыт по различению не из педантизма, но потому что эти различения имеют моральное и политическое значение. В дискурсе приравнивания Варшавского гетто к Газе и израильской оккупации утрачиваются несколько возможностей. Кроме того, что в данном случае искажается судьба конкретных жертв Холокоста, что является моральной ложью и иллюстрацией того, как часто акты памяти сопровождаются забвением, отсылка к Варшаве существенным образом затемняет условия жизни и смерти палестинцев. В то время как рамка Холокоста втискивает сравниваемое с ним событие в уже готовый канал публичного дискурса, обращение к ней препятствует осмыслению новых форм господства, разрабатываемых в условиях оккупации и блокады, которые отличаются от промышленного геноцида.  Ситуация в Газе обусловлена контролем со стороны Израиля, существенно отличающимся от нацистского геноцида. Вместе с тем здесь накладываются друг на друга и сталкиваются различные формы суверенитета: внутрипалестинский конфликт, региональные державы Израиль и Египет и глобальные структуры империи, представленные Соединенными Штатами[31]. В конце концов дискурс приравнивания, воплощенный в аналогиях между Газой и Варшавой, внедряет в палестинскую политику опасную модель виктимизации. Как путевая станция на пути геноцида Варшавское гетто не допускало иного выхода, кроме самоубийственного восстания, которое развернулось в 1943. Ужасная ситуация в Газе допускает несамоубийственные политические действия.  Как пишет историк Марк Левайн (Mark LeVine): «Если Газа – это современная Варшава, тогда у палестинцев не остается надежды» [32].

В то время как логика приравнивания в риторике Робинсона очевидна, не меньшее значение в ней играет соревновательная тональность. Работа по приравниванию в текстах и изображениях не нацелена на установление солидарности двух сообществ страданий. Скорее приравнивание Газы к Варшаве делает приемлемым перенос аффекта из прошлого в настоящее: солидарность с угнетаемыми палестинцами создается за счет жертв прошлого, тех кто, как подразумевает аналогия, либо сами сейчас являются насильниками, либо их статус жертв отменяется позднейшими действиями тех, кто действует, прикрываясь их именами[33]. Это правда, что палестинцев часто извращенно виктимизируют во имя «почитания» памяти о Холокосте, но аналогии Робинсона поддерживают извращенную логику моральной собственности, когда он, говоря об «израильской Варшаве», изображает Израиль в качестве своего рода собственника памяти о Холокосте. В фото-эссе, где подчеркиваются «семейные» связи между жертвами Холокоста и израильскими преступниками, приравнивание одновременно становится формой соревновательной агрессии и очевидным случаем миметического желания обречь на страдания других.

Признав существование связки между приравниванием и конкуренцией, мы можем расположить риторику Робинсона на карте многовекторной памяти, где она оказывается в неожиданной компании. Та же самая связка характерна для дискурса израильских правых, которые рассматривают любой шаг к миру как подготовку сцены для  другого еще более ужасного геноцида[34]. Дискурс Робинсона напоминает тех еврейских поселенцев сектора Газы, которые во время «ухода» с этой территории в 2005 году, в ходе противостояния с израильскими солдатами выставляли вперед своих детей в позах, подражающих знаменитому мальчику из Варшавского гетто. Для них Газа тоже была израильской Варшавой и страдания жертв Холокоста выступали приемлемыми инструментами достижения политических целей[35]. Такое картографирование приравнивания и конкуренции позволяет нам сформулировать сюжет обратной, но аналогичной позиции, которую Робинсон без сомнения намеревается оспорить: это близкое схождение крайностей различения и конкуренции, которое возникает на основе некоторых сакрализованных и инструментальных утверждений об уникальности Холокоста. В данном случае аффективный трансфер движется в противоположном направлении: потенциальное сочувствие извлекается изо всех жертв, не относящихся к Холокосту и объявляется уникальной собственностью одной группы, чьи страдания коренятся в прошлом.

 

Солидарность: от приравнивания до различения

Две оси нашей карты – сравнение и аффект – являются по меньшей мере полуавтономными; следовательно, приравнивание не может быть ограничено соревновательными аффектами производимыми аналогией Робинсона или провокациями израильских поселенцев. Напротив, комбинация приравнивания и солидарности часто возникает на карте, которую я разметил. В то время как приравнивание и конкуренция превращают желание и зависть в политическое сопротивление, которое изобилует потенциалом ненависти (ressentiment), комбинация приравнивания и солидарности производит форму либерального универсализма, тяготеющую к мультикультурности. Подобная комбинация может быть, например, обнаружена в романах Андре Шварц-Барта (André Schwarz-Bart), посвященных еврейской и черной диаспорам, где перечисление общих страданий приводит к сильной сочувственной идентификации. В его романе «Женщина по имени Одиночество» (1973) эта идентификация осуществляется через сопоставление руин Варшавского гетто с теми, что возникли в результате восстания карибских рабов[36].  Даже в высочайшей степени напряженном израильско-палестинском конфликте, такие формы встречаются и строятся на том же самом материале, что использует Робинсон. 

Две фотографии из фото-эссе Финкельстайна осмысливаются по-иному, в частности, в цифровой фотографии и DVD проекции «Наследие насилия над детьми: от Польши до Палестины» израильско-британского художника Алана Шехнера, созданной в 2003. Фото-эссе Финкельстайна сопоставляет широко известную фотографию мальчика из Варшавского гетто с поднятыми руками, возможно являющуюся главным символом Холокоста, с двумя фотографиями палестинских мальчиков, противостоящих израильским солдатам[37]. В работе Шехнера эти фотографии не просто сопоставляются, но приводятся в действие. На экране фотография из Варшавы увеличивается, чтобы показать, что мальчик, вопреки оригинальному изображению из отчета Струпа, держит в руке фотографию. Когда эта фотография приближается становится видно, что на ней изображен задержанный израильскими солдатами палестинский мальчик, который с перепугу обмочил штаны. Когда камера увеличивает и эту фотографию оказывается, что палестинский мальчик держит в руке фотографию варшавского мальчика. (Рисунки 3–4. Алан Шехнер, Наследие насилия над детьми: от Польши до Палестины (2003.) Неподвижные изображения закольцованной проекции. Любезно предоставлено Аланом Шехтером.)

Это включение одного изображение в рамку другого может быть легко интерпретировано, как воспроизведение стратегии приравнивания. Шехнер подтверждает такое прочтение своей работы, но добавляет нюанс к этому дискурсу, уточняя, что его интересовало не приравнивание событий, но скорее приравнивание психологических состояний жертв. Он пишет: «Мне было не интересно сравнивать события Холокоста и Интифады, чтобы увидеть какое из них было ужасней. <…> Мне было важно исследовать реальные связи между ними. <…> В этом проекте я исходил из теории, что подвергнутые насилию дети, если их не излечить, часто сами потом становятся насильниками. Приложение ее к текущей израильско-палестинской ситуации,  где и израильтяне, и палестинцы являются жертвами, вновь и вновь воспроизводящими насилия от которых они сами страдали, создает возможность для нахождения более реалистичных решений этого ужасного конфликта» [38].  

Предлагая, также как и Финкельстайн, генеалогическое объяснение для нынешнего конфликта, согласно которому сегодняшние ужасы строятся на вчерашней виктимизации и передаются из поколения в поколение, Шехнер меняет эмоциональный заряд с антагонистической конкуренции к сочувствию. Фото-эссе Финкельстайна превращает жертвы прошлого в предков современных насильников и стремится размыть различия между жертвами прошлого и нынешними насильниками: «Внуки выживших жертв Холокоста <…>  ведут себя в отношении палестинцев точно также как раньше поступали с ними» (курсив мой – М.Р.). Здесь обращает внимание не только откровенно антиисторическое «точно также», но и двусмысленное местоимение «с ними», которое стирает разницу между поколениями. Шехнер напротив переносит из прошлого страдания жертв Холокоста и на израильтян, и на палестинцев, которые в равной степени описываются в его комментариях как жертвы. Если это действительно так, тогда эта работа, видимо, подразумевает, что солидарность требует логики приравнивания, а это требование вступает в конфликт с очевидным желанием автора принять во внимание и различия. Такое видение предпочтительнее соревновательных дискурсов. Тем не менее оно также рискует принизить значение исторических различий, с неочевидным эффектом для политической мобилизации и для моральной точки зрения. Говоря языком Айрис Марион Янг, такое продвижение взгляда о «взаимной симметричности» (symmetrical reciprocity) проецировало бы слишком упрощенное видение этого мира, которое демонстрирует неспособность признать исторические различия, хотя декларативно осуждает такое непризнание[39].

Если приведенное прочтение «Наследия плохого обращения с детьми» без сомнения помещает его в квадрат «уравнивание – солидарность» на карте памяти, то возможно и другое прочтение, открывающее новые возможности. Своей осознанно манипулятивной формой «Наследие» подрывает детерминистское генеалогическое объяснение, согласно которому существует бесконечный цикл взаимного насилия и воспроизводится понятие двух народов-жертв. Цифровая манипуляция фотографиями иронизирует по поводу «реалистического» объяснения причин. Следовательно, даже если это «закольцованное» видео намекает на круговую природу насилия, оно вместе с тем подрывает все заявления по поводу моральной оправданности позиции жертвы, с помощью которой часто обосновывают право на насилие. Такое обоснование производится и в Израиле, где в этих целях мобилизуется память о Холокосте[40].  Решающее значение тут имеет особый характер фотографической манипуляции. Вручая каждому мальчику по фотографии, Шехнер преобразует образ абсолютной невинности и униженного бессилия в образ солидарности, неповиновения и принуждения[41].  В отличие от присваивающей логики Робинсона такое прочтение «Наследия» показывает, что аналогия не работает таким способом. Деконструкция обращения к истокам в значительной мере подрывает риторику территориальных претензий и страданий, господствующую в израильско-палестинском конфликте и предлагает возможность для того, чтобы аналогия стала частью отчуждающей (depropriative) работы по преобразованию памяти, в которой совмещение двух различающихся историй приводит к пониманию как одной, так и другой.

Создавая возможность для различающей солидарности того рода, которую первым проявил Дюбуа, работа Шехнера позволяет вообразить контуры новой концепции правосудия, согласно которой транскультурное сравнение не просто позволяет увидеть соизмеримость различных элементов, но преобразует их, помещая рядом. Культурная память и дискурсы прошлого сами по себе не создают институтов, способных исправить несправедливости. Тем не менее они могут создать не только площадки, где эти несправедливости могут быть признаны, но и новую рамку воображения, которая необходима, хотя и не достаточна, для их исправления.

Политический философ Нэнси Фрэзер (Nancy Fraser) сравнивает производство подобных новых рамок с двух-шаговым процессом. Она доказывает, что прежде всего необходимо признать, что множество конфликтов проистекают из отсутствия нормального правосудия и подобны тем, которые Лиотар обозначил термином «распря» (differend), когда у спорящих отсутствует общий язык. Но после этого мы, вопреки Лиотару, нуждаемся в попытке преодолеть ненормальность и приблизиться к концепции рефлексивного правосудия, которая, как пишет Фрэзер, включает в свою очередь два обязательства:  «настойчивые требования поддержки для людей, оказавшихся в неблагоприятном положении, и вместе с тем анализа мета-несогласий (metadisagreements), которые вплетены в конкретную ситуацию» [42].

Те, кто прибегают к аналогии Газа – Варшава, обращаются к первому обязательству услышать настойчивые требования обездоленных, но слишком часто у них отсутствует чувствительность ко второму обязательству по рефлексивному анализу мета-несогласий, того, что Фрэзер называет «кто», «что» и «как» в правосудии. Робинсон и многие другие, находящиеся по обе стороны израильско-палестинского конфликта, привлекают память о Холокосте, чтобы использовать известную рамку с целью разрешить спор или добиться правосудия. Общепринято использовать ссылки на нацистский геноцид, чтобы выйти за границы всех «нормальных» концепций правосудия и «остранить» такие знакомые понятия как «вина», «наказание» и, даже, «человеческое существо». Хотя упоминание геноцида в контексте израильско-палестинского конфликта рассматривает отсылки к Холокосту как напоминание о таких общепринятых нормах как права человека и четких моральных различиях[43], тем не менее в сценариях приравнивания прошлое анахронически переписывается в угоду значительно отличающегося настоящего (переписывание свойственно многим актам памяти), при этом настоящее теряет свой потенциал новизны. В то время как этот дискурс активирует универсальную рамку признания, через которую недостаточно признанные субъекты становятся видимыми в качестве жертв, такая рамка служит не столько признанию различий, сколько редуцирует эти различия до полного сходства. Т.е. несмотря на сложный характер исторического феномена нацистского геноцида, образы геноцида, которые циркулируют в настоящем, редуцируют его – в той же мере как и современные события, с которыми проводятся аналогии, - до стереотипного сценария добра и зла, невинности и абсолютной власти.

Дискурс, основанный на отчетливом различении жертв и насильников или невинности и виновности, устраняет сложную сферу политики и все сводит к нравоучительной сказке. Даже в случае геноцида, т.е. в ситуации крайней поляризации невинности и виновности, для получения более осмысленных ответов необходимо ответить на неприятные вопросы о соучастии и амбивалентных серых зонах, создаваемых экстремистскими политическими режимами[44].  Как доказывает Сюзанна Рэдстоун (Susannah Radstone) в связи с фото из Варшавского гетто, мы нуждаемся в стратегиях иных прочтений этого образа, которые работают против идентификации с «”чистой” виктимностью, <…> снижая чувство абсолютного различия между ”добром” и “злом” и тем самым предлагая и, даже, выдвигая на первый план возможность идентификации с насилием, также как и с виктимностью»[45]. При таком подходе существует больше возможностей для признания жертв и возложения ответственности на насильников, в то время как поворот к абсолютным невинности и вине, может стать основанием только для абсолютизирующей, может даже апокалиптической политики. 

Конечная цель радикальной демократической политики многовекторной памяти сегодня состоит не только в преодолении дискурсов приравнивания или иерархии, но также в замене редуцирующего, абсолютизирующего понимания Холокоста как кода для «добра» и «зла», расположенных в центре глобальной политики памяти.  Эта специфика места и времени требует взгляда через призму рефлексивного правосудия: критическое вмешательство сегодня должно неизбежно отличаться от существовавшего, скажем, в эпоху Дюбуа, когда память о Холокосте не находилась еще в центре моральных дискурсов. Сегодня даже критические обращения к Холокосту под знаком приравнивания являются для Израиля наиболее мощным легитимирующим символом и нарративом генеалогии, где крайняя виктимизация образует пару с абсолютной невинностью. Требуемая ныне замена не подразумевает удаления Холокоста из публичной сферы, но скорее децентрацию его абстрактной и реифицированной формы. Ресурсы для этого могут быть найдены в архиве многовекторной памяти. Децентрация в свою очередь не означает относительности исторических фактов нацистского геноцида. Настойчивость отрицателей Холокоста показывает, что в некоторых сферах современная форма памяти о Холокосте все еще играет прогрессивную роль[46]. Но для проработки последствий и особенностей геноцидов необходимо отделить их от дискурса сакрализации Холокоста, который легитимирует политику абсолютизации. Такая сакрализация стала столь могущественной и столь лишенной содержания, что она оказывает мощное воздействие даже на тех, кто пытается противостоять политике, которую она узаконивает.

Но ситуация нуждается в изменении. В дополнении к ранним фигурам вроде Дюбуа и Дюрас и к современным художникам вроде Шехнера мы также должны добавить такого выдающегося представителя палестинской диаспоры как Эдвард Саид. Он постоянно отказывался признать «морально допустимым уравнивание массового истребления с массовым обездоливанием»[47].  Он также часто называл палестинцев «жертвами жертв»[48]. Хотя на первый взгляд эта формулировка звучит как яркий пример приравнивания и симметрии, я не считаю, что Саид имел в виду, что виктимизация неизбежно ведет к новым идентичным формам виктимизации. Скорее здесь подразумевалось, что израильтяне и палестинцы встретились благодаря непредвиденным историческим обстоятельствам, логика которых контролируется ими лишь частично. Они занимают одно место, которое разделено не только географией пространства, но и географией памяти. Сегодня это не место симметрии и мира, а напротив место асимметрии и насилия и Газа является резонансным символом этих обстоятельств. Преобразование ситуации требует усилий не одной многовекторной памяти, но не изменив пути мышления о прошлом нам будет сложно вообразить альтернативу для будущего.

 

Примечания

Вопросы Стефа Крапса (Stef Craps) явились толчком к написанию этого эссе, которое я начал во время продуктивной стажировки во Фламандском академическом центре науки и искусств (Vlaams Academisch Centrum [VLAC]) в Брюсселе. Ранние версии были представлены в Колумбийском и Калифорнийском (UCLA) университетах, в университетах Иллинойса и Миссури, а также на конференции «Транскультурная память» в Лондоне. Я благодарен слушателям этих выступлений за вопросы и комментарии, Сюзанне Рэдстоун за приглашение на конференцию в Лондон, а также тем, кто пригласил меня выступить с лекциями: Ричарду Кроншоу (Richard Crownshaw), Жуже Гилле (Zsuzsa Gille), Марианн Хирш (Marianne Hirsch), Андреасу Хуйсену (Andreas Huyssen), Элеанор Кауфман (Eleanor Kaufman) и Брэду Прэджеру (Brad Prager). Я также получил полезные замечания от Мэтти Бунцла (Matti Bunzl), Лорен М.Е. Гудлэд (Lauren M. E. Goodlad), Нэйла Леви (Neil Levi) и Ясмин Йилдиз (Yasemin Yildiz). Особая благодарность Алану Шехнеру за фотографии и разрешение их опубликовать. При этом я несу полную ответственность за все аргументы, приведенные в этой статье.


 

[1] Michael Rothberg, Multidirectional Memory: Remembering the Holocaust in the Age of Decolonization (Stanford, CA: Stanford University Press, 2009).

[2] См. также важное исследование Элисон Ландсберг (Alison Landsberg), в котором утверждается, что развитие медиа в эпоху модерна привело к тому, что память больше не связана с «органическими» сообществами и становится доступной для творческой адаптации и обмена между категориями идентичности (Prosthetic Memory: The Transformation of American Remembrance in the Age of Mass Culture [New York: Columbia University Press, 2004])

[3] Обращение к этой проблеме приводит к размышлениям по поводу того как различные представления о политической субъектности и правосудии кодируются в актах публичной памяти. Опираясь на работы Джудит Батлер, Нэнси Фрэзер и Айрис Марион Янг я утверждаю, что основой многовекторной памяти служат концепции солидарности и правосудия, которые задают рамки, соразмерность и аффект, следовательно, ставят вопросы политического представительства и юрисдикции, а также эпистемологических основ и эмоциональной тональности для признания. См.: Judith Butler, Frames of War: When Is Life Grievable? (New York: Verso, 2009); Nancy Fraser, Scales of Justice: Reimagining Political Space in a Globalizing World, New Directions in Critical Theory series (New York: Columbia University Press, 2009); Iris Marion Young, Intersecting Voices: Dilemmas of Gender, Political Philosophy, and Public Policy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997).

[4] United Nations Human Rights Council, Human Rights in Palestine and Other Occupied Arab Territories: Report of the United Nations Fact Finding Mission on the Gaza Conflict (New York: United Nations Human Rights Council, 15 September 2009).

[5] В связи с увеличением подобных заявлений, в недавнем докладе Европейского института изучения современного антисемитизма (the European Institute for the Study of Contemporary Antisemitism) предлагается рассматривать подобные аналогии как язык вражды и, следовательно, подвергать их авторов уголовному преследованию. В данном эссе я критически отношусь к ряду высказываний в сфере памяти, тем не менее, не согласен с тем, что криминализация является продуктивным ответом на вызывающие беспокойство аналогии и злоупотребления памятью. См.: Paul Ignaski and Abe Sweiry, Understanding and Addressing the ‘Nazi Card’: Intervening against Antisemitic Discourse (European Institute for the Study of Contemporary Antisemitism, 2009). См. также полезную критическую дискуссию по поводу упомянутого доклада: Brendan O’Neill, “Playing the Nazi Card Is Vile and Pathetic, but Hardly Illegal,” Australian, 19 August 2009, accessed 19 August 2009, available at www.theaustralian. news.com.

[6] Нарастание конфликта вокруг блокады Газы было обусловлено превентивными мерами Израиля против попыток международных активистов прорвать блокаду, что в печально знаменитом случае пассажирского судна «Мави Мармара» (Mavi Marmara) привело к исходу со многими смертями. См. коллекцию документов и исследования, посвященных израильской атаке на флотилию международных активистов: Moustafa Bayoumi, ed., Midnight on the Mavi Marmara: The Attack on the Gaza Freedom Flotilla and How It Changed the Course of the Israel/Palestine Conflict (New York: OR Books, 2010), accessed 1 October 2010, available at www.orbooks.com/our-books/midnight/.

[7] Энциклопедический обзор Варшавского гетто см.: Barbara Engelking and Jacek Leociak, The Warsaw Ghetto: A Guide to the Perished City (New Haven, CT: Yale University Press, 2009). Для сравнения, население сектора Газа на июль 2009 составляло 1,5 миллиона, а площадь – 360 квадратных километров. Население растет темпами в три раза выше среднемировых, средний возраст жителей 17,4 года и 44,4% населения моложе 15 лет (Central Intelligence Agency [CIA], The World Factbook, accessed 20 August 2009, available at www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/).

[8] Исследователи быстро и решительно меняют наши представления по поводу первых лет памяти о Холокосте. Это один из главных сюжетов моей книги «Многовекторная память». Подробное освещение этой проблемы в американском контексте см.: Hasia Diner, We Remember with Reverence and Love: American Jews and the Myth of Silence after the Holocaust, 1945–1962 (New York: NYU Press, 2009).

[9] W. E. B. Du Bois, “The Negro and the Warsaw Ghetto,” Jewish Life, May 1952, 14–15, quotation on 15.

[10] Ibid., 14.

[11] W. E. Burghardt Du Bois, The World and Africa: An Inquiry into the Part which Africa Has Played in World History (New York: Viking, 1947), 23. Этот пассаж часто используется как свидетельство того, что нацистский геноцид был простым повторением колониального насилия, перенесенного на европейские группы жертв, но Дюбуа пришел к более нюансированному взгляду в статье «Негр в Варшавском гетто».

[12] Marguerite Duras, “Les deux ghettos,” France-Observateur, 9 November 1961, 8–10.

[13] Робинсон отправил электронное письмо 19 января 2009, через день после окончания израильских бомбардировок, хотя к этому времени ситуация оставалась крайне тяжелой.  Подробнее о бомбардировках Газы и ситуации в целом см. доклад  Международной амнистии: Israel/Gaza: Operation “Cast Lead”: 22 Days of Death and Destruction (London: Amnesty International, 2009), и доклад Международной комиссии ООН по расследованию фактов военных действий в Газе (доклад Голдстоуна): Human Rights in Palestine and Other Occupied Arab Territories (New York: Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights [OHCHR], 15 September 2009), accessed 15 October 2009, available at www2.ohchr.org/english/bodies/hrcouncil/specialsession/9/factfindingmission.htm. Подборка документов, относящихся к случаю Робинсона размещена на сайте, который создали его сторонники из Комитета защиты академических свобод в  Калифорнийском университете Санта-Барбары (Committee to Defend Academic Freedom at UCSB), http://sb4af.wordpress.com. Фото-эссе без указания авторства Финкельстайна опубликовано на его сайте под заголовком «Deutschland Uber Alles: внуки выживших жертв Холокоста ведут себя в отношении палестинцев точно также как действовали по отношению к ним германские нацисты в годы Второй мировой войны» (www.normanfinkelstein.com/deutschland-uber-alles/). Несмотря на отсутствие прямого указания авторства, я буду в дальнейшем именовать его фото-эссе Финкельстайна, чтобы отметить его в качестве несомненного источника для Робинсона.  

[14] Превосходный отчет об угрозах академической свободы для американских исследователей – критиков израильской политики см.: David Theo Goldberg and Saree Makdisi, “The Trial of Israel’s Campus Critics,” Tikkun, September–October 2009. По поводу причастности дела Робинсона к проблеме академической свободы в цифровой век см.: Robert O’Neil, “Academic Freedom in Cyberspace,” Academe Online, September–October 2009, accessed 15 September 2009, www.aaup.org/AAUP/pubsres/academe/2009/SO/Feat/onei.htm.

[15] Одним из первых уроков, полученных при изучении этого случая, является сложность выбора контекста для его оценки публичной памятью.  Примеры Дюбуа и Дюрас представляют собой важный идеологический контекст и потенциально противостоят электронному письму Робинсона, поскольку они обращаются к Варшаве в расовом контексте борьбы за деколонизацию. При этом их публикации изначально циркулировали в относительно узком пространстве прессы левой направленности. Динамика случая Робинсона, напротив, имеет многовекторную сущность, переходя от локальной, хотя и виртуальной, педагогической ситуации к национальному и международному скандалу, двигателями которого являются как местные, так и внешние акторы и сети, начиная с произраильских групп давления и продолжая организованными защитниками Робинсона, опирающимися на интернет-ресурсы. Согласно модели многовекторной памяти можно утверждать, что такая динамика не является частью игры с нулевой суммой, поскольку конфликтные интерпретации прошлого и настоящего отражаются друг в друге и тем самым создают возможность для дальнейшего высказывания всевозможных политических мнений. Вирусная природа современной интернет-полемики очевидно играет сегодня важную роль в распространении многовекторных форм памяти, особенно когда эти формы пересекаются с жаркими спорами по поводу израильско-палестинского конфликта. Дискурс самого Робинсона, а также споры, возникшие вокруг него, доказывают, что ближневосточный конфликт имеет транснациональное измерение, которое с одной стороны локализовано как борьба за землю и права, с другой стороны вписано в глобальный контекст как борьба за признание, представленность и политическую легитимность. Другой анализ значимости ссылок на Холокост, которые возникли в результате конфликта в Газе, осуществленный с совершенно иной интеллектуальной и политической точки зрения, см.: David M. Seymour, “From Auschwitz to Jerusalem to Gaza: Ethics for the Want of Law,” Journal of Global Ethics 6, no. 2 (2010): 205–15.

[16] Idith Zertal, Israel’s Holocaust and the Politics of Nationhood, trans. Chaya Galai, Cambridge Middle East Studies series (New York: Cambridge University Press, 2005). Подробнее о месте Холокоста в израильско-палестинском конфликте, а также подробные отчеты, соответственно сфокусированные на различных сторонах конфликта см.: Tom Segev, The Seventh Million: The Israelis and the Holocaust (New York: Hill and Wang, 1993); Gilbert Achcar, The Arabs and the Holocaust: The Arab–Israeli War of Narratives, trans. G. M. Goshgarian (New York: Metropolitan Books, 2010).

[17] Zertal, Israel’s Holocaust, 25.

[18] Arye Naor, “Lessons of the Holocaust Versus Territories for Peace, 1967–2001,” Israel Studies 8, no. 1 (2003): 130–52, quotation on 130. По более позднему и эксцентричному свидетельству газеты «Гаарец» один из израильских офицеров заявил, что в связи с проблемой оккупации Палестины израильские военные «анализировали опыт других боевых операций, в том числе, как это не шокирующе звучит, операции германской армии в Варшавском гетто» (цитата по: Amir Oren, in Ha’aretz, 25 January 2002).

[19] Oona King, “Israel Can Halt This Now,” Guardian, 11 June 2003. Коллега Кинг, член британского парламента Дженни Тондж (Jenny Tonge) использовала более обтекаемую риторику, которая избегает прямых сравнений оккупации Газы и Холокоста, но тем не менее устанавливает связь между ними (см.:  Jenny Tonge, “Time to Get Tough,” Guardian, 23 June 2003). См. ответ на заявление Тондж: Barbara Grant, “Time to Get Real,” Guardian, 30 June 2003. См. также разбор заявления Кинг со стороны израильского критика оккупации Газы: Amira Hass, “Making Stupid Comparisons,” Ha’aretz, 9 July 2003.

[20] George Galloway, Talksport Radio, 2 January 2009  ( “Gaza is the Warsaw Ghetto—George Galloway—2 Jan 09,” accessed 1 September 2009, available at www.youtube.com/watch?v=DrK90LvqbRk). Гэллуэй ведет речь «о прямом сравнении» Варшавского гетто и того что он именует «гетто Газы». Этот дискурс я помещаю в квадрат «приравнивание – солидарность» моей карты. Видео, опубликованное «подпольно», включает монтаж фотографий, сходных с теми, что я назвал фото-эссе Финкельстайна, но располагает их одно за другим, не сопоставляя в одном пространстве. Сигрид Раусинг (Sigrid Rausing) также цитировала выступление Гэллуэя, на Трафальгарской площади 3 января 2009: «Сегодня палестинский народ Газы – это новое Варшавское гетто, и те, кто их сейчас убивают, ничем не отличаются от тех, кто убивал евреев в Варшаве в 1943» (“The Code for Conspiracy,” New Statesman, 27 April 2009, 19). Эссе Раусинг направлено против таких приравниваний, но ее вывод, что палестинский антисемитизм является главным препятствием к миру является тенденциозным.

[21] Butler, Frames of War, 51.

[22] See Jacques Rancière, The Politics of Aesthetics: The Distribution of the Sensible, trans. Gabriel Rockhill (London: Continuum, 2004).

[23] Butler, Frames of War, 141.

[24] Фото-эссе Финкельстайна обходится без подписей к фотографиям. Какое-то время назад фотография проверочного пункта в Хуваре находилась на сайте Международного комитета красного креста с копирайтом Ассошиэйтед пресс/Н. Иштайех (Associated Press/N. Ishtayeh, accessed 21 July 2009, www.icrc.org/Web/eng/siteeng0.nsf/html/palestinereport-131207). Сейчас она недоступна. На сайте www.remember.org (accessed 21 July 2009), под фотографией селекции узников в Аушвиц-Биркенау указано, что она принадлежит музею Дахау.

[25] Такое же сопоставление фотографий можно увидеть в музее Холокоста палестинского поселка Нилин на Западном берегу реки Иордан. Репортаж германского телевидения о музее рассказывает, что его экспозиция устанавливает параллели между Холокостом и Накбой (исходом палестинцев в 1948) и израильской оккупацией. Одна из подписей в музее гласит: «Жертвы уникальные Холокоста убивает невинных палестинцев [так]» (“The Holocaust unique victims kills the innocent Palestinians [sic]”, Tagesschau, 5 September 2009, accessed 6 September 2009, available at www.tagesschau.de/ausland/pvholocaustmuseum100.html). Как было указано выше я не считаю, что такой пример можно оценить теми же инструментами, что я использую при оценке высказываний Робинсона и Финкельстайна. В частности, этот пример может быть рассмотрен как прямой отказ от отрицания Холокоста, хотя и в форме релятивизации  (relativization).

[26] По поводу подхода к фотографиям палачей см.:  Marianne Hirsch, “Nazi Photographs in Post-Holocaust Art: Gender as an Idiom of Memorialization,” in Crimes of War: Guilt and Denial in the Twentieth Century, ed. Omer Bartov, Atina Grossman, and Molly Noble (New York: New Press, 2002). См. также полезную коллекцию: Visualizing the Holocaust: Documents, Aesthetics, Memory, ed. David Bathrick, Brad Prager, and Michael D. Richardson, Screen Cultures: German Film and the Visual series (Rochester, NY: Camden House, 2008).

[27] Adi Ophir, The Order of Evils: Toward an Ontology of Morals, trans. Rela Mazali and Havi Carel (New York: Zone Books, 2005). Возможно, более продуктивны другие сравнения, скажем, израильской оккупации с южноафриканским апартеидом. По поводу того, что израильские формы сегрегации превзошли южноафриканский оригинал см.: Saree Makdisi, “The Architecture of Erasure,” Critical Inquiry 36, no. 3 (2010): 519–59. Более широкий подход к оккупации см.: Adi Ophir, Michal Givoni, and Sari Hanfi, eds., The Power of Inclusive Exclusion: Anatomy of Israeli Rule in the Occupied Palestinian Territories (New York: Zone Books, 2009).

[28] В выступлении, которое состоялось несколько месяцев спустя после начала скандала и опубликовано на сайте Комитета по защите академической свободы в Калифорнийском университете Санта-Барбары, Робинсон поясняет, что «существуют многочисленные различия» между политикой нацистов и Израиля и утверждает, что «приведенные аналогии между историческими и современными событиями и процессами не являлись намерением доказать их идентичность». Скорее, продолжает он, «подобные сравнения являются педагогическими средствами, предназначенными для открытия образцов человеческого поведения или точнее недостойного поведения людей». Электронное письмо Робинсона действительно в конечном итоге может служить этой цели и вести к более нюансированным сравнениям, тем не менее и электронное письмо, и фото-эссе повинуются другой логике: а именно логике приравнивания. В своем выступлении Робинсон также определил действия Израиля, как «подобные нацистскими» и повторил, что «существует отчетливая параллель между Варшавским гетто и Газой» (“Prof. Robinson Delivers Speech Addressing His Case” [23 May 2009], accessed 3 June 2009, available at sb4af.wordpress.com).

[29] См.: Giorgio Agamben, Homo Sacer: Sovereign Power and Bare Life, trans. Daniel HellerRoazen, Meridian: Crossing Aesthetics series (Stanford, CA: Stanford University Press, 1998). В своем кратком, но мощном эссе “Что такое лагерь?» Агамбен сжато формулирует свою точку зрения: «если сущность лагеря состоит в материализации чрезвычайного положения и последующем сотворении пространства, в котором голая жизнь и норма достигают порога неразличимости, то мы должны будем признать, что, когда воспроизводится подобная структура, мы потенциально всякий раз сталкиваемся с лагерем, независимо от значимости совершенных там преступлений и какими бы ни были ее название и территориальная принадлежность. <…> Лагерь <…> это новый биополитический номос планеты» (“What is a Camp?” Means without End: Notes on Politics, trans. Vincenzo Binetti and Cesare Casarino, Theory Out Of Bounds series [Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000], quotations on 41–42, 44)

[30] Это наиболее важный аспект Варшавского гетто, который предается забвению с целью приравнять Газу к Варшаве. Другой пример такого приравнивания можно обнаружить в комментарии Пэт Ланкастер (Pat Lancaster), редактора британского журнала «Ближний Восток»: «Назовите меня злонамеренной, если хотите, но представьте малое пространство, где люди вынуждены жить в тесноте и антисанитарных условиях в окружении непроходимых укрепленных изгородей, их передвижения ограничены вооруженными людьми, они вынуждены заниматься контрабандой через подземные ходы, их дома бомбят и сжигают, вам это ничего не напоминает? Я легко могу описать в этих выражениях Газу января 2009, также как Варшаву более шестидесяти пяти лет тому назад». Утверждение Ланкастер о том, что такие параллели существуют, ведет к приравниванию, которое будет справедливо только если мы оставим в стороне упоминаемый самой Ланкастер факт, что Варшавское гетто было полностью истреблено (“Comment,” Middle East, February 2009, 5). См. более нюансированное сопоставление, написанное до израильского наступления декабря 2008 – января 2009: Harriet Malinowitz’s “I Will Tell Everything,” Women’s Review of Books 25, no. 4 (2008): 14–16. Малиновиц рецензирует «Дневник Варшавского гетто» Мэри Берг (Mary Berg) и мемуары Ибтисам Баракат (Ibtisam Barakat) о войне 1967 и израильской оккупации.

[31] Моя позиция близка к Джудит Батлер, которая отвергает приравнивание сионизма к нацизму, но пишет, что «существуют принципы социальной справедливости, которые могут быть произведены из опыта нацистского геноцида, и которые способны и должны информировать нас в ходе современных конфликтов даже в тех случаях, когда отличаются как контексты, так и формы подавления» (“Is Judaism Zionism? Religious Sources for the Critique of Violence,” lecture given at the conference “Rethinking Secularism,” 22 October 2009, Cooper Union, New York City, available at The Immanent Frame, 2 November 2009, accessed 15 November 2009, available at http://blogs.ssrc.org/tif/2009/11/02/rethinking-secularism-audio/).

[32] В этой замечательной публицистической статье, которая различает ситуации Газы и Варшавы, не прибегая к релятивизации, историк Марк Левайн не упоминает Робинсона, но из заголовка публикации очевидно, что случай Робинсона подразумевается (Mark LeVine, “Crisis in Gaza: Gaza is No Warsaw Ghetto,” Aljazeera, 2 February 2009, accessed 2 September 2009, available at http://english.aljazeera.net/focus/crisisingaza/2009/02/20092191518941246.html).

[33] См. соответственную точку зрения Джудит Батлер в ее эссе, посвященном Примо Леви и его критике израильской политики и инструментализации Холокоста: «Дискурсивные средства с помощью которых воcкрешается память о Холокосте - это путь вызывания повторной боли и мобилизации этой боли для других целей. Вопрос состоит в том, мобилизуется ли она в политических целях, чтобы вытеснить эту боль, закрыть пропасть между настоящим и прошлым и потерять то с чем она соотносится (referent)?» (“Primo Levi for the Present,” in ReFiguring Hayden White, ed. Frank Ankersmit, Ewa Domanska, and Hans Kellner, Cultural Memory in the Present series [Stanford, CA: Stanford University Press, 2009], 282–303, quotation on 297)

[34] Arye Naor, “Lessons of the Holocaust Versus Territories for Peace, 1967–2001,” Israel Studies 8, no. 1 (2003): 130–52.

[35] По этому поводу см. колонку Айелет Вальдман (Ayelet Waldman) на сайте www.salon.com и статью Керен Тенебойм-Вейнблатт: Keren Tenenboim-Weinblat “‘We Will Get through This Together’: Journalism, Trauma and the Israeli Disengagement from the Gaza Strip,” Media, Culture & Society 30, no. 4 (2008): 495–513. Говоря об освещении израильского «ухода» (“disengagement”) из сектора Газа различными израильскими газетами, Тенебойм-Вейнблатт пишет: «В то время как миф Исхода занял главное место на страницах газеты “Едиот ахронот” визуальные ссылки на Холокост были в значительной мере приглушены. Например, когда группа поселенцев сознательно имитировала незабываемую фотографию мальчика из Варшавского гетто (с руками, поднятыми в знак сдачи в плен), фотография этой имитации была помещена лишь на 14 странице в сопровождении язвительного текста. “Маарив” сходным образом поместил это фото на 13 странице, в то время как “Гаарец” вообще игнорировал эту фотографию» (p. 507).

[36] Подробнее о Шварц-Барте см.: Rothberg, “Anachronistic Aesthetics: André Schwarz-Bart and Caryl Phillips on the Ruins of Memory,” in Multidirectional Memory (see note 1), 135–74.

[37] По поводу мальчика из Варшавского гетто см.: Richard Raskin, A Child at Gunpoint: A Case Study in the Life of Photo (Aarhus, Denmark: Aarhus University Press, 2004); Frédéric Rousseau, L’enfant juif de Varsovie: Histoire d’une photographie (Paris: Seuil, 2009); Marianne Hirsch, “Nazi Photographs in Post-Holocaust Art” and “Projected Memory: Holocaust Photographs in Personal and Public Fantasy,” in Acts of Memory: Cultural Recall in the Present, ed. Mieke Bal, Jonathan Crewe, and Leo Spitzer (Hanover, NH: University Press of New England, 1999), 3–23.

[38] Цитируется по сайту Алана Шехнера: www.dottycommies.com (accessed 28 August 2009). Эта же работа была включена в совместный с палестинской художницей Раной Бишара (Rana Bishara) перформанс «Диалог»,  По поводу «Диалога» см.: Alessandro Imperato, “The Dialogics of Chocolate: A Silent DIALOG on Israeli-Palestinian Politics,” in Global and Local Art Histories, ed. Celina Jeffries and Gregory Minissale (Cambridge, UK: Cambridge Scholars, 2007), 283–97. По поводу «Наследия» см.: Richard Raskin, A Child at Gunpoint, and Adrian Parr, “Deterritorialising the Holocaust,” in Deleuze and the Contemporary World, ed. Ian Buchanan and Adrian Parr, Deleuze Connections series (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006), 125–45. Лутц Кёпник (Lutz Koepnick) включил краткое, но превосходное обсуждение творчества Шехнера в статью “Photographs and Memories,” South Central Review 21, no. 1 (2004): 94–129. Копник рассматривает другую широко известную работу Шехнера: «Это реальная вещь (Автопортрет в Бухенвальде)», которая тоже использует цифровые манипуляции и отсылки к Холокосту, но в значительной мере не так как это делается в «Наследии». Кёпник пишет: «Автопортрет Шехнера пытается продемонстрировать неспособность фотографического образа не только надежно зафиксировать реальность и удостоверить подлинность памяти, но также передать шок и разрывы, которые ассоциируются с травматическим опытом» (p. 96). «Наследие», напротив, является попыткой воссоздать ту функцию фотографии, которая позволяет снова столкнуться с травматическим опытом, хотя и не в том режиме, где подлинность занимает привилегированное положение.

[39] See Young, Intersecting Voices, 38–59.

[40] Работа Шехнера, где оживляются две фотографии может быть понята как участие в том, что Ариелла Азулай (Ariella Azoulay) именует «гражданским договором фотографии». В пассаже, который резонирует с этой художественной работой Азулай пишет: «Фотография несет след запечатленного события, и реконструкция этого события требует большего, чем простое выяснение, что на ней изображено. Необходимо перестать глядеть (looking) на фотографию, взамен надо начать за ней наблюдать (watching). Глагол “to watch” обычно используется для рассматривания феноменов или движущихся изображений. Он подразумевает измерения времени и движения, которые требуют переписывания в ходе интерпретации неподвижных фотографий. Там где объектом фотографии является личность, которой причинена травма (injury), разглядывание фотографии, которое реконструирует фотографическую ситуацию и позволяет прочесть травмы, причиненные другим, становится гражданским навыком, а не эстетической оценкой. Этот навык активизирует представление о том, что гражданство - это не просто статус, благо или составляющая частной собственности гражданина, но скорее это инструмент борьбы или обязательство бороться против того, чтобы другим – согражданам и не согражданам, которые вместе со зрителем находятся под чьим-то управлением, – не причинялись травмы» (The Civil Contract of Photography [New York: Zone Books, 2008], 14).

[41] Как пишет Ричард Раскин  (Richard Raskin): «Шехтер представляет двух детей, как будто говорящих зрителю, что каждый из них протестует против страданий, причиняемых другому» (Child at Gunpoint, 167).

[42] Fraser, Scales of Justice, 73.

[43] Этот взгляд становится убедительным в контексте дебатов о бельгийском колониализме. См.: Sarah De Mul. The Holocaust as a Paradigm for the Congo Atrocities: Adam Hochschild’s ‘King Leopold's Ghost’,” in Criticism, Vol. 53, No. 4, Transcultural Negotiations of Holocaust Memory (Fall 2011), pp. 587-606.

[44] Примо Леви первым ввел понятие «серой зоны» в одноименном эссе своего последнего сборника статей: Primo Levi, The Drowned and the Saved (New York: Vintage, 1989), 36–69.

[45] Susannah Radstone, “Social Bonds and Psychical Order: Testimonies,” Cultural Values 5, no. 1 (2001): 59–78, quotation on 65. Рэдстоун также продуктивно использует концепцию «серой зоны» Примо Леви.

[46] Джозеф Массад (Joseph Massad) провокационно доказывает, что отрицатели Холокоста из арабского мира «объективно» являются сионистами, потому что их иррациональное отрицание очевидного исторического факта, вопреки их воле, вносит вклад в ту логику, согласно которой Холокост оправдывает учреждение еврейского государства в Палестине (“Semites and Anti-Semites, That Is the Question,” Al-Ahram Weekly On-Line, no. 720 [2004], accessed 24 June 2009, available at http://weekly.ahram.org.eg/2004/720/op63.htm).

[47] Edward Said, “Bases for Coexistence,” in The End of the Peace Process: Oslo and After (New York: Vintage, 2001), 205–9, quotation on 208. По поводу Саида, еврейства и памяти о Холокосте см.: Gil Z. Hochberg “Edward Said: ‘The Last Jewish Intellectual’: On Identity, Alterity, and the Politics of Memory,” Social Text 24, no. 2 (2006): 47–65. По поводу скептического взгляда на замечание Саида, которое базируется на возможности сосуществовании Израиля и Палестины по причине совместной истории и диаспоры, см. статью, где реализован намного более мрачный подход к возможностям памяти о Холокосте, чем тот, что я сформулировал в данном эссе см.:  A. Dirk Moses, “Genocide and the Terror of History,” Parallax 17, no. 4 (2011): 90–108, esp. 103–4.

[48] David Barsamian and Edward Said, Culture and Resistance: Conversation with Edward Said (Cambridge, MA: South End Press, 2003), 147.

 

287

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь