Булгакова Л.А. Историк по призванию

Валентин Семенович Дякин принадлежал к поколению шестидесятников, появление которых ознаменовало собой наступление новой эпохи в жизни страны. После XX съезда стали открываться архивы, у историков появилась возможность работать с подлинными документами императорской России. Оттепель порождала надежды на ослабление цензуры и правдивое осмысление исторического процесса. Еще живы были историки старой петербургской школы, корни которой уходили в глубь веков.

В 1955 г. после двухлетнего перерыва был возрожден Ленинградский отдел Института истории АН СССР (с 1968 г. Ленинградское отделение Института истории СССР АН СССР). В числе его сотрудников был патриарх археографии и источниковедения, ученик академика А.С. Лаппо-Данилевского Сигизмунд Натанович Валк. Тесные связи с ЛОИИ до самой своей кончины в 1957 г. поддерживал ученик А.С. Преснякова Борис Александрович Романов.

У С.Н. Валка и Б.А. Романова не было шансов войти в сонм академиков АН СССР, но огромная заслуга этих выдающихся ученых состояла не только в их творческом наследии, но и в воспитании достойных учеников, способных продолжать кропотливый труд историков и отличать истинное от наносного, сиюминутного. По существу это была нить, связывавшая историков старой школы с молодым поколением историков, к которому принадлежали Б.В. Ананьич, Р.Ш. Ганелин, Н.Е. Носов, В.М. Панеях, А.А. Фурсенко. Память о С.Ф. Платонове, А.С. Лаппо-Данилевском, Н.С. Лихачеве, в особняке которого со временем разместилось ЛОИИ, и многих других выдающихся историках свято чтилась в старых стенах восстановленного научного учреждения.

В 1958 г. выпускник Ленинградского государственного университета и аспирантуры Института истории АН СССР, кандидат исторических наук В.С. Дякин органично вошел в обновленный состав ЛОИИ, с которым была неразрывно связана вся его последующая жизнь. К тому времени В.С. уже зарекомендовал как вдумчивый и авторитетный историк, обладающий большим творческим потенциалом.

Его научная деятельность началась с изучения новейшей истории Германии. Обратившись к истории России, В.С. с увлечением работал над ключевыми проблемами последнего царствования. Ему под силу было изучение политики, экономики, финансов, предпринимательства, аграрной истории, национальных отношений. Чем бы он ни занимался, его труды приобретали фундаментальный характер. Выход каждой его книги становился значительным событием в научной среде.

Одним из первых В.С. углубился в изучение истории Государственной думы, когда казалось, что история российского парламентаризма представляет собой чисто теоретический интерес. Употребляя принятую тогда терминологию, он выходил далеко за рамки узкоклассовых понятий, анализировал программы главных игроков на политической арене страны и реальные трудности осуществления их замыслов. В его монографии «Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны 1914—1917» (Л., 1967) впервые в советской историографии расстановка политических сил была отражена без оглупления царского правительства и преувеличения роли большевиков в политической борьбе.

Многогранный талант В.С. как исследователя проявился в изучении им влияния германских капиталов на становление электротехнической отрасли русской промышленности в дореволюционную эпоху. Его монография «Германские капиталы в России. Электроиндустрия и электрический транспорт» (Л., 1971) стала существенным вкладом в изучение роли и места иностранных инвестиций в экономике страны. Признавая большое значение иностранных капиталовложений, В.С. отмечал противоречивые последствия и хищнический характер деятельности германских предприятий в России.

Большое внимание уделил В.С. столыпинской аграрной реформе, когда о П.А. Столыпине чаще вспоминали как о «вешателе» в связи со «столыпинскими галстуками», и никто даже не помышлял об увековечивании памяти знаменитого реформатора. В.С. убедительно показал неоднородность правящей элиты и принципиальную разницу позиции Столыпина и правых монархистов, в отличие от которых премьер-министр осознавал острую необходимость реформ. Дякину удалось установить тесную связь аграрных преобразований с местной реформой, проведению которой из своих сословных интересов препятствовало объединенное дворянство («Столыпин и дворянство (Провал местной реформы)» // Проблемы крестьянского землевладения и внутренней политики России. Дооктябрьский период». Л., 1972; «Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907 - 1911 гг.» Л., 1978).

Продолжение преобразований после убийства Столыпина осложнялось политической борьбой, перипетии которой всесторонне рассмотрены В.С. в монографии «Буржуазия, дворянство и царизм в 1911—1914 гг.» (Л., 1988). Политика царского правительства находила свое отражение в экономике, предпринимательстве, финансах. В опубликованной спустя три года после кончины В.С. его монографии «Деньги для сельского хозяйства, 1892—1914 гг. Аграрный кредит в экономической политике царизма» (СПб., 1997) он пришел к выводу о хроническом запаздывании правительственных преобразований, что было характерно не только для аграрной сферы.

Скептическое отношение к успехам столыпинской реформы В.С. обосновал и в ряде своих статей. Еще в 1990 г. в № 12 журнала «Звезда» была опубликована его полемическая статья «Был ли шанс у Столыпина?» Ввиду актуальности поставленного вопроса избранные статьи В.С. вошли в книгу, изданную под тем же названием в 2002 г. Каждая статья В.С., по моему мнению, является образцом исторического исследования по конкретному вопросу. Он не писал конъюнктурных, «проходных» работ на заказ, не думал о рейтинге и не гнался за актуальностью, но оказалось, что проблемы, которыми он занимался, остаются актуальными в наши дни.

В последние годы жизни В.С. готовил капитальный труд по национальной политике. Эта работа не была им завершена. Однако, понимая ее значение, его ученик И.В. Лукоянов подготовил и в 1998 г. опубликовал собранные В.С. ценнейшие материалы в книге «Национальный вопрос во внутренней политике царизма (ХIХ - начало ХХ вв.)». Эти материалы стали путеводной нитью для многочисленных исследователей национального вопроса.

Дякин быстро вникал в суть исследований других историков по широкому спектру проблем, умел вычленить самое главное, отсечь второстепенное и как взыскательный редактор, на мой взгляд, не имел себе равных среди коллег. Еще в 1972 г. был опубликован первый том «Истории рабочих Ленинграда. 1703 – февраль 1917», ответственным редактором которого выступил В.С. Ему удалось объединить разноплановые исследования коллег по истории петербургских рабочих и придать цельность этому труду, в 1975 г. удостоенному Государственной премии СССР. В.С. шутливо замечал, что стал лауреатом Госпремии, будто бы не написав ни одной строки о рабочих. Однако все участники этого коллективного труда единодушно признавали главную роль В.С. как его руководителя и редактора.

Заслуги В.С. в изучении российской истории начала минувшего века трудно переоценить. Без него вряд ли было бы возможно фундаментальное исследование внутренней политики последнего царствования. Итогом многолетней работы историков ЛОИИ по этой проблематике стала коллективная монография «Кризис самодержавия в России, 1895 – 1917», опубликованная в 1984 г., вызвавшая большой общественный резонанс и послужившая мощным импульсом для дальнейших исследований и разработок в этой области отечественной истории. Дякину принадлежала инициатива написания этого крупномасштабного труда. Он стал подлинным вдохновителем и руководителем работы творческого коллектива, ответственным редактором этой монографии и автором значительной ее части.

До последних дней В.С. продолжал работу над изучением реформ начала XX века. После его кончины было опубликовано еще одно капитальное исследование, в которое вошли написанные им главы. Коллективная монография «Власть и реформы. От самодержавия к советской России» (СПб., 1996; 2-е изд., М., 2006) была издана под редакцией его товарища и сподвижника Б.В. Ананьича, который не уставал повторять, что «без Вали издание многое потеряло». Отдавая должное присущей Борису Васильевичу скромности, нельзя не заметить, что кончина Валентина Семеновича нанесла ЛОИИ сильнейший удар.

В.С. Дякин был одним из тех, кто определял благородный творческий дух ЛОИИ, в котором тогда работала плеяда замечательных историков. Бок о бок трудились специалисты высочайшей квалификации по всеобщей и российской истории разных эпох: А.И. Доватур, А.Д. Люблинская, В.И. Рутенбург, К.Н. Сербина, М.Е. Сергеенко, Е.Ч. Скржинская и др. Чтобы избежать идеологического давления, историки стремились в своих исследованиях уйти в глубь времен. В этом смысле особенно трудно приходилось тем, кто изучал причины и предпосылки революции.

Российская история XX века ассоциировалась тогда с историей КПСС и вызывала отторжение своей неприкрытой идейностью, устоявшимися догматическими схемами и чеканными партийными идеологемами. В исторической памяти еще свежи были сталинские репрессии и идеологические кампании, ломавшие жизнь «уклонистов» от жесткой линии партии. В таких условиях историки ЛОИИ проводили разыскания в архивах, противопоставляли конкретные факты грубым идеологическим построениям и подводили читателя к выводам, показывающим всю сложность исторического процесса. Примечательно, что написанные ими работы сохраняют свою значимость в наше время.

Блестящий стилист, остроумный собеседник, человек широкого кругозора и энциклопедической эрудиции, он был великим тружеником и всегда работал с полной отдачей. Его отличали чрезвычайная добросовестность, скрупулезность и тщательность. Он мастерски обосновывал и проводил свои идеи так, что цензорам и оппонентам нелегко было к нему придраться. Когда он рассуждал о людях и событиях изучаемой им эпохи, невольно возникало впечатление, будто он сам жил в то время и был лично знаком с героями своих книг. Написанные им тексты очень емкие, в нескольких фразах, в одном абзаце заключено глубокое содержание. Из-за ограниченного листажа ему часто приходилось отжимать подробности и, по его словам, «резать по живому», о чем теперь остается только сожалеть.

Дякин был неформальным лидером группы, впоследствии отдела истории СССР периода капитализма. Когда мы провожали его в последний путь и на кладбище в Комарово остались самые близкие ему люди, чл.-корр. РАН Р.Ш. Ганелин, прощаясь с ним, сказал, что у нас в отделе была тройка, которая везла за собой тяжелый воз, и В.С. был в этой тройке коренником. Ганелин не назвал двух других в этой тройке, но все понимали, что он имел в виду академика Б.В. Ананьича и самого себя. Действительно, эта «тройка» выдающихся историков работала в напряженном ритме, не щадила себя и увлекала за собой коллег.

Мне не раз задавали вопрос, почему В.С. Дякин не стал академиком? По своему вкладу в изучение истории он, несомненно, заслуживал этого высокого звания. Мне представляется, что старшие коллеги оберегали его для науки. По слабому здоровью он не мог часто ездить в Москву и по своей натуре не способен был что-то пробивать, командовать, администрировать. Его руководство научной работой основывалось на признанном научном авторитете, а не на официальных званиях.

Он был очень восприимчив подобно человеку без кожи, с обнаженными нервами. В.С. был всецело сосредоточен на своей работе и не отличался выдержкой и «дипломатичностью» в общении с начальством. Его опыт официального руководства группой в 1970 – 1973 гг. закончился ссорой с директором ЛОИИ Н.Е. Носовым. Руководство группой перешло тогда к Р.Ш. Ганелину, который, как говорил В.С., «закрыл собой амбразуру». Сам В.С. не придавал значения наградам и почестям. Для него главным была творческая работа, над которой он самозабвенно трудился, отдавая ей все свои силы.

Еще в 1967 г. В.С. перенес инфаркт после благополучной защиты своей докторской диссертации, не дававшей ни малейшего повода для беспокойства. Ему было тогда 36 лет. С тех пор он стал соблюдать строгий режим, в котором всё было подчинено работе. Когда он собирал материал для монографии, то с утра к открытию обычно направлялся в архив на Английскую набережную, где сосредоточенно работал, позволяя себе лишь короткий перерыв на перекус.

Столовой или буфета в архиве не было, и В.С. спускался в полуподвальное помещение гардероба, доставал из портфеля бутерброды и термос с чаем и, стоя, принимался за еду. Он приветствовал проходивших мимо знакомых и любезно предлагал им присоединиться к своей трапезе. Посетителей в архиве тогда было немного, все друг друга знали или знакомились и обменивались репликами на ходу.

По возвращении домой он после небольшой передышки садился за письменный стол и вновь принимался за работу, обдумывая свои архивные находки. После 9 часов вечера ему лучше было не звонить – он готовился ко сну, чтобы утром по заведенному порядку снова двинуться в архив. Мне кажется, в архивных разысканиях им владел азарт охотника, и его добыча давала ему обильную пищу для размышлений.

После того, как основной материал для монографии был собран, В.С. приступал к ее написанию. Сначала он карандашом набрасывал текст своим бисерным почерком, затем неоднократно стирал и переделывал написанное, оттачивая свою мысль, и только потом брался за перо. Компьютеры у нас стали появляться в 90-х годах, и сейчас даже трудно себе представить, как мы без них обходились – по многу раз резали, клеили, переписывали и перепечатывали свои тексты. Для В.С. компьютерная эра так и не наступила. Пишущая машинка Optima осталась единственным используемым им техническим средством.

Письменный стол в своем домашнем кабинете В.С. держал в идеальном порядке. На полке размещались толстые тетради, аккуратно заполненные архивными материалами по теме исследования. Книги он брал из библиотеки ЛОИИ - филиала Библиотеки Академии наук. По его прикидкам для написания текста требовалось примерно столько же времени, сколько для сбора материала. Такова была годами выверенная организация работы в его творческой мастерской.

Он был чрезвычайно пунктуален, выполнял плановые задания точно в срок и порой, едва ли не единственный в отделе, даже опережал отпущенное на них время. Коллеги шутили, что В.С. совсем не похож на русского, который по пословице долго запрягает, но быстро едет. Он всегда «быстро ехал», не ждал, когда на него снизойдет вдохновение свыше, работал методично, без творческих простоев и, заканчивая одну книгу, успевал подготовить задел для следующей.

Если прибегнуть к спортивным аналогиям, то его можно назвать марафонцем. Он проходил свою жизненную дистанцию, всеми силами устремляясь к одной цели. При этом В.С., не задумываясь, нарушал трудовую дисциплину и в присутственные дни позволял себе пораньше уходить с работы, чтобы не трястись в переполненном трамвае в часы пик и поскорее вернуться к оставленным на письменном столе рукописям. Никому и в голову не приходило удерживать его на службе - коллеги знали, что он распорядится своим временем наилучшим образом.

Нам было по пути, и В.С. нередко звал меня уйти вместе с ним. Наш маршрут он называл «экскурсионным»: трамвай проезжал Петропавловскую крепость, с Петроградской стороны шел по Троицкому мосту через Неву, огибал Марсово поле и, минуя Лебяжью канавку, Летний сад и Михайловский замок, через Фонтанку сворачивал к Литейному проспекту. За разговорами время пролетало незаметно. Мы беседовали на самые разные темы: обсуждали последние новости, институтские дела, вышедшие книги, театральные премьеры.

Валентин Семенович рассказывал о себе, делился воспоминаниями, а я больше слушала и задавала вопросы. В непринужденном общении передо мной раскрывался богатый внутренний мир этого замечательного историка и человека. По-моему, он был прирожденным историком, в старину сказали бы, историком от Бога. В.С. вспоминал, что увлекся историей еще в детстве и на всю жизнь. В ранние школьные годы он рисовал карты несуществующих стран и сочинял их историю. Потом настало время для серьезных занятий.

Несмотря на свою занятость, В.С. много читал. Из русской классики он отдавал предпочтение произведениям М.Е. Салтыкова-Щедрина и неоднократно их цитировал. Он превосходно разбирался в литературе и поэзии Серебряного века, следил за литературными новинками, регулярно читал «Иностранную литературу», выписывал и за многие годы хранил журнал «Новый мир».

В одну из наших поездок В.С. обрушился с критикой на рукопись романа Валентина Пикуля «Нечистая сила». Дякин входил в редколлегию журнала «Звезда» и во внутренней рецензии категорически высказался против публикации этого романа. Его коробил разухабистый стиль автора и вольное обращение с историей, раздражала «клубничка» и грубейшие ошибки неофита. Рецензия Дякина распространялась по рукам в 70-е – 80-е годы на пике популярности Пикуля и в 1997 г. была напечатана в журнале «Новый часовой».

Книги Пикуля выходили миллионными тиражами и были нарасхват. Под его пером история вперемешку с вымыслом превращалась в занимательное приключение. Соглашаясь с критическими замечаниями В.С., я объясняла ажиотажный спрос на книги плодовитого писателя информационным голодом и неудовлетворенной потребностью читателей в исторической литературе. Дозированная, препарированная и обезличенная история не устраивала «самый читающий народ».

В другой раз (дело было в 1983 г.) по дороге домой мы обсуждали исторический роман Сергея Залыгина «После бури». Насколько суров был В.С. в оценке романов Пикуля, настолько уважительно он отнесся к творчеству Залыгина. Жизнь героя романа, бывшего белогвардейского офицера после Гражданской войны взволновала Дякина. По его мнению, глубокое проникновение писателя в суть исторических событий 1920-х годов и судеб «бывших людей» ставило это художественное произведение в один ряд с документами эпохи. В его устах это была наивысшая похвала.

Личность историка, его мировоззрение, взгляды не могут не отражаться на его творчестве. По своим убеждениям В.С. был либералом и, подобно профессорам былого времени, симпатизировал кадетской партии. За приверженность трудам Милюкова друзья иногда в шутку называли его Павлом Николаевичем. Помню, как начитавшись «Вех» и литературы начала XX века, тогда еще малодоступной для читателей, я позволила себе выпады в адрес русской интеллигенции и даже написала какой-то критический опус. Прочитав его, В.С. укоризненно покачал головой и с грустью сказал: «Нас так мало, а Вы еще нападаете». Он был интеллигентнейшим человеком, человеком высокой культуры и безупречной нравственности.

Он близко к сердцу принимал происходившие в стране политические события. Тягостное впечатление произвела на него нашумевшая в марте 1988 г. газетная статья Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами». В.С. сочувствовал «межрегионалам» - оппозиционной Межрегиональной группе на съездах народных депутатов, безоговорочно стоял за изменение политического режима в стране и, быть может, первоначально в своем стремлении не допустить возврата к прошлому не предполагал последствий масштабного разрушения российской государственности. Как свое личное горе переживал он «августовский путч» 1991 г. и создание ГКЧП.

Валентин Семенович пользовался большим авторитетом среди коллег. Именно его они без колебаний избрали руководителем философско-методологического семинара после ухода О.Л. Вайнштейна, видного медиевиста, глубокого знатока философии и методологии истории. В.С. высоко держал планку семинара, заседания которого носили характер дискуссий по животрепещущим методологическим проблемам исторических исследований.

С докладами на семинаре выступали научные сотрудники ЛОИИ А.Д. Люблинская, В.Н. Гинев, Б.Ф. Егоров, М.Б. Свердлов, А.П. Павлов, известный социолог В.А. Ядов, философ В.В. Макаров и др. Дякину удавалось заинтересовать аудиторию и наполнить, казалось бы, отвлеченные философские понятия конкретно-историческим содержанием, например, связать герменевтику с источниковедением, марксистский формационный подход с этапами и закономерностями развития страны, пресловутую классовую борьбу с историей сословий.

Доброжелательная обстановка в отделе «капиталистов» располагала к творческому поиску. Это был сплоченный коллектив единомышленников, преданных своему делу и понимавших друг друга с полуслова. Они работали словно наперегонки, держа круговую оборону от наскоков идейных противников и радуясь успехам товарищей по перу. В эту когорту замечательных историков вместе с В.С. Дякиным входили: Б.В. Ананьич, Р.Ш. Ганелин, В.Н. Гинев, В.А. Нардова, Ю.Б. Соловьев, А.Н. Цамутали, В.Г. Чернуха.

Отстаивая свои убеждения, они не могли не учитывать сложившуюся в стране политическую обстановку. Угроза закрытия уникального научного учреждения, каковым оставалось ЛОИИ, как Дамоклов меч, постоянно висела над их головами. Давным-давно отгремели словесные баталии западников и славянофилов. Но всё-таки с большой долей условности их можно было бы назвать «западниками». Почти все они в той или иной мере владели иностранными языками, читали западную литературу по специальности и, как Дякин, начали изучение истории с зарубежных стран, что расширяло кругозор и давало возможность для сравнения. В беседах с иностранными коллегами они легко находили общий язык в прямом и переносном смысле.

Дякин с уважением и теплотой отзывался о московских коллегах, с которыми познакомился еще в студенческие и аспирантские годы: А.Б. Давидсоне, Т.М. Исламове, Н.М. Пирумовой, Л.Н. и И.М. Пушкаревых, В.А. Твардовской. Он переписывался и поддерживал близкие контакты с П.Н. Зыряновым, проявлял большой интерес к работам В.В. Шелохаева, А.Е. Иванова и других москвичей. Собственно говоря, он следил за достижениями коллег, независимо от места их службы и жительства или национальности.

Доверительные отношения установились у В.С. с американским историком, профессором Колумбийского университета Леопольдом Хаймсоном (Хеймсоном), который называл его своим главным консультантом. Мне неизвестны обстоятельства их знакомства, но это была давняя дружба двух выдающихся ученых, которая значительно поспособствовала сближению историков наших стран. Как рассказывал мне другой американский историк Николай Валентинович Рязановский, он и Хаймсон были первыми западными историками, приехавшими в Советский Союз после смерти Сталина. По его словам, под присмотром КГБ им было трудно налаживать контакты с советскими коллегами.

Вероятно, знакомство Хаймсона и Дякина состоялось позднее, когда стали выходить книги В.С. по российской истории. Бывало, они часами беседовали, спорили и находили общие точки соприкосновения. В последний раз они встречались дома у В.С. незадолго до его кончины. Насколько я помню, Лео был очень обеспокоен состоянием здоровья Дякина, жаловавшегося на боли в сердце, и предлагал ему лечение в США. Разговор шел также о создании Европейского университета в Петербурге и об учениках Дякина.

По собственному опыту могу сказать, что В.С. относился к своим ученикам по-отечески, подбирал «ключик» к каждому, никогда не навязывал своего мнения и учил опираться на исторические источники, подвергая их критическому анализу. Старшим среди нас был А.В. Островский. По нелепой причине - отсутствия у него ленинградской прописки ему не удалось остаться в ЛОИИ, что очень затруднило его исследовательскую работу. Тем не менее, он не сдавался и продолжал работать в полную силу, возможно, даже в ущерб своему здоровью. Он был ярким полемистом марксистского толка и с горячностью отстаивал свои идейные убеждения. Его жизнь оборвалась в 2015 г., но того, что он успел сделать, с лихвой хватило бы не на одного историка.

Большие надежды возлагал Дякин на И.В. Лукоянова, отдавая должное его упорству, целеустремленности и работоспособности. Теперь можно с уверенностью утверждать, что Лукоянов оправдал эти надежды и сейчас находится в расцвете своих творческих сил. Я занималась другой эпохой и сюжетами, далекими от основных интересов В.С., но он быстро улавливал главное в моей работе и его советы точно попадали в цель. Мне кажется, что В.С. меня немного баловал и, скрепя сердце, позволял, так сказать, сходить с рельсов и отвлекаться на непрофильные темы.

За консультацией к нему нередко обращались другие аспиранты, соискатели и иностранные стажеры, например, ныне известный японский профессор Кимитака Мацузато. В отделе никогда не делили учеников на своих и чужих, наши мэтры общались с нами на равных и всегда были готовы подставить свое плечо. Иногда к нам наведывались иностранные ученые. В.С. с заинтересованным вниманием относился к их работам и способствовал наведению мостов с зарубежными историками.

Честно говоря, в советское время контакты с иностранными коллегами были довольно ограниченными. Правда, в 1970 г. в Ленинграде прошел V Международный конгресс по экономической истории, в котором приняли участие сотрудники ЛОИИ, наши историки регулярно участвовали в советско-финских симпозиумах по социально-экономической истории, Скандинавских чтениях. Однако настоящий прорыв в отношениях специалистов разных стран, изучавших историю России периода поздней империи, произошел в годы перестройки.

В июне 1990 г. в Ленинграде состоялся международный коллоквиум историков, в центре которого стоял вопрос о соотношении реформ и революции в российской истории. Впервые лицом к лицу встретились советские и зарубежные историки, многие из которых прежде знали друг друга только по работам. В Ленинграде тогда собрался цвет исторической науки. В гостинице «Советской» высадился «несоветский десант» из Америки и Европы. Наиболее многочисленным был передовой отряд историков из США во главе с Л. Хаймсоном. Это были Ф. Вчисло, Дж. Маккей, А. Рибер, У. Розенберг, Р. Уортман, Д. Филд, Г. Фриз, Т. Эммонс и Л. Энгельштейн. Из ФРГ приехали: Б. Бонвеч, А. Каппелер и М. Хильдермайер, из Великобритании П. Гэтрелл и из Франции Ю. Шеррер.

Дякин и Хаймсон были сопредседателями коллоквиума, докладчиками и активными участниками дискуссий. Форма коллоквиума позволяла любому желающему свободно высказываться по обсуждавшимся проблемам. Оживленные дискуссии велись и в кулуарах этого представительного форума. Спустя два года материалы коллоквиума были опубликованы под названием «Реформы или революция? Россия, 1861 – 1917». Надо ли добавлять, что ответственным редактором этого сборника стал В.С. Дякин?

В январе 1993 г. состоялся следующий международный коллоквиум, посвященный «анатомии революции» 1917 года. Это был последний коллоквиум, в котором участвовал Дякин. Мне запомнилось, что Хаймсон тогда неоднократно подходил ко мне с вопросами: «Где ваша молодежь? Почему в зале мало молодых историков? Почему не присутствуют студенты?» Складывалось впечатление, что в то время его особенно волновала подготовка молодого поколения российских историков.

Хаймсон обсуждал с Дякиным возможные формы международного сотрудничества. Именно они стояли у истоков Европейского университета в Петербурге. По-моему, многолетнее знакомство с Дякиным, образом мыслей наших историков и направлением работы петербургской исторической школы сыграли немаловажную роль при выборе местонахождения этого университета. Наверное, не всё получилось так, как задумывали основатели. Однако, несмотря на все трудности, международные коллоквиумы по российской истории продолжаются и каждые два-три года организуются Европейским университетом при участии С.-Петербургского института истории РАН, бывшего ЛОИИ.

Думаю, что я не ошибусь, если замечу, что работа была смыслом жизни В.С. Он не мыслил своей жизни без научного творчества. Всё было подчинено этой цели. Конечно, мы многим обязаны двум замечательным женщинам, которые окружили его вниманием и создали все условия для того, чтобы он мог плодотворно работать. Я имею в виду Валентину Георгиевну Савельеву, жену Валентина Семеновича, и его тещу Марию Кузьминичну Папунову, радушную хозяйку и хранительницу домашнего очага. Заботливая женская рука ощущалась и в ухоженном внешнем облике В.С. Он всегда был подтянут, сиял чистотой и опрятностью в белоснежной рубашке, отутюженном костюме и до блеска начищенной обуви. Порядок во всём соблюдался им неукоснительно.

Жена Валентина Семеновича, чуткий и отзывчивый человек, тоже историк, до сего времени преподает и является профессором С.-Петербургской государственной академии театрального искусства. Они познакомились и сблизились еще в студенческие годы. Мыкались по съемным углам, пожили в ленинградской коммуналке. Только в зрелые годы, на пятом десятке своих лет путем утомительных обменов с участием тещи выменяли отдельную квартиру. Всю жизнь они прожили душа в душу, вместе делили радости и горести. После кончины мужа Валентина Георгиевна сберегла его рукописи и сделала всё возможное, чтобы его неопубликованные труды были изданы.

Дякин был домоседом – поистине его дом был его крепостью, только в тиши своей петербургской квартиры он чувствовал себя спокойно и уютно. В свой летний отпуск он по настоянию жены иногда уезжал на две-три недели в Дом творчества кинематографистов в Репино или в пансионат ветеранов науки вблизи парков Пушкина и Павловска. Даже там он не расставался со своими рукописями и продолжал работать. На моей памяти однажды он поддался уговорам жены и рискнул отправиться с ней в далекое путешествие на теплоходе по Енисею. Впечатлений от этой поездки было много, но опыт дальних путешествий больше не повторялся.

Валентина Георгиевна всегда сильно тревожилась о здоровье мужа. Чтобы побудить его чаще бывать на природе, она купила небольшой участок с домиком в садоводстве «Климовец» в черте города. От метро к садоводству можно было быстро доехать на автобусе. Неподалеку находился живописный Шуваловский парк с «наполеоновскими прудами», в которых купались в жаркую погоду, но что-то я не слышала, чтобы В.С. когда-либо этим воспользовался. К нашему удивлению он понемногу втянулся в работы на участке, занялся мелким ремонтом домика, со знанием дела заговорил о компосте, но надолго «на даче» не задерживался и всякий раз возвращался ночевать домой.

Вторым домом для В.С. было ЛОИИ. Привычный размеренный ритм жизни в отделе изредка нарушался жаркими дискуссиями, как это бывало, например, когда обсуждались работы Б.Н. Миронова. Но чаще наши заседания носили спокойный, деловой характер. Обсуждения продолжались и за стенами отдела. Прохаживаясь по коридору или устроившись там на потертом диванчике с очередной рукописью в руках, В.С. обменивался мнениями с коллегами. У него не было ни малейших признаков «звездности», общаться с ним было легко и просто. Он учитывал замечания, размышлял и говорил, что его книги приобретают законченный вид в результате этих обсуждений.

Работы В.С. обладают поразительным свойством – они не устаревают. Разумеется, время идет, и жизнь продолжается, меняется ракурс исследований, появляются новые материалы, подрастает молодое поколение ученых со своей интерпретацией исторических событий, но труды В.С. остаются в научном багаже историков. Посвятив свою жизнь изучению истории, он оставил значительный след в историографии и в памяти коллег. На таких людях даже в самые тяжелые времена держится общее дело историков. Будучи историком по призванию, Валентин Семенович Дякин всю свою жизнь оставался верен своему предназначению, трудился на совесть и отдал все свои силы любимому делу.

 

Людмила Алексеевна Булгакова, кандидат исторических наук (Санкт-Петербург), старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН

173

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь