Лилиана Коробка: «В моём великодушном сознании есть место для всех моих многочисленных идентичностей»

Лилиана Коробка – румынская писательница молдавского происхождения. И одновременно историк, сотрудница одного из исторических институтов Бухареста, занимающегося проблемами новейшей истории.

Восходящая звезда современной румынской художественной прозы, чьи произведения не раз переводились на другие языки (немецкий, итальянский, словенский), издавались в разных странах.

Автор монографий, статей и документальных публикаций по истории цензуры в коммунистической Румынии («Институция коммунистической цензуры в Румынии. 1949-1977» в 2 томах; «Цензура литературы в коммунистической Румынии» и др.). Занималась также депортациями населения из Буковины в 1940-е годы.

В последнее десятилетие на первый план в сфере исследований Л. Коробки вышло изучение истории румынской политической эмиграции на Западе.  Среди наиболее значительных работ в этой области –  серия бесед с интеллектуалом-эмигрантом Раду Негреску-Суцу (Иллюзия кристаллизации. Коммунизм, судьба, ссылка. Бухарест, 2019).

     В том же 2019 г. под редакцией Л. Коробки вышел фундаментальный труд «Панорама коммунизма Советской Молдовы», в работе над которым принимали участие не только историки, но и литературоведы, искусствоведы, культурологи, этнографы, музыковеды, архитекторы.

Основные художественные произведения: «Негриссимо» (2003), «Год в Раю» (2005), «Киндерланд» (2013), «Тетрадь цензора» (2017), «Конец дороги» (2018). Подготовлена и только что сдана в печать биография Эжена Ионеско.  

 

Беседовал А. Стыкалин

 

 

А.С. Ты родилась в Советской Молдавии, в учительской семье, в селе между Оргеевым (Орхеем) и Каларашем, это самое сердце Бессарабии. Наш журнал много занимается проблемами исторической памяти, и в том числе памяти локальной, семейной. Поговорим немного о твоих корнях. На какие глубины восходит семейная память в твоей семье? Сохранились ли в твоем роду какие-то семейные предания о том, чем занимались твои предки в XIX в., когда существовала Бессарабская губерния Российской империи, или позже, уже в XX в., сначала под царской, а после 1918 г. под румынской властью? Рассказывали ли тебе деды что-то о событиях 1940 – 1944 гг., когда твоя Бессарабия три раза меняла свою государственную принадлежность? Пережил ли кто-то в твоей семье депортации 1941 и 1949 годов, голод 1946-1947 гг.? 

 

Л.К. В детстве я была почти влюблена в  писателя Алеку Руссо (его настоящие имя и фамилия Александру Русу). Он мало писал, мало вообще жил, но похож был на Арамиса и немножко на Портоса, то есть оснований мечтать о нем было достаточно… Он родился в центральной Бессарабии, свои поместья имел неподалеку от наших мест, а моя бабушка по отцу –  Екатерина Русу, так что я его не только любила, но и считала своим почти близким родственником.  А дедушку, Александру Коробка (это был отец моего отца), я мало помню, он умер, когда мне было всего 6 лет. Призванный во время войны в румынскую армию, он попал в плен, оказался где-то в Кургане или в Курганской области, уголь добывал не по своей воле. На самом деле, семейных сказок у меня было мало, меня воспитали мои родители, к бабушкам и дедушкам меня приводили только в гости. Но отец много рассказывает. Например, он помнит из своего детства  большой настоящий танк. Он сломался, немного не доехав до огромной ямы, в которую, наверно, должен быть упасть. Но не упал, потому что сломался за несколько метров до нее. Этот танк был настоящей радостью для сельских детей, пока он не исчез. А дело в том, что прямо через моё село Сэсень прошла линия фронта (Ясско-Кишиневская операция). Людей эвакуировали, в наших местах велись настоящие бои. Говорят, даже в каких-то важных советских военных мемуарах задавались вопросом: мол, что там в этих Сэсенах ничего не продвигается? Знаю ещё, что к нам сбросили на парашютах партизан. Среди них были и журналисты – из Ленинграда. Неподалеку от села – большой лес, ведь это известные молдавские Кодры. Два партизанских отряда у нас воевали, об этом и книжки потом писались.

Помню из своего детства, как выжившие и дожившие до 1980-х годов ветераны войны, партизаны приезжали к нам в село на 9 Мая. У нас музей тогда открылся,  и прилежные пионеры, и я среди них, учили историю села, и мы были гидами. Но только музей был тогда в нашей красивой сельской церкви, и я тогда впервые узнала, что девочкам не разрешается подходить к  алтарю. Мы там всё изучали, повсюду совали нос, интересно было. Музей у нас есть и сейчас, но только, конечно, уже  не в церкви. Даже в наши дни люди находят в огородах или в поле старые монеты и даже сокровища. Ведь оползень идет прямо через село.

С материнской стороны у меня семейные предания вроде бы более глубокие, хотя моими «корнями» их все же не назовешь.

Моего дедушку, Василия Коробчану, очень уважали в его селе. Он был бригадиром, потом прорабом и не крал совсем. Был очень честный, царство ему небесное. Ему уже было 70 лет, а его еще просили поработать, и он работал. Он был ветераном войны и труда, у него было много медалей, и фронтовых тоже. И вот однажды попадает мой дедушка Василе Коробчану в больницу. А вокруг него такая суета, все о нем заботятся. И какая-та медсестра спрашивает его: «А, правда, что вы родня Анатолия Коробчану?» А дедушка уверенно ответил: «Конечно». Когда я эту историю услышала, я решила, что тот Коробчану, наверно, очень хороший доктор был, только позже я узнала, что он в то время  был председателем Совета Министров республики и имел большой авторитет, кому-то показалось, что даже слишком большой, и его убрали с высоких должностей, умер он в 54 года. Наверно, дедушка хотел, чтобы его лучше лечили, вот он и сказал, что тот ему родня. Когда я его потом в лоб спросила: правда это или нет, отвечай, он не ответил, что-то пробубнил непонятное. Я знала, что они всегда были довольно богатыми и спрашивала, а почему их не депортировали в 1940-е, но ни он, ни бабушка не ответили мне. Может быть, всё быстро отдали в колхоз. Много наших родственников бежало в Румынию, а то и еще подальше. Маму дедушки звали Олимпиада Калмыш (румыны говорят: Кэлмаш). Про нее у нас родители рассказывали. Про Калмышей я кое-что нашла. Это были очень богатые помещики (свои поместья они тоже имели в центральной Бессарабии, даже в городе Оргееве). В XVIII веке, когда Молдавским княжеством управляли греческие фанариоты, один из них, сменив фамилию на эллинский лад, становится господарем Молдавского княжества. От него пошла известная династия Каллимаки, которая дала несколько правителей Молдавии.

Потом я нашла еще одного интересного Калмыша, этот жил уже попозже,  когда Бессарабия была русской губернией, т.е. после 1812 г. Один достойный и богатый человек из рода Калмышей (тоже из центральной части нашей провинции) едет учиться в Польшу, там он тоже меняет фамилию, возвращается оттуда как Калмыцкий (или Калмуцский). Этот Василий Калмуцкий родился в 1823 году, а умер в 1888 г. в Ницце. Если верить источникам, он помогал строить больницу, приют в Кишиневе, другие подобного рода здания. Поставил условия своему сыну Егору: если тот останется без потомства, должен будет все поместья завещать земству, а в одном из поместий построить сельскохозяйственное училище. И, кроме того, помочь детям-сиротам. В 1912 году  этот Егор совершает самоубийство. Это я знаю уже по литературе. Про это в нашей семье никто не знал.

А вот другую свою прабабушку я хорошо помню. Мы её звали «бабушкой Машей». Она была женой Некулая Буду. Его убили во время войны вроде бы за помощь партизанам. Мне не понятно, что там были за партизаны, там лес вообще очень далеко от тех мест, деталей я не знаю. Знаю лишь, что Некулай Буду был известным коммерсантом, а не помещиком. Он торговал успешно  и имел тесные связи с коммерсантами-евреями (в нашей семье это считалось знаком того, что он был важным и серьезным купцом). Когда я входила в дом прабабушки, то чувствовала себя как в музее: росписи на стенах. Помню облака, ангелов, всё на фоне голубого цвета. Мне казалось это странным. Она была старенькой, за 90 лет, маленькой, но очень красивой. У прабабушки Маши в доме были ожерелья, много серебра и золотые браслеты. Мама их помнит, но после смерти прабабушки все куда-то исчезло. Её дочь, мою бабушку, звали Анастасия Буду. От неё остались фотографии, где она и её сестры были одеты как настоящие барыни. Добрейшее сердце у неё было, верующая, но про свою семью мало говорила. Так получилось, что от голода особенно не страдали – ни в семье отца, ни в семье матери. Меня разговоры об этом в детстве не очень интересовали, но я чувствовала, что воспитание у моей матери какое-то особенное. А в те времена, когда я росла, богатством вообще не было принято кичиться, особенно при детях. До падения коммунизма я не знала даже, что я крещена и что мои сверстники были тайно крещены. Меня крестили у бабушки Насти дома, в одном деревянном корыте. Тогда в корытах стирали. Конечно, в том корыте, где меня крестили, больше не стирали, его бережно хранили и потом мне показали, как музейную реликвию.

 

 

А.С. Тебе было 13-14 лет, когда в твоем родном крае начались бурные политические перемены конца 1980-х. Твой соотечественник, родившийся в Советской Молдавии, но давно живущий в Румынии  писатель Василе Ерну написал книгу «Рожденный в СССР», в которой интересно, не без чувства ностальгии, размышляет о советском проекте. Книга была переведена и на русский язык. Между тем, в Румынии она была воспринята как определенный вызов национальным ценностям, книга задела за живое даже одного из «властителей умов», ныне покойного академика-историка Флорина Константиниу, он откликнулся на нее неравнодушными заметками.

Еще один твой земляк, историк и видный политик (а в молодости известный спортсмен, вице-чемпион Европы по боксу) Октавиан Цику посвятил одну из книг своей бабушке, предварив ее примерно следующим эпиграфом: «посвящаю своей бабушке (имя и фамилия), благодаря которой я все-таки не стал Homo Soveticus Moldavicus». Ты тоже родилась, хотя немногим позже Ерну или Цику, в обычной советской семье и твои родители, советские учителя, получили в октябре 1975 г. в советском ЗАГСе метрику о лучезарном появлении на свет нового советского гражданина, Коробки Лилианы Васильевны. Ты училась в советской школе. А какой след оставила в твоей памяти советская эпоха? Каков ее образ, с чем прежде всего она ассоциируется в твоем сознании? Насколько глубоко сидит в тебе ощущение этой «советскости» - независимо от того, вызывает ли это в тебе некие ностальгические чувства или, напротив, чувство отторжения и преодоления? И насколько плавно происходил в твоей душе процесс осознания себя румынкой, формирования в тебе румынской идентичности, испытывала ли ты когда-нибудь конфликт или хотя бы напряженность между этой формировавшейся в тебе в 1990-е годы румынской идентичностью и советским  background-ом? Конфликт, который тебе приходилось  в себе преодолевать.

 

Л.К. Память у меня была очень хорошая. С раннего детства, мама заставляла меня стихи наизусть выучить...

 

А.С. Да уж знаю, видел, как ты синхронишь на румынский с русского…

 

Л.К. Быстро всё учила, была круглой  отличницей, только пятёрки, а потом (по новой системе) «десятки». Много читала и чуть не с раннего детства уже знала, что буду романы писать. Пробовала любовный роман написать, осталась недовольной результатом и поняла, что нужен жизненный опыт, и решила ждать и читать. Коммунистов у нас в семье не было, политика не обсуждалась. Мама была моим классным руководителем,  а я руководила пионерским отрядом имени Юрия Гагарина (просто мама физиком была и астрономию тоже преподавала, а потому отряды называла в честь  космонавтов). Она меня ставила руководить пионерами, чтоб я научилась говорить перед публикой, и я научилась. Моя «советская эпоха» совпадает с моим счастливым детством. Кабинет физики моей матери был оборудован фантастической лабораторией, там было искрообразующее устройство, а еще был огромный лунный шар, большой телескоп и много чего очень интересного. Иногда мама давала мне ключи, и я проводила там волшебные моменты жизни... Все мои приятели завидовали мне. Но свою «советскость» я вдруг почувствовала в себе очень поздно, во время одной стипендии в Германии. Там я вообще много по-русски говорила, раньше негде и не с кем было. К прошлому своему я совершенно спокойно отношусь, при этом «ностальгик» из меня неважный, «бои отторжения» с собой не веду. Преодолевать кое-что приходилось, но очень мирно, даже слишком.

Я прекрасно помню, чего я ждала в бурные перемены конца 1980-х. Я жила в красивой тихой деревне, каждый вечер выходила, на небо пристально смотрела и ждала инопланетян. И сейчас на них обижена, что никакого знака мне не дали. Могли же мигать мне как-то, светить, хотя бы один раз! Я даже дебютировала в прессе повестью «Космеллауза», там любовная история между девочкой с другой планеты и прилежным, чувствительным пионером.

Что касается «румынской идентичности», я про Румынию тогда мало что знала, но раз оказалось, что наши любимейшие с детства писатели Эминеску и Крянгэ – стопроцентные румыны, значит мы тоже румыны. Для меня это было и в некоторой степени осталось чистой, если можно так сказать,  конвенцией. То есть остался тот же человек, что был, просто название у него уже другое. Зачем мне или ему что-то менять, если он уже от рождения по культуре – румын, да и что именно менять? Я всё просто для себя решила. Признаюсь, внутренних конфликтов у меня не было. Да, думаю, у меня и времени для этого не было. Поступила в Кишиневе в Университет, ужасно много училась, некогда было задавать себе такие вопросы.  Я знаю книги Василия Ерну и Октавиана Цыку. Эта тематика идентичности была модной и денежной (т.е. стипендии давали на это). Людей интересовало, насколько молдаване чувствуют себя румынами,  иногда в этом был, да и есть политический интерес. Строили там теории разные, как и саму проблему идентичности выстраивали. А в моей жизни – это второстепенный вопрос. В Румынии я видела, что я не как все, что у румын своя история и свой особенный «background».  Хотела их понять, знать историю, литературу. Но быть как они, как все, мне незачем.  При всей скромности моей особы, скажу, что вокруг меня другие ничем особенным не блистали, да и от моего идеала совершенства были очень далеки, так что я совсем  не страдала от чувства неполноценности. По моей логике, они должны были мне подражать, а не я им. Очень много общалась с людьми из самых разных стран и видела, что с русскоговорящими (из стран бывшего Союза) у меня строится особый разговор. Это все интересно с научной точки зрения, но это не моя тема. Пока что.

 

А.С. Университет ты окончила в Кишиневе. Однако свою диссертацию, посвященную проблемам цензуры, ты писала уже в Румынии и защитила ее в Бухарестском университете. Запомнился ли тебе твой первый приезд в Румынию? Понятно, что ты воспитана с детства на той же литературной классике, общей для румын и бессарабских молдаван (это трудно было отрицать и в советское время, так Михай Эминеску считался и румынским, и молдавским великим поэтом). А было ли у тебя при приезде в Румынию ощущение того, что это часть твоей родины, может быть исторической родины? И насколько плавно, легко и безболезненно происходил процесс твоей адаптации, интеграции  именно в румынскую университетско-академическую среду, а потом и в литературную жизнь? Не сохранилось ли в среде румынской интеллигенции некоторое предубеждение в отношении бессарабских молдаван как своего рода «румын второго сорта», не обладающих подлинной и глубокой румынской – опять употребим это давно заезженное слово – идентичностью из-за того, что после вхождения края в 1812 г. в состав Российской империи они оказались под очень сильным влиянием русской культуры? Не испытала ли ты на себе такого отношения? 

 

Л.К. Я еще студенткой была, и мы посетили город Яссы, первая короткая экскурсия. В художественном музее были. А там картина великого румынского художника Николае Григореску, быки с телегой, сельский пейзаж. Я быстро мимо прошла, но одна из наших коллег странно вела себя перед картиной, ходила туда-сюда, то направо, то налево. Мы её спрашиваем, в чём дело, а она удивленным тоном: «Эти быки смотрят на нас как Ленин! Прямо в глаза и со всех сторон!» Это было уже в 1994 году, но нашего Ленина мы хорошо помнили, ведь у нас в школе стоял трёхметровый Ильич и строго смотрел на нас, наверняка всё знал про всех и т.д. Григореску раньше своих быков нарисовал, а то у нас наверняка его запрещали бы.

Какая цензура? Диссертация моя была филологическая, про румынский роман межвоенного периода, это был золотой век румынской прозы.  Чисто литературоведческая тема. Потом, когда взяли в Институт Румынской Академии Наук, оказалось, что там не было специального отдела, занимавшегося именно межвоенным периодом, так что меня распределили заняться румынской литературой послевоенного  изгнания. А вот это уже не только литература, ведь уезжали на Запад по политическим мотивам. Интересно было и много было работы, но в 2006 г. отдел был расформирован, закрыт и мне предлагали найти себе какую-то новую тему. А между тем, я много работала в архиве, и мечтала найти какой-нибудь незнакомый литературный шедевр. Так я начала изучать фонд цензуры. Шедевр так и не нашла, проект не был одобрен, но материал оказался увлекательным, важным и я продолжала его изучать.

Что касается «исторической родины», не помню, у меня с таким понятием проблемы. Ну да, при первом приезде, я, наверное, именно так хотела всё ощущать. Но Бухарест был чужой для меня город, в аспирантуре не соприкасаешься с коллегами, работаешь в одиночестве. Я должна была догонять моих румынских сверстников, много работать. Вернуться обратно в Молдову не хотела. В Румынии я говорила на своем родном, материнском языке и это был самый главный для меня аргумент – того, что я у себя дома. Полной интеграции и адаптации у меня никогда не было и не будет. Я против этого, как писатель, как личность. Язык мой румынский, на нем говорю, я православная по религии, как и все румыны, трудолюбивая, вежливая, по- моему, этого более чем достаточно. Ну и какие ко мне, казалось бы, могут быть замечания? Что? Если за работу тяжелую берешься, так пожалуйста, а если премии и деньги, то только нашим? Несколько лет тому назад румыны  позволяли себе упрекнуть молдован, что дескать если вам что-то тут не нравится, так возвращайтесь в свою любимую страну. А теперь, с такой миграцией и нехваткой рабочей силы, такое больше не услышишь. Да, конечно, вьетнамцы приехали работать, но братьями они быстро не станут. В моей среде есть конкуренция, как и везде; откуда ты пришел – не так уж и важно, раз пишешь ты очень хорошо. Предубеждение относительно «румын второго сорта» наверное есть, но такой опыт у молдаван в их истории, как я думаю, уже был, если иметь в виду это ощущение своей второсортности в разные времена – при русской ли власти, при румынской… А вообще про нас мнения разделяются, одни считают, что мы русские, которые говорят по- румынски, другие – что мы «румынистее», чем сами румыны. Но при этом ни те, ни другие зачастую толком не знают, а что в Бессарабии, в ее истории в реальности происходило. Меня тоже «русской» прозвали, а иногда, с большой осторожностью, спрашивают, не являюсь ли я еврейкой, из-за моего очень интеллектуального носа, наверное. Но я ни то, и ни другое. Кстати,  наши молдаванки в недалеком прошлом иногда претендовали на то, чтобы их считали русскими. Чтоб поскорее замуж выйти. Спрос был такой. Ведь какую-то «второстепенную» неинтересно взять себе в жены, вот девицы и сориентировались.

 

А.С. Да, времена меняются… Многое было в нашей и вашей истории. Была Бессарабская губерния, был и  Советский Союз. Времена, власти, нравы – все это действительно меняется. Но что-то остается. Ты довольно хорошо знаешь русскую культуру, особенно литературу. Мне запомнился твой рассказ о том, что одним из ярких впечатлений школьных лет для тебя стало посещение в группе молдавских школьников Ленинграда. А поддерживаешь ли ты сейчас связи с российскими коллегами? И насколько внимательно следишь за современной русской литературой и в том числе за отражением в ней советской эпохи, ставшей уже историей?

 

Л.К. Да, такие экскурсии были. Первая – в Ригу, «дом Штирлица» нам показали, помню то окно из фильма «17 мгновений весны», где, если есть цветы, это значит опасность, не входить. Мы фотографировались там. Цветов в окне не было. Потом Ленинград, две недели! «Девятый вал» Айвазовского до сих пор остался в моем сердце. Потом Минск, Краснодар. Вот Москву не видела, но должна была. В детстве много по-русски читала. Не люблю читать переводы с русского…

 

А.С. Знаю. Вот в твоей библиотеке на русском Водолазкин, Улицкая, многие. Прочитано в оригинале.

 

Л.К. Классиков много, современных мало. Моим русским языком я очень горжусь, отвечаю на вопросы без перевода. Вообще языки очень люблю. Но времени совсем нет на общение. Коллеги бывали здесь, общались. Но чтобы внимательно следить за чем-то – надо иметь какую-то цель. У меня её сейчас нет. Надеюсь когда-нибудь перевести что-то с русского, хотя за это почти не платят. Современные фильмы иногда смотрю, в том числе меня интересует отражение в них советской эпохи. Часто это выходит упрощенно, как-то по-пропагандистски, большие советские режиссёры смотрят и плачут, наверняка.

 

А.С. Перейдем теперь к разговору о событиях румынской истории, а точнее исторической памяти. Какое место, на твой взгляд, занимает в румынской исторической памяти 1812 год и насколько сильна в сознании румынской интеллигенции ностальгия по Бессарабии?  

 

Л.К. Если бы был проведен опрос общественного мнения, больше было бы ностальгии по Чаушеску, чем по Бессарабии. Это была запрещенная тема при коммунизме. И в Молдавии, и в Румынии тема Бессарабии была табу для широкой публики, а иногда и для специалистов. В Румынии была запрещена даже книга о винах, где имелась глава о прекрасных бессарабских винах. Да и теперь редко на первой странице что-то об этом говорится. А если кто-то оттуда и пользуется успехом, то это наверняка какая-нибудь красивенькая певица, которая ничего в политических делах не смыслит. Но иногда, конечно, можно услышать как бы сильный аргумент – о том, что у нас всё хорошо и всё идет «по плану». А план заключается в том, чтобы ждать. Вот праздновали недавно создание Великой Румынии, столетие унии 1918 г. А про 1812 мало слышала. По-моему, «ностальгия по Бессарабии» – это вообще слишком сильно сказано. Нет такой буквы (как выразился бы ваш земляк на «Поле чудес»), к сожалению. Я бы так сказала. Чтоб такое иметь, надо знать, что эта за страна. Те, которые знали, давно умерли, а эти новые прагматичные люди, у них есть только интерес, а совсем не ностальгия.

 

 

А.С. В прошедшем году у вас отмечалось 160-летие объединения Молдавского и Валашского княжеств, что привело к образованию единого румынского государства. В какой мере в умах современной румынской интеллигенции присутствует осознание своей принадлежности к молдавской, валашской и трансильванской культурным традициям? (Говорю прежде всего про культурные традиции, ведь с государственными традициями дело обстоит чуть сложнее, трансильванскую государственную традицию нельзя считать в полной мере румынской).   Как уживаются сегодня в твоем сознании румынская и молдавская – опять употреблю это набившее оскомину слово – идентичность? И насколько сильно в тебе как в писателе ощущение своей принадлежности не только к румынской культуре, но именно к той части румынской культурной, литературной традиции, которая развивалась в Молдавском княжестве и дала немало замечательных имен, включая М. Эминеску, И. Крянгэ?  

 

Л.К. И это осознание в себе тоже воспитывается, меняется, развивается. Ну, например, румынские молдaване считают, что государство не инвестирует в эту часть страны, не вкладывает достаточно средств для развития, как в случае с другими регионами. Не знаю, так ли это, но есть действительно регионы беднее, есть и разные предубеждения. Так и советские власти вкладывали и развивали промышленность прежде всего в Приднестровье, а уже потом во всей  Советской Молдавии... По-моему, в умах современной румынской интеллигенции осознание своей принадлежности к тому или иному – не такая уж важная проблема, особенно если учесть, что большая часть её находится в Бухаресте. А те, кто не здесь, они тем более не хотят показаться провинциалами и не настаивают на принадлежности к той или иной традиции.

В моём великодушном сознании есть место для всех моих многочисленных идентичностей. На самом деле, мне никогда не приходилось выбирать между румынской и молдавской идентичностью. В Молдове я родилась. В Румынии я живу. Там дом, здесь дом. В литературном плане я не ощущаю себя как-то связанной традицией, которая развивалась в Молдавском княжестве. Да, в моих романах есть кое-какие «молдавские», специфические слова, Крянгэ я особенно обожала в детстве, но если мой главный герой в романе «Тетрадь цензора» – бухарестский цензор, то этого больше нет. Я даже Дмитрия Кантемира интенсивно читала, но ни с кем себя не связываю и не особенно люблю, чтоб другие это делали за мой счет. Но если мои книги румынским критикам нравятся, то они мне говорят, что я иду по линии традиции Чехова. Вот настоящий комплимент!

 

 

А.С. Память о Холокосте и насилиями над евреями во времена режима Антонеску в период Второй мировой войны присутствует сегодня только в сознании выходцев из румынского еврейства? А в румынской среде насколько сильно чувство вины? Иными словами, Холокост воспринимается как исключительно еврейская трагедия или одновременно и как румынская?

 

Л.К. Несколько лет тому назад меня пригласили участвовать в румынском проекте по преподаванию «новейшей истории» в школе. Я подготовила короткий материал про учебники истории в России. Это было после 2014 года, когда в России  интенсивно обсуждался концепт о «едином учебнике истории». В то же время, в интернете стали доступны десятки учебников, которые можно было бесплатно скачать. Есть и целые книги о том, каким должен быть учебник (Багдасарян В.Э  и др., Школьный учебник истории и государственная политика, 2009), где авторы приводят примеры других стран, например, в Японии учебник истории должен «укреплять патриотизм», а в американских учебниках не найдешь информации про то, «что отцы-основатели США почти все были рабовладельцами», «что американские банкиры финансировали национал-социалистов»; и что «проживающие на тихоокеанском побережье Америки японцы подверглись во время Второй мировой войны массовой депортации» и т.д. (http://rusrand.ru/analytics/krizis-prepodavanija-istorii). Я к чему клоню: «чувство вины» – это и политическая, государственная проблема. Первый раз, когда я слышала о Холокосте это звучало в контексте: нет, это не мы, такие ужасы у нас не совершались (это было в конце 1990 гг.). А в последние годы ситуация, по-моему, изменилась. Об этом больше говорят, пишут. Евреев в Румынии осталось немного и об этой трагедии говорят и румыны, конечно. Фильмы есть, в новых учебниках об этом упоминается.

 

 

А.С. Мне приходилось видеть хорошие румынские фильмы на эту тему, даже художественные. Есть у вас и институт, занимающийся проблемой Холокоста. Еще один вопрос. Наш журнал брал интервью у историка Иоана-Аурела Попа, президента Румынской академии, многолетнего ректора Клужского университета. В ходе беседы с И.-А. Попом ему был задан вопрос и о его полемике с другим видным румынским историком, Лучианом Бойя.  Как говорил Поп, «после коммунистического режима, который был в Румынии в недавний период, после националистического коммунизма Чаушеску, возникла потребность в равновесии. Но мне не нравится, когда вместо равновесия мы приходим к новому перекосу. Я считаю, что мы можем подчеркивать наши поражения, наши провалы в истории, но все же Румыния существует, и нужно показывать и наши успехи, радости, победы, наряду с плохими вещами». Трудно с этим спорить, вопрос лишь в том, как соотносятся в истории Румынии и румынской культуры Восток и Запад, внимание к национальному своеобразию и выявлению исконных национальных корней, а с другой стороны, подчеркивание плодотворных внешних влияний и признание значимости принадлежности вашей нации и культуры к романскому, латинскому миру. Ты много ездишь по Европе, твои романы переводятся на западные языки. Как соотносятся в тебе осознание себя румынкой и чувство принадлежности как к латинскому (романскому) миру, так и к европейской общности в ее широком понимании?

 

Л.К. Чтоб в ответ на такое вопросище не писать целый роман, могу кратко сослаться на свой опыт, я особенно много ездила в Германию и Австрию. Знаю, как там читают и уважают писателей, как деньги дают, чтоб они свои книги писали. И проекты по цензуре финансировали. Считаю, что латинского темперамента во мне не так много, а когда я встречаюсь с коллегами из разных стран, то чувствую себя европейкой, конечно. Только с румынского мало переводчиков, есть страны, где вообще ни одного переводчика нет (Дания, например), а во многих других, с давних времен, остался один пенсионер, который в свободное время иногда переводит с румынского. Я люблю Румынию, видела другие части Европы, здесь тоже ничего, мне не хотелось бы покидать эту страну. Румыния, как и Молдова – части Европы. И здесь так интересно жить, иногда аж дух захватывает!

 

 

А.С. Событием литературной жизни в Румынии стал твой роман «Киндерланд», он удостаивался литературных премий, переводился на иностранные языки. Есть и другие твои художественные произведения. Вот ты пишешь о судьбах детей трудовых мигрантов из Молдовы, чьи родители на долгие месяцы уезжают за рубеж на заработки. Вот типичная коллизия твоей прозы: 12-летняя девочка, которая заботится о двух своих младших братьях, в то время как их бабушка лежит при смерти. В Молдавии ведь есть неписаный закон: летом родители, которые работают за границей, как правило, приезжают к своим семьям, детям, в свои села. В книге описывается особая ситуация: родители знают, что бабушка умирает, а так как два раза в год приехать домой не могут, то ждут, когда это случится… У тебя болит душа за земляков. Вопрос прямой: есть ли у твоей родины, Республики Молдова шанс  стать одним из цветущих уголков Восточной Европы?

 

Шанс есть наверняка, и мечтать не вредно. Но при всей моей богатой фантазии, я вообще Европу очень цветущей не вижу в недалеком будущем.

 

А.С. Держу в руках толстый исторический труд под твоей редакцией о разных сторонах жизни советской Молдавии. А каковы твои научно-исследовательские планы на обозримое будущее?

 

Недавно закончила романтическую биографию об Эжене Ионеско, моя дипломная работа в университете была именно о нем. Много новых документов читала, надеюсь, читателям это интересно будет. Это было приглашение от престижного румынского издательства Полиром, у них новая биографическая серия открылась. Ну, а кроме этого, как только закончила «Панораму коммунизма в Советской Молдавии», начала мечтать о «Панораме коммунизма в Румынии», по той же схеме. Мечтательный период быстро закончился, и сделала проект, нашла авторов, новая схема давно готова, половина авторов уже свои тексты прислали, прекрасные тексты, настоящий шедевр будет, если, конечно,  никто не помешает.  Много работы, но и радости много.

 

A.C. Что же, мы тоже внимательно прочитаем и дадим свой отзыв в журнале ИЭ. Больше спасибо тебе за интервью. 

 

 

 

 

611

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь