Баринов И.И. Смерть в Константинополе: новые версии убийства генерала Романовского, 1920 г.

Весной 1920 г. русская эмиграция оказалась взбудоражена убийством Ивана Романовского. Начальник штаба и ближайший соратник генерала Деникина был застрелен в здании русского посольства в Константинополе 23 марта (5 апреля по новому стилю), в день своего прибытия из Крыма. На фоне череды тяжёлых поражений белых внезапная и загадочная гибель одного из организаторов Добровольческой армии смотрелась особенно зловеще. Через три дня, 26 марта, Романовский был похоронен на греческом кладбище в районе Шишли «неподалёку от церкви» (Агапеев В.П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 118-119), однако могила до наших дней не сохранилась. Очевидно, она была затеряна уже давно – в настоящее время русские захоронения раннего периода не выделяются (Сигирджи М. Спасибо, Константинополь! По следам белоэмигрантов в Турции. СПб., 2018. С. 207-215, 232-235). Также невозможно локализовать примерное место захоронения: как сообщили автору в конторе кладбища, записи 1920-х гг. погибли во время пожара ещё в 1936 г.

Стоит отметить, что среди других руководителей Белого движения генерал Романовский остаётся не очень известной фигурой. Тем не менее, в личностном плане он являлся классическим представителем офицерской элиты старой армии. Широко образованный (выпускник Николаевской академии), имевший как боевой, так и штабной опыт, Романовский сочетал в себе черты педантичного администратора (в Главном штабе он занимался кадровыми вопросами), путешественника-разведчика и востоковеда. Его смело можно отнести к плеяде подобных офицеров, в которую входили будущие генералы Лавр Корнилов, Николай Юденич, Карл Маннергейм, Андрей Снесарев, Пётр Козлов. Кто-то из них впоследствии примет новую власть, другие будут с ней бороться. Романовский выступил против большевиков и в феврале 1918 г. возглавил штаб Добровольческой армии. Следующие два года он возглавлял «мозговой» центр белых войск на юге России.

Как отмечали современники, по какой-то причине Романовский не был популярен в армии. Очевидно, офицеров раздражало чрезмерное, по их мнению, влияние Романовского на Деникина. Кроме того, на генерала как члена Особого совещания (деникинского правительства) возлагали ответственность за внутреннюю нестабильность на подконтрольной белым территории, негативно влиявшую на успех военных операций. Особую неприязнь Романовский вызывал у монархически настроенной части офицерства, которая безосновательно приписывала ему связи с идейными врагами белых. В этом смысле последней каплей стала Новороссийская эвакуация в марте 1920 г., которая шла в атмосфере дезорганизации и паники и сопровождалась гибелью тысяч военнослужащих и гражданских лиц. Хотя Романовский к тому времени уже сложил свои полномочия, он автоматически был отнесён к числу виновных (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С 435-436). Как вспоминал военный агент в Константинополе, генерал Владимир Агапеев, уже после убийства британский главнокомандующий Джордж Милн, вызвавший его для объяснений, заявил ему: «О большом заговоре на жизнь генерала Романовского знали все!» (Агапеев В.П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 115).

Практически одновременно обе стороны – русское посольство и британские власти, контролировавшие район, где произошло убийство – начали следственные мероприятия. Достаточно быстро им удалось установить, что в течение предыдущих нескольких дней какие-то лица, по виду русские офицеры, периодически интересовались в посольстве, прибыл ли Романовский (Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 81). Англичане, допросившие тех, кто находился в здании дипмиссии, нашли нескольких свидетелей покушения. По их показаниям удалось составить словесный портрет убийцы – высокий худощавый шатен в офицерской форме мирного времени (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С 437).

Уже на стадии расследования стали озвучиваться различные мотивы произошедшего. Одни считали, что Романовскому мстили за поражения белых, другие утверждали, что убийство так или иначе связано с новороссийской катастрофой, и он просто попался под руку. Наконец, возникло предположение, что генерал был ликвидирован большевистским агентом с целью обезглавить движение (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С 438-439). По словам Агапеева, все версии сходились в одном: речь шла о «политической мести» Романовскому (Агапеев В.П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 109). Из-за этого британское командование, которое, очевидно, было в курсе этих слухов, поспешило эвакуировать Деникина из Константинополя.

Одновременно шли поиски убийцы. Для английской полиции, занимавшейся этим делом, не оставляло сомнения, что это был кто-то из русских офицеров. Однако в те дни в турецкой столице их были десятки тысяч, и найти одного по весьма скудным приметам было весьма затруднительно. Не помогла ни награда 1000 фунтов, назначенная за выдачу виновного, ни угроза Милна выслать всех офицеров обратно в Крым, если поиски не дадут результата (Агапеев В.П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 118-119). Расследование забуксовало, и его пришлось свернуть. У русского посольства же не было ни сил, ни средств, чтоб его продолжать. Главные вопросы – кто был непосредственным исполнителем убийства, имел ли он сообщников, и кто за ними всеми стоял – остались открытыми.

Прошло без малого шестнадцать лет. В феврале 1936 г. в парижской газете «Последние новости», одном из наиболее авторитетных печатных органов русской эмиграции, была опубликована небольшая статья небезызвестного в то время журналиста Романа Гуля. В ней под броским заголовком «Кто убил генерала Романовского?» автор приводил «сенсационные» документы, переданные ему «лицом, заслуживающим абсолютного доверия». Как следовало из них, убийцей был поручик Мстислав Алексеевич Харузин, сотрудник константинопольского отделения Освага (пропагандистской структуры деникинского правительства). Там же Гуль дал небольшую биографическую справку. Согласно ей, Харузин родился в 1893 г. в состоятельной семье, окончил московскую гимназию Медведниковых и с ранних лет заинтересовался Востоком. Это привело его в Лазаревский восточный институт, где он занимался изучением Турции и турецкого языка. Увлекшись археологией, Харузин в 1914 г. участвовал в экспедиции в Египет, однако в связи с началом войны вернулся в Россию. Начав службу в Красном кресте, в 1915 г. он поступил в Михайловское артиллерийское училище, которое окончил перед Февральской революцией (Гуль Р. Кто убил генерала Романовского? // Последние новости. 1936. № 5435. С. 4).

Вопреки ожиданию Гуля, его статья не произвела желаемого эффекта. Так, описание обстоятельств убийства фактически было пересказом очерка Агапеева, вышедшего ещё в 1927 г. Более того, сразу возникли вопросы к источникам информации. В самой статье Гуль отметил, что получил сведения от соученика Харузина по московской гимназии, однако обстоятельства дела были раскрыты Гулем только в мемуарах. По словам автора, в гостях у публициста Якова Рабиновича он познакомился с его другом, востоковедом Александром Пьянковым. За чаем тот сообщил Гулю, что у него есть собственноручное письмо его школьного друга Харузина, где он признаётся в убийстве генерала Романовского, а также его официальные документы и фотография. В изложении Гуля, Харузин якобы пришёл к Пьянкову после убийства и оставил большой конверт, запечатанный сургучом, с просьбой вскрыть в случае его гибели (Гуль Р. Я унёс Россию: апология эмиграции. Т. 2. Нью-Йорк, 1984. С. 140-141). Почему Пьянков решил обнародовать их только через шестнадцать лет и при помощи Гуля, автор не уточнял. Что касается судьбы документов, то Гуль упоминает, что их якобы «заиграл» заведующий редакцией «Последних новостей» Поляков, и у него самого осталась лишь фотография Харузина (Там же. С. 143). 

Сегодня, спустя почти сто лет после константинопольских событий, у нас есть возможность проверить детали произошедшего. В первую очередь, это касается биографии предполагаемого убийцы Романовского. Личное дело Мстислава Харузина сохранилось среди актов Императорского Московского университета. Как следует из документов, он родился 23 июня 1893 г. в Ревеле (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 5), это подтверждает и оригинал метрической записи (TLA = Tallinna Linnaarhiiv, городской архив Таллинна.  Ф. 1414, оп. 2, д. 68, л. 18об - 19). Его отец, купеческий сын Алексей Харузин, сделал при последнем царе головокружительную карьеру, за двадцать лет пройдя путь от рядового чиновника до заместителя министра внутренних дел и сенатора[1]. Мать Мстислава, Наталья Васильевна фон-дер-Ховен, была дочерью адмирала из обрусевших балтийских немцев. Детство Харузина-младшего прошло в семейном особняке на Арбате (Борисоглебский переулок, № 3, здание было снесено в середине 1960-х, сейчас на его месте стоит один из новоарбатских небоскрёбов). Учился он действительно в Медведниковской гимназии, расположенной в 10 минутах ходьбы от дома, и закончил её в июне 1912 г. с серебряной медалью. В его аттестате было всего две четвёрки – по математической географии и по физике (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 3).

Уже в школьные годы у Мстислава появился выраженный интерес к исторической науке. Очевидно, прямое влияние на это оказало размещение в здании гимназии в 1907 г. Московского археологического института. Особо интересовали Харузина-младшего две области – история Франции и история Древнего Востока, причём последняя в итоге перевесила. Как следует из гимназического отчёта, уже в 5 классе он выступил с рефератами «Тотемизм диких народов и его следы в обрядах и верованиях галлов» и «Ассиро-вавилонская религия». В 6 классе им были сделаны доклады «Остатки религиозных переживаний в религии галлов», «Средневековый французский эпос» и «Рыцарская литература». В 7 классе гимназист подготовил выступления на тему «Схоластики и гуманисты», «Ассиро-вавилонская культура», «Влияние вавилонской религии на Библию» и «Бог Мардук» (Краткий очерк внешнего устройства и постановки учебно-воспитательной части Московской гимназии имени Медведниковых. М., 1912. С. 164, 171-173, 175).

Через месяц после окончания гимназии Харузин подал прошение на имя ректора Московского университета и 13 июля 1912 г. был зачислен на историко-филологический факультет (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 1). Говоря о Лазаревском институте, Гуль (или его информант), скорее всего, спутал Мстислава с его дядей, историком Николаем Харузиным (1865-1900), в своё время преподававшим там этнографию. В университете Харузин-младший специализировался на древних хеттах и летом 1914 г. ездил в Сирию, а не в Египет. Об этой поездке Харузин написал свою первую научную статью – «В столице хеттских царей», посвящённую раскопкам хеттского города Кархемиша. При этом, по словам автора, он побывал там полулегально и только «благодаря знакомству с местными арабами» (Харузин М. В столице хеттских царей // Экскурсионный вестник. Кн. 1 (1915). С. 22-38, здесь с. 23). Поскольку археологи (в том числе Томас Лоуренс, впоследствии получивший известность как Лоуренс Аравийский) работали на территории Османской империи, то могло возникнуть представление, что Харузин занимался именно Турцией.

С началом войны Харузин, имевший отсрочку от армии (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 23), поступил на правах вольноопределяющегося в Трухменский передовой отряд Российского Красного Креста, где служил уполномоченным его отец. Приказом по войскам 4-й армии от 15 марта 1915 г. Мстислав Харузин был награжден солдатской Георгиевской медалью 4-й степени, которая вручалась за храбрость или иные боевые заслуги (РГВИА. Картотека бюро учета потерь. Ящик 3764-Ц, № 125/14). В этом смысле замечание Гуля о том, что Харузин «сам никогда на фронте не был и войны не видел» (Гуль Р. Я унёс Россию: апология эмиграции. Т. 2. Нью-Йорк, 1984. С. 150), представляется весьма спорным. Более того, в феврале 1916 г., ещё до окончания университета, бывший санитар обратился в ректорат с просьбой выдать ему выпускное свидетельство для дальнейшего поступления в военное училище (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 25). Досрочно сдав экзамены в марте 1916 г., Харузин уехал в Петроград, где поступил юнкером в Михайловское артиллерийское училище. Высочайшим приказом от 22 декабря 1916 г. он был произведён в прапорщики «с зачислением по полевой легкой артиллерии» (Дополнение к Высочайшему приказу, отданному декабря 22-го дня 1916 года. С. 2).

Где находился Харузин в следующие полтора года, остаётся неясным. В своих воспоминаниях, законченных в середине 1920-х гг., его тётя Вера Харузина отмечала, что он пропал без вести на фронте (Харузина В.Н. Прошлое: воспоминания детских и отроческих лет. М., 1999. С. 9). Для тех лет это была характерная формулировка, чтобы отвадить от семьи подозрение в связях с вероятным противником новой власти. Впрочем, даже без этого родители и младший брат Мстислава, оставшиеся в Советском Союзе, в 1930-е гг. были репрессированы. Как бы то ни было, в мае 1918 г. комиссия при историко-филологическом факультете под председательством профессора Роберта Виппера приняла у Харузина выпускной экзамен по древней истории (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 326, д. 2111, л. 29-31). В деле к отметке о сдаче экзамена приложен оттиск его статьи о вооружении хеттов, вышедшей в 1917 г. в сборнике Московского общества по исследованию памятников древности (Харузин М.А. К вооружению хеттов // Сборник в честь профессора В.К. Мальмберга. М., 1917. С. 136-145). Вместо ожидавшегося продолжения академической карьеры Харузин вновь исчезает и появляется лишь восемнадцать лет спустя в статье Гуля. Любопытно, что в советское время работы Харузина активно цитировались в профильных изданиях (Дзевялтовский С. Империализм в древнем мире. М., 1919. С. 66; Постовская Н.М. Изучение древней истории Ближнего Востока в Советском Союзе, 1917-1959 гг. М., 1961. С. 420), хотя авторы, очевидно, и не подозревали о дальнейшей судьбе своего коллеги.

Вернёмся к обстоятельствам убийства. Как уже говорилось, оно имело большой резонанс, благодаря чему у нас есть несколько подробных свидетельств мемуарного характера. С их помощью можно примерно восстановить ход событий того дня.

23 марта 1920 г. около 15 часов на босфорском рейде встал британский линкор «Император Индии», на борту которого находились Деникин, Романовский и генерал Хольмэн, бывший начальник британской военной миссии на юге России. Примерно в 16:15 катер доставил их на пристань Топхане, где прибывших встретили военный агент Агапеев и британские офицеры. Деникин и Романовский сели в один из поданных автомобилей, который поднял их с Галаты наверх, в Перу, где располагалось русское посольство. Поверенный в делах Якимов проводил их через второй вестибюль и бильярдную в свою квартиру (Агапеев В.П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 110).

Дальше версии событий начинают розниться. В одном источнике говорится, что Деникин попросил Романовского послать кого-нибудь на катер, где он забыл папку с документами. Тот вышел во двор посольства, отправил шофёра только что прибывшего Агапеева обратно на пристань и вернулся в здание (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С. 433). По словам другого очевидца, Романовский сам ездил за документами (Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 80). Из мемуаров Деникина вообще не следует, что он куда-то посылал Романовского (Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 5. М., 2005. С. 817). Также непонятно, где генерал встретился со своим убийцей: по разным данным, убийца вошёл в посольство вслед за Романовским, или поджидал его в вестибюле (Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 80; Гуль Р. Я унёс Россию: апология эмиграции. Т. 2. Нью-Йорк, 1984. С. 145-146). Согласно свидетельским показаниям, это произошло около 17 часов (Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 80).

Наиболее противоречива информация о том, как стрелявший покинул здание. На этот счёт существуют две версии, различающихся в деталях. По одной из них, из бильярдной он поспешил на второй этаж, чтобы выйти через чёрный ход. Поскольку там оказалось заперто, он подошёл к дверям в зал, где его увидел и впустил кто-то из беженцев. Оттуда убийца спустился вниз, вышел на улицу и сел на трамвай в сторону Каракёя (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С. 434; Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 80). По другой версии, обнаружив, что обе двери закрыты, покушавшийся вернулся в вестибюль и, воспользовавшись общим замешательством, скрылся – по разным данным, прошёл через коридор квартиры военного агента к боковому выходу и исчез в переулках Перы, или вышел во двор и сел на трамвай в направлении Шишли (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С. 448; Гуль Р. Я унёс Россию: апология эмиграции. Т. 2. Нью-Йорк, 1984. С. 146). 

Хотя различные изложения событий порой выглядят противоречиво, их роднят два главных момента. Во-первых, убийца точно знал, что Романовский прибыл, и, во-вторых, ему была хороша известна схема посольских помещений. Это даёт повод для дальнейших рассуждений. Очевидно, что стрелявший действовал не один. Действительно, даже в условиях сумятицы, царившей в посольстве, если бы один и тот же офицер всё время приходил и спрашивал о Романовском, он неминуемо навлёк бы на себя подозрения. В этом смысле убийца, скорее всего, узнал о прибытии генерала от кого-то. Так, непосредственный свидетель событий упоминал в своих мемуарах, что убийца Романовского узнал о его приезде от княгини Урусовой, занимавшейся организацией благотворительных обедов для русских беженцев (Слободской А. Среди эмиграции: Киев-Константинополь, 1918-1920. Харьков, 1925. С. 80). То, что покушавшийся свободно ориентировался в посольском здании и моментально появился в нужном месте, может указывать на то, что он действительно работал в местном офисе Освага, расположенном ровно в двух минутах быстрой ходьбы от посольства. 

Изучение обстоятельств убийства Романовского показывает, что действовал хладнокровный и выдержанный человек, способный с первого раза нанести своей жертве смертельные ранения и скрыться с места преступления. В изложении Гуля Харузин, напротив, предстаёт «обременённым маниями» фанатиком, неуравновешенным позёром (Гуль Р. Я унёс Россию: апология эмиграции. Т. 2. Нью-Йорк, 1984. С. 150). Подобные персонажи ведут себя совершенно по-другому. Ярким примером может послужить неудавшееся покушение на Павла Милюкова, произошедшее два года спустя в Берлине. Тогда ультраправый монархист Пётр Шабельский-Борк открыл беспорядочную стрельбу в зале, разрядив два пистолета и ранив несколько человек, но ни разу не попал в самого Милюкова и был схвачен. Кроме того, Харузин, по словам Гуля, никогда не видевший войны, «нередко высказывал близким желание “попробовать волю” – “убить”». Как уже говорилось, это утверждение не соответствует действительности, да и сам Гуль не удерживается от замечания, что его собственное изложение отдаёт «достоевщиной» (Там же. С. 149-150).

Итак, убийцей Романовского, очевидно, был опытный офицер, привыкший обращаться с оружием и действовать в экстремальной ситуации. Это описание в принципе подходит Харузину. Тем не менее, последние достоверные документы о нём относятся к маю 1918 г. Хотя на фотографии, оказавшейся в распоряжении Гуля, и фотографии из личного студенческого дела действительно изображён один и тот же человек, оригиналов опубликованных документов Гуль предоставить на смог. Это касается, прежде всего, некой собственноручной записки Харузина, где он сознаётся в убийстве: сравнить её с подлинными образцами почерка не представляется возможным.

Определённые вопросы есть и к Пьянкову. Он действительно учился в одной школе с Харузиным (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 330, д. 1756, л. 3), однако оценить характер их взаимоотношений сложно. На самый поверхностный взгляд, их мало что связывало. Во-первых, Харузин был на четыре года старше: когда Пьянков только-только закончил гимназию, он уже выпустился из университета. С другой стороны, Харузин с ранних лет был увлечён историей, тогда как Пьянков первоначально хотел поступать на медицинский и оказался на истфиле из-за нехватки мест (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 330, д. 1756, л. 1). Наконец, медалист Харузин, выступавший с научными докладами, несомненно, был школьной звездой. Пьянков же учился средне, ничем себя не проявлял и выбыл из университета весной 1917 г., сразу после первого семестра (ЦГА Москвы. Ф. 418, оп. 330, д. 1756, л. 20-21).

Следует заметить, что из официальной биографии Пьянкова неочевидно, как он попал в Константинополь. Как следует из документов, 25 марта 1920 г. 22-летний Александр Николаевич Пьянков был эвакуирован из Новороссийска на остров Лемнос, откуда уже 28 мая того же года выехал в Крым (ГАРФ. Ф. Р5982, оп. 1, д. 68, л. 54 об; там же. Д. 141, л. 7) и в итоге действительно эвакуировался из Севастополя в турецкую столицу (ГАРФ. Ф. Р5982, оп. 1, д. 20, л. 84 об). Когда именно это произошло и сколько Пьянков оставался в Константинополе, непонятно. Кроме того, как уже говорилось, мы не знаем, какие отношения на самом деле связывали Пьянкова с Харузиным. Более того, согласно некрологу Пьянкова, в 1920 г. он уже был студентом Берлинского университета (Daumas F. Alexandre Piankoff (1897-1966) // Bulletin de l’Institut français d’archéologie orientale. № 65 (1967). P. 228). В этой связи возникает вопрос, могли ли Харузин и Пьянков вообще пересекаться в Константинополе. Рассказ Гуля о том, что Харузин разыскал в огромном городе своего соученика, чтобы передать ему личные документы, в этом смысле не внушает доверия.

Резюмируя сказанное, можно выдвинуть три основные версии:

Версия 1. Харузин не имеет отношения к убийству Романовского

В основе этого предположения лежит тот факт, что о службе Харузина в белых структурах в Константинополе весной 1920 г. мы знаем только из статьи Гуля. Других документальных свидетельств, подтверждающих или опровергающих этот сюжет, нет. В картотеке Государственного архива Российской Федерации есть упоминание о том, что поручик Харузин по состоянию на ноябрь 1919 г. служил в «особой организации осведомления при главнокомандовании ВСЮР», однако неясно, где он находился территориально. Среди актов эмигрантского Главного справочного бюро в Константинополе сохранился список от 10 (23) сентября 1920 г. В нём среди жителей города фигурирует поручик Мстислав Алексеевич Харузин, 1893 года рождения, проживавший по адресу улица Чеблюк-Чешме (Çöplükçeşme Sokağı), дом 25 (ГАРФ. Ф. Р5982, оп. 1, д. 97, л. 40 об). Примечательно, что перпендикулярно Чеблюк-Чешме (сейчас она называется Эски-Чешме, Eski Çeşme) проходит улица Сакыз Агачи (Sakız Ağacı Caddesi), на которой располагался Русский археологический институт, к тому времени уже закрытый. В этом учреждении Харузин непременно должен был побывать во время своей поездки на Ближний Восток в 1914 г.

Получается, что полгода спустя после событий предполагаемый убийца Романовского продолжал спокойно жить в Константинополе под своей фамилией. В этом смысле можно полагать, что Гуль, получив фотографию, в погоне за сенсацией досочинил историю.

Версия 2. Харузин – орудие в руках заговорщиков

Если принять первую версию, то речь идёт о неизвестном террористе-одиночке, однако в данном случае Харузина как исполнителя убийства следует рассматривать в общем контексте политических интриг среди руководства Белого движения. После гибели Романовского белый лагерь разделился. Одни считали, что за убийцей стоял Врангель, который таким образом устранил серьёзного конкурента. Ключевая роль здесь отводилась близкому сотруднику и эмиссару Врангеля в Константинополе, Алексею фон Лампе, и военному агенту Агапееву. Именно последний, как считалось, под благовидным предлогом задержался по дороге в посольство и оповестил убийцу о прибытии Романовского. Другие, напротив, отмечали, что Врангель не мог не знать, что Романовский был в подавленном состоянии и, вслед за своим другом Деникиным, не собирался больше участвовать в политической деятельности. В этой связи его устранение не имело смысла.

Если допустить, что против Романовского существовал заговор генералов, то им, очевидно, требовался не фанатик, а надёжный и опытный человек. В поисках исполнителя заговорщики действительно могли выйти на Харузина. В данном отношении его служба в контрразведке как раз играет важную роль – в таком случае он несомненно был в курсе общего положения белых и, как и многие офицеры, держал злобу на Романовского. В эту же логику укладывается и дальнейшая судьба Харузина. Так, впоследствии он мог осознать, что его использовали вслепую для сведения счётов, и покончить с собой. В другом случае, после успеха покушения заговорщики могли его ликвидировать: в «Очерках русской смуты» Деникин приводит слух о том, что убийцу Романовского утопили в Босфоре (Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 5. М., 2005. С. 818).

Версия 3. Харузин – член тайной ультраправой организации

В ходе Гражданской войны в среде белых возник (вернее сказать, возродился) целый ряд организаций черносотенного характера, политическая программа которых носила выраженные черты теории «жидомасонского заговора». В их представлении движущей силой русской революции были евреи, стремившиеся распространить своё влияние на весь мир. Известно, что на юге имели активное хождение «Протоколы сионских мудрецов» – главная антисемитская подделка XX в. Ультраправые активисты требовали вести борьбу за «подлинное» национальное возрождение и призывали очистить Особое совещание от «разрушителей России» (Иванов А.А., Чемакин А.А. Всероссийская народно-государственная партия В. М. Пуришкевича: программа, структура и печатные органы // Новейшая история России. 2017. №2. С. 112).

Подобные идеи пользовались большой популярностью в армии, однако не находили поддержки у руководителей Добровольческой армии (Ганелин Р.Ш. Белое движение и «Протоколы сионских мудрецов» // Россия и русское зарубежье. Ч. 1. СПб., 1992. С. 126). Как Деникин, так впоследствии и Врангель, стремились сдерживать погромные настроения и закрывали праворадикальные издания. Романовскому же, которого, как и раньше, обвиняли в поражениях на фронте, теперь стали приписывать связи с большевиками и масонами (Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20-40-х годов. М., 2000. С. 433). Под влияние упомянутых теорий мог попасть и Харузин. Так, его отец был членом черносотенного Русского собрания, а свойственная гуманитарию рефлексия, преломившись через травматические события последних лет, могла подготовить благодатную почву для конспирологических настроений. Членом одной из многочисленных ультраправых организаций Харузин мог стать ещё на юге России, тогда же в его голове могла созреть мысль об убийстве Романовского.

В свете этой гипотезы возникают вопросы к дальнейшей судьбе Харузина. По общепринятой версии, он направился из Константинополя в Ангору для установления контактов с генералом Мустафой Кемалем и пропал без вести. Однако он мог поехать и в совершенно противоположную сторону – в Германию. К такому выводу могут подтолкнуть следующие обстоятельства.

После революции многие университетские интеллектуалы, спасаясь от голода и возможных репрессий, выезжали из Петрограда и Москвы на юг. Не найдя работу в большевистской Москве, Харузин мог отправиться в Киев (этот город был ему знаком со времён службы санитаром на Юго-Западном фронте). Украина тогда находилась под контролем Германии, с которой у советской России были дипломатические отношения, и этот путь можно было проделать относительно спокойно. Именно там Харузин мог впервые войти в контакт с правыми политиками и военными, вербовавшими офицеров для антибольшевистских формирований. Как раз в это время в Киеве находились и Владимир Пуришкевич, один из лидеров дореволюционных черносотенцев, и полковник Фёдор Винберг, знаковая фигура для правомонархической части эмиграции. В научной литературе его упоминают среди тех, кто в начале 1919 г. привёз в Германию русский текст «Протоколов сионских мудрецов» (Kellogg M. The Russian Roots of Nazism: White Émigrés and the Making of National Socialism, 1917–1945. Cambridge, 2005. P. 63). На Украине Харузин мог вступить в белую Южную армию, которая затем вошла в состав Донской, а затем и деникинской армии.  

Таким образом, Харузин мог быть связан с правыми радикалами задолго до приезда в Константинополь. Скрываясь после покушения на Романовского, он вполне мог отправиться к Винбергу, который в это время жил в Берлине. До 1924 г. там в качестве стипендиата находился и Пьянков. Этим можно объяснить то, как личные бумаги Харузина попали к нему. Как бы то ни было, дальше след Харузина теряется. Нельзя исключать, что он остался в Германии, или же переехал в какую-то другую страну, где жил под вымышленным именем. По крайней мере, среди множества корреспондентов нацистских структур, занимавшихся «еврейским вопросом», до сих пор остаются неидентифицированные персонажи.

* * *

Несмотря на большой резонанс, убийство Романовского уже не могло повлиять на расстановку сил в Белом движении. Оно стало скорее финальным символическим актом для тех, кто не был согласен с политикой Деникина. Вероятно, поэтому «сенсационная» публикация Гуля по сути не вызвала никакой реакции. В более широком смысле следует отметить, что подобное упрощенчество уводит в сторону от понимания целого ряда феноменов переломной эпохи. Так, на примере Харузина мы можем видеть, какими различными могли быть жизненные траектории и мотивации тех, кого собирательно именуют «белыми офицерами», и насколько значительную роль здесь мог играть элемент случайности. Это касается и стремления сделать далеко идущие обобщения о социальной группе, исходя из разрозненных, зачастую не соответствующих действительности фактов из биографий её представителей. Впрочем, Гуль едва ли мог выйти за рамки тогдашней атмосферы, когда люди ждали простых ответов на сложные вопросы. В каком-то смысле мы до сих пор используем удобную парадигму для понимания Гражданской войны в России, тогда как этот мрачный эпизод показывает, что реалистичными могут оказаться даже самые «неудобные» версии событий. 

Баринов Игорь Игоревич— кандидат исторических наук, научный сотрудник института мировой экономики и международных отношений им. Е. М. Примакова РАН (Москва)

 

 

[1]  Отец Мстислава, Алексей Николаевич Харузин (1864 – 1932), будучи высокопоставленным царским чиновником, вместе с тем оставил глубокий след и в науке как этнограф и антрополог. Умер при советской власти в заключении (Прим. отв. редактора)

213

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь