Ведерников В.В. В поисках утраченного времени

 

           

Наш журнал продолжает  цикл публикаций, связанных с именами  ученых, которые оказали несомненное влияние  на  развитие исторической науки не только в нашей стране, но и за ее пределами.  К их числу принадлежит и Валентин Семенович Дякин.  Его научные труды уже были предметом  анализа [Лукоянов, Цамутали, 1997; 413-429;  Лукоянов, Цамутали, 2001, 29-38; Лукоянов, Цамутали, 2002, 6-10; Цамутали, 1999, 4-8 ], но, как верно заметил коллега и друг В.С.  А.А. Фурсенко,  творчество Дякина заслуживает внимания и с точки зрения того, какую эволюцию он проделал «как научный сотрудник, как ученый»[На пути к революционным потрясениям, 14].

Вся научная биография В.С. Дякина  говорит о том, что он всегда был в поиске научной истины,  не стоял на месте, а его взгляды проделали определенную эволюцию. Мне кажется, что  сквозной темой творчества историка был поиск ответа на вопрос, почему вестернизация России, начатая Петром Великим, закончилась  катастрофой 1917 года, когда страна пропустила тот самый исторический поворот, который представлял  альтернативу революции?  Как и многие из его коллег по историческому цеху в ЛОИИ  (В.А. Нардова, Ю.Б. Соловьев, Б.В. Ананьич, Р.Ш Ганелин), В.С. Дякин первоначально специализировался на изучении зарубежной истории. Думаю, что его студенческий интерес к истории Веймарской Германии 1920-х годов неслучаен, так как  послевоенная Германия, страна с давними культурными и гуманистическими традициями, не смогла избежать «срыва» в зоологический  национализм, что привело к тяжелейшей национальной катастрофе.  Иными словами, уже в ранних исследованиях был поставлен вопрос о причинах, по которым Германия упустила исторический поворот.

Кандидатскую диссертацию В. С. по тематике и структуре, скорее, можно отнести к работам историко-партийного жанра со всеми присущими  этому жанру особенностями: во введении цитируется Отчетный доклад Н.С. Хрущева только что завершившемуся XX съезду КПСС, работы В.И. Ленина, деятелей КПГ и СЕПГ, упоминаются (но не цитируются) работы И.В. Сталина. Для написания «диссертабельного» текста этого было бы вполне достаточно. Но уже в этой работе (точнее, в автореферате) видны особенности, присущие стилю В.С. Дякина. Это широкое использование источников, при этом источников напрямую с историко-партийной тематикой не связанных.  В их числе  – стенограммы Рейхстага, которые названы «чрезвычайно ценным документом»,    периодической  печати.   Автор цитирует  не только орган КПГ  «Rote Fahne»,  но  и «Vorwärts» (СДПГ),  «Germania»  (партия Центра), «Berliner Tageblatt»  и другие [Дякин, 1956].

Было бы крайне полезно сравнить текст диссертации и монографии, выпущенной на ее основе в 1961 году. Книга, по-видимому, подверглась существенной переработке, поскольку  ссылки как на  стенограммы Рейхстага, так и «буржуазную» печать единичны. Есть тексты, явно навеянные  идеологическими кампаниями сталинского времени. Думаю,  только под очень жестким редакторским давлением мог появится вот такой, к примеру, пассаж: «Встав на путь антисоветской пропаганды, “левые” быстро выродились  в жалкую группку профессиональных раскольников  и провокаторов и оказались за пределами рабочего движения. В течение 1926 г.  лидеры «ультралевых»  Маслов, Рут Фишер, Урбанс, Корш и другие были полностью изолированы  от их бывших сторонников и исключены из партии» [Дякин, 1961, 86] .

Автор широко использует фонды   московского Музея революции и публикации журнала «Коммунистический интернационал». Последнее позволяет Дякину  решить задачу почти неразрешимую: процитировать директивные выступления лидеров Коминтерна – Г.Е. Зиновьева, Н.И. Бухарина без упоминания опальных деятелей. 

Работа констатирует, что  единый фронт  не был реализован, а вина за это всецело лежит на руководителях СДПГ. Вывод  вполне в духе ортодоксальной коминтерновской концепции.   Но фактический материал, приведенный исследователем,  свидетельствует об обратном:  КПГ занимала сектантские позиции, выступала противником Веймарской республики («слева») и, таким образом,  облегчала победу правым националистам, как это случилось во время выбора президентом П. Гинденбурга, когда коммунисты отказались образовать единый предвыборный фронт со всеми защитниками республики, голосовавшими за кандидата партии Центра  В. Маркса.

Свидетельством глубокого интереса исследователя к парламентской борьбе в Веймарской республике стала его обстоятельная  рецензия  на книгу об истории правоконсервативной  Немецкой национальной народной партии [Дякин, 1958, 161-163].  

Вернувшись в Ленинград в 1958, В.С. Дякин изменил свою научную специализацию. Тем не менее, германская тематика  наложила заметный отпечаток на его подход к исследованию как экономической, так и политической истории России. В его работах часто сопоставляется развитие двух европейских монархий – российской и германской, а монография «Германские капиталы в России. Электроиндустрия и электрический транспорт» (Л., 1971) стала одним из лучших исследований по экономической истории.

Как видим, уже в этой ранней работе выработан особый  почерк историка: формальное соблюдение канонов марксистской историографии:  обилие цитат «классиков» марксизма, использование марксистского понятийного аппарата  (непосредственная революционная ситуация),  политическая актуальность. И в то же время исследователь  опирается на широкий круг источников,  анализирует  газетную публицистику разных политических направлений  и стенограммы парламентских прений. Для исследовательского почерка В.С. Дякина уже в это время характерна кропотливая работа с архивным материалом.

Историк не использовал прием «неконтролируемых смыслов» (что характерно было для творчества Н.Я. Эйдельмана), более того, рецензируя рукописные работы,  он  всегда указывал на спорные места, вызывающие «аллюзии»  (именно от Валентина Семеновича я впервые услышал это слово). Но при этом  фундаментом работы является обильный фактический материал, который расширяет смыслы, позволяя вдумчивому читателю войти в творческую лабораторию автора, отбросив идеологическую шелуху. Следует сказать, что В.С. Дякин с успехом воспользовался возможностями «оттепели».  Благодаря усилиям М.В. Нечкиной и группы по изучению Первой революционной ситуации,  возобновилось изучение  реформаторской политики правительства (правда, как «побочного продукта» революционной ситуации), а лагерь либералов был отделен от правительственного и стал объектом отдельного исследования. Неизменно подчеркивая «гегемонию» пролетариата в освободительном движении, Дякин сосредоточил внимание на борьбе правительства и думской оппозиции. Его несомненным достижением был  вывод о неоднородности самого правительственного лагеря, в котором он выделял «легитимистское», опирающееся на поместное дворянство крыло и крыло «бонапартистское», которое понимало необходимость умеренных реформ во имя спасения страны от угрозы революции.   Традиционно советские историки признавали ядром реформ аграрные проекты Столыпина.  Не отрицая этого, В.С. Дякин рассматривает  преобразования Столыпина в комплексе. Не только аграрная реформа, но и реформа местного суда, создание мелкой земской единицы,  замена сословного ценза имущественным, реорганизация местного управления, вероисповедные реформы должны были покончить с крестьянской обособленностью, сделать крестьянина полноправным членом гражданского общества.  По мнению В.С. Дякина,  эта умеренная программа была провалена усилиями поместного дворянства, которое нашло союзника в лице Императора Николая Второго [Дякин. Был ли шанс…2002, 149-189]. 

По мнению автора,  причиной   революции  1917 года стало «запаздывание» реформ, вина за которое всецело лежит на последнем российском самодержце и реакционном поместном дворянстве.  Исследователь Ф. Гайда указал, что  выводы Дякина, несмотря на обилие ленинских цитат, перекликаются  «с поздней концепцией П.Н. Милюкова»[Гайда, 2016, 12]..   В сжатом виде концепцию кризиса власти В.С. Дякин изложил в предисловии к фундаментальной работе «Кризис самодержавия в России». Но тут у внимательного читателя не могут не возникнуть ряд вопросов к автору. Если реформы – продукт революционной борьбы, то как объяснить достаточно радикальные Петровские преобразования  и реформы Александра Второго?  Разделение реформ на те, которые проводятся в канун революций (по восходящей линии) и после революции (по нисходящей линии) мало что объясняет.  Кроме того, если реформы (любые)  в перспективе «не укрепляют, а еще больше разлагают старую политическую надстройку»,  то не является ли оправданным со стороны власти любое противостояние переменам?  И что понимать под политической надстройкой: самодержавие или монархию? ( В.С. предпочитает термин «царизм»).  От неограниченной власти монарх, как показали события октября 1905 и февраля 1917 года,  готов был, хотя и не без колебаний,  отказаться,  монархия же, как свидетельствует опыт и Великобритании, и Японии, может вполне успешно совмещаться с модерном и даже быть инициатором преобразований, при проведении которых очень важна сильная и авторитетная власть.

Не менее важный вопрос касается того, когда именно государство потеряло реформистский дух, вступив в полосу кризиса.  От ответа на него автор уклоняется, указывая, что 1895-1917 год – это лишь «последний этап этого кризиса» [Кризис самодержавия, 1984,  3-8].

Совершенно очевидно, что  В.С. Дякин  был вынужден  говорить крайне осторожно, наступая на горло собственной песне. Своеобразной «охранной грамотой» должен был стать набор ленинских цитат,  сопровождающих каждое значимое утверждение автора. И только с наступлением перестройки В.С. смог без оглядки на «директивные органы» изложить суть своей концепции в серии блестящих научно-популярных статей. Историк,   осторожно выражая сомнение в том, что можно давать советы прошлому из настоящего, указывая, что нужно сделать, чтобы наступили определенные последствия, все же считает, что  введение представительных учреждений и создание мелкой крестьянской собственности  еще было возможно в эпоху великих реформ. Определенные шансы могли дать экономическая  и политическая реформы в 1905 году.  Но и в том, и другом случае отрицательную роль сыграли косность самодержавия, которое не желало делиться властью с буржуазией, и  отказ от разрушения общины.  Ответственность с властью разделяет и поместное дворянство, которое было заинтересовано «в сохранении самодержавия и сословного строя» [Дякин. Когда…2002, 263].

Но если выводы о союзе царской власти и помещиков выглядят обоснованными, то экстраполяция ситуации на период великих реформ  не представляется  убедительной. Крестьянская реформа, как верно указывает исследователь, ставила во  главу угла не столько интересы дворянства, сколько своеобразно понимаемые национальные интересы.  Об этом, собственно, пишет и сам исследователь, объясняя сохранение общины  тем, что  «стадное управление», когда сбор налогов, поддержание элементарного порядка,  выполнение повинностей  возлагается на коллектив, позволяет не тратить денег на содержание бюрократического аппарата.  Вторая  цель – сохранив общину, застраховать страну от  пролетаризации [Дякин. Когда… 2002, 264-265].  Как раз помещики (точнее, та часть дворянского сословия, которая объединялась вокруг газеты «Весть») активно выступали  против сохранения общины.  И именно помещики, недовольные правительственной программой отмены крепостного права,  объединились в требовании ограничения самодержавия.  

Следующий очень острый вопрос – это проблема социальной базы реформ. В.С. Дякин  признавал, что  создание класса мелких земельных собственников было необходимым не только для предотвращения крестьянской революции, но и для формирования массовой социальной опоры российского либерализма.  Проблема заключалась не столько в малоземелье  («прусский, а тем более  японский крестьянин, имея столько земли, сколько имел  российский бедняк, считался бы богачом» [Дякин. Когда…2002, 270]), сколько в том, что при сохранении общины ведение интенсивного хозяйства было невозможно. Но ведь принудительное отчуждение  помещичьей земли, в  отказе от осуществления которого  в 1905-1906 гг. историк упрекает правительство, только укрепило бы архаичную общину.  

В.С. Дякин высказывает осторожное предположение, что осуществление программы кадетов:  переход к парламентской монархии, гражданские и политические права и свободы, отчуждение части помещичьих земель было той минимальной ценой, которую необходимо было заплатить для предотвращения революции.  Но ведь  аграрная программа кадетов предусматривала создание общенационального земельного фонда и консервировала общину.

Статья В.С. Дякина, подводившая итоги его исследовательской работы 1960-1980-х годов,   была  опубликована в начале 1991 года, когда политика Перестройки вступила в стадию острейшего кризиса, который закончился сначала попыткой государственного  переворота, а затем  крушением советской империи. Либеральные реформы М.С. Горбачева, реформы назревшие и необходимые, привели к результату, который вовсе не был заложен в планах реформаторов. Трезвым наблюдателям ( а к их числу, конечно, относился и В.С. Дякин) было очевидно, что экономические реформы должны создать средний класс—носитель либерального сознания, но для их осуществления нужна не демократия, а жесткая власть, которая не боится принимать  и осуществлять непопулярные решения. И только после формирования рыночной экономики, среднего класса возникает социальная среда, способствующая упрочению либеральных политических реформ.

Можно сказать, что опыт перестроечных лет, с одной стороны, и ликвидация идеологических и цензурных ограничений, с другой, позволяют историку уточнить, а в чем-то и пересмотреть свою концепцию. Этот процесс не был завершен по причине безвременной кончины историка, но следы работы сохранились в его последних произведениях.

 В начале 1990-х годов В.С. готовит к печати текст статьи о структуре имущих верхов в России. Точнее было бы сказать, статья посвящена вопросу о том,  какова была численность «среднего класса»,  поскольку условным рубежом, определявшим принадлежность к «верхам», автор избрал годовой доход в 5 тыс. рублей , доход, который вряд ли можно  признать высоким.  Число лиц с таким доходом было не более 100 тыс. человек . Но даже если понизить планку до 1 тыс рублей годового дохода,  то общее число его обладателей составляло  чуть более 400 тысяч.   Среди этих лиц доля крестьян была крайне незначительна,  что свидетельствует о сохранении крестьянской обособленности, о  чрезвычайно медленном включении крестьян в гражданское общество [Дякин, 1997, 127-148 ].  Следовательно, социальная база для проведения либеральных реформ была чрезвычайно узкой.

Размышления  В.С. Дякина  о сильной власти, проводящей реформы в условиях, когда не сформировался средний класс, были актуализированы  резким ухудшением экономической и политической ситуации в стране.  Еще  в конце 1980-х годов  вопрос о необходимости авторитаризма как предпосылки перехода к демократии был поставлен в статьях политологов  И.М. Клямкина и  А. М. Миграняна.  По мнению Клямкина, «переход от дотоварной экономики к товарной никогда, нигде, ни у одного народа не осуществлялся  параллельно с демократизацией.  Политическим переменам всегда предшествовало более или менее длительное господство авторитарных режимов [Мигранян, Клямкин, 1989]». Отстранение от власти, а затем и запрет КПСС сопровождались распадом Советского Союза,  катастрофическим экономическим и демографическим спадом и борьбой между президентом и Съездом народных депутатов. Либеральная и демократическая интеллигенция, ранее высказывавшаяся за всевластие советов, круто изменила позицию, однозначно высказавшись во время октябрьского (1993 г.)  кризиса  в пользу сильной  президентской власти  как гаранте  радикальных экономических реформ.  В споре между  сторонниками президента и парламента использовались разные, в том числе и исторические, аргументы. Так, в большом интервью газете «Известия» Б.Н. Ельцин заявил, имея в виду проект новой конституции: «Не буду отрицать, что полномочия Президента в проекте действительно значительные. А как бы вы хотели? В стране, привыкшей к царям или "вождям", в стране, где не сложились четкие группы интересов, не определены их носители, где только-только зарождаются нормальные партии; в стране, где чрезвычайно слаба исполнительская дисциплина, где вовсю гуляет правовой нигилизм, — в такой стране делать ставку только главным образом на парламент? Да через полгода, если не раньше, люди потребуют диктатора. Такой диктатор быстро найдется, уверяю вас, и, возможно, в том же парламенте" [Ельцин, 1993].  Итак, президент соотнес себя не  с «диктаторами», а с «царями» или «вождями».  Историческую преемственность с дореволюционным прошлым подчеркивало и наименование представительного органа – Государственная дума.  Все это делало востребованными профессиональные знания историка.  В качестве эксперта В.С. Дякин дал оценку проекту конституции РСФСР, который был обнародован в октябре 1991 года.  Он высказался за парламентско-президентскую республику,  где правительство несет ответственность перед  народными представителями.  Историк  проницательно заметил, что президентская республика «чревата  авторитарными тенденциями и конфликтами», и поддержал выборность обеих палат парламента.  Его замечания по внутренней организации работы народного представительства во многом повторяли Наказ  Государственной думы начала XX  века. [Дякин, 1999, 19-22].

Последнее публичное выступление В.С.  Дякина в особняке Лаваля, где размещался Российский государственный исторический архив, состоялось вскоре после событий октября 1993 года и было посвящено историческому опыту думской монархии.   На нем присутствовали представители политических партий, научная общественность.

В.С. признал, что Ельцин, как и Николай Второй, нарушил конституцию и произвел государственный переворот, но этот переворот был обусловлен высшими интересами: он предотвратил полный развал государства.  Примерно такими же аргументами пользовались и защитники действий Столыпина: осуществив изменение выборного законодательства, он-де сохранил законодательную Думу. По мнению Дякниа, столыпинский переворот действительно на некоторое время стабилизировал ситуацию,  и поэтому был, возможно, целесообразен, но краха монархии не предотвратил.  Это  утверждение противоречило тем безусловно отрицательным оценкам  столыпинского  режима, которые  историк давал прежде.  Поэтому он уточняет: Столыпин нарушил закон для сохранения консервативного режима, а Ельцин  для проведения радикальных реформ. Тут, конечно, содержится явная неточность: Столыпин,  как указывал исследователь, был сторонником умеренных реформ и противостоял традиционалистам. Спорным  является и утверждение о том, что президентская власть обеспечила радикальные экономические преобразования. Не будем забывать, однако, что в последнем случае историк не подводит итоги, а осторожно пытается оценить направление развития.  Но все же пафос выступления   в другом,  Дякин  надеялся, что новая Государственная дума сохранит свою независимость от президентской власти. Она будет жестко контролировать бюджет, пользоваться правом запроса, каждая фракция будет иметь доступ к парламентской трибуне, что было характерным для ее дореволюционной предшественницы [Дякин. Выступление…, 1999, 16-25].

Радикальные  же защитники Б.Н. Ельцина, считая главной ценностью именно экономические реформы, в сущности поддержали идею неограниченной диктатуры. По мнению публициста В. Найшуля, страна в силу исторических особенностей  нуждалась не в профсоюзах, и не в сильном парламенте, а в авторитарной диктатуре [Найшуль, 1996]. Для В.С. Дякина, который очень осторожно высказался в поддержку президента,  ключевыми представлялись демократические ценности, воплощением которых и должна была служить полновластная Государственная дума.

Важным условием успеха реформ  была гомогенная этническая среда.  Еще до Первой мировой войны переход  от абсолютизма к конституционализму сопровождался подъемом национальных движений.  Особенно острыми были национальные конфликты в Австро-Венгрии.  Из континентальных империй после Первой мировой войны удалось сохраниться  только Российской, переформатированной в СССР, где, как утверждалось, к началу 1970-х годов была сформирована новая историческая общность – советский народ. Но с началом перестройки в стране резко обострились межнациональные отношения. И это поставило на повестку дня изучение   России как империи. Конечно, В.С. прекрасно осознавал политэтничность государства и сложность проблем,  стоявших перед третьеиюньской монархией,  более того, одна  из его ранних работ как раз и посвящена политике по отношению к немецкому населению в годы  Первой мировой войны [Дякин, 1968, 225-228]. Но в  коллективной монографии  о кризисе самодержавия  этноконфессиональные проблемы  почти не затрагивались,  вероятно, из цензурных  соображений.

К исследованию национальной политики  историк возвращается в самый разгар перестройки, в конце 1980-х годов [Лукоянов, 1998, 11], когда страна пережила Сумгаит и Тбилисскую трагедию,  завязался сложный карабахский узел, а республики Прибалтики поставили вопрос о своем суверенитете. Задуманное  автором  грандиозное исследование должно было охватить период от начала XIX  в. до 1917 г.  К сожалению, смерть не позволила реализовать грандиозный замысел,  но   сохранился текст доклада, в котором автор подвел итоги, позволяющие судить об основной концепции.  Фактический материал  убедительно доказывает, что не  существовало некоей единой правительственной политики в национальном вопросе.   Отчасти это связано с разным уровнем культурного, экономического и политического развития  окраин, отчасти со сложным этническим составом отдельных территорий, что приводило к межэтническим конфликтам, которые перерождались в настоящую гражданскую войну  (как в Закавказье,  охваченном в 1905 году кровавыми столкновениями между армянами и азербайджанцами).  В  ряде случаев национальная политика  формировалась под воздействием  внешнеполитического фактора, как это было,  к примеру,   в мусульманском вопросе. Даже подход к одной и той же проблеме был разновекторным, при этом реализация любого из векторов, в конечном счете,  подрывала имперскую идею.  Это автор иллюстрирует,  анализируя политику по отношению к мусульманам. Преподавание в мусульманских школах арабского языка создавало базу для развития панисламистских идей, увеличивало влияние Османской империи, перевод преподавания на татарский язык выдвигал татар  на роль  лидеров в деле культурного и национального возрождения тюркских народов,  а  интенсивная русификация  способствовала  формированию отрицательного образа России  в  глазах всего мусульманского мира, увеличивала популярность исламизации и «татаризации».

 Важный вывод историка заключался и  в том, что «русская идея» вовсе не  ставила целью  защиту русского этноса, русской культуры.  Напротив, она была лишь инструментом политики, направленной на сохранение самодержавия  и целостности  империи.

Крайне осторожный в поисках «альтернатив» и «развилок» исторического процесса, В.С. Дякин  считал, что роковую роль в отечественной истории сыграло присоединение Казанского ханства и затем продвижение Московского царства на восток. Сохранись государство в границах своего этнического  ядра, оно было бы свободным от национальных проблем,  а население перешло бы к интенсивным методам ведения хозяйства. «В этом случае и экономическое и, следовательно, социальное и политическое развитие русского государства шло бы более быстрыми темпами, а вероятность избежать  революции масштаба  1917 года была бы большей».  Поэтому падение  Казани В.С. Дякин считал трагедией не только татарского, но и русского народа [Дякин. Национальный вопрос, 2002, 54].

          Подводя итоги, можно сказать, что в середине 1980-х годов В.С.  Дякин вносит довольно важные коррективы в свою  первоначальную концепцию.  Эти изменения связаны  с ситуацией в стране. Во-первых, марксизм теряет свою идеологическую монополию, теперь вовсе не было обязательно объяснять политические процессы исключительно классовой борьбой или подчеркивать ведущую роль пролетариата. Во-вторых, надежды на положительный эффект  демократизации и рыночных реформ, порожденные сначала перестройкой, а затем курсом Ельцина-Гайдара,  не оправдались. Эта «дурная бесконечность» (Реформы Александра Первого — Великие реформы — реформы периода «думской монархии» — реформы М.С. Горбачёва —реформы Ельцина - Гайдара)  нуждалась в объяснении.

По мнению В.С. Дякина,  толчок реформам дает не революционное движение и не либеральная оппозиция.   Подготовку реформ инициирует сама власть, ощущающая, что «по-старому править совершенно невозможно».  Подготовка реформ  открывает возможность  для представления ранее запретных проблем общественному мнению,  а это,  в свою очередь, развязывает массовое рабочее и крестьянское движение. В условиях начавшейся революции задуманные реформы оказываются  слишком «куцыми» и не приводят к успокоению, а только открывают новые возможности для революционного движения. Если  в советской историографии реформы были лишь «побочным продуктом» классовой борьбы, то Дякин, напротив, считает  массовое движение «побочным продуктом» правительственного реформизма [Реформы или революция…, 1992, 270-271].

В этом подходе без труда  читается классическое ленинское определение революционной ситуации.  Дело, однако, заключается в том, что в советской исторической науке это определение усилиями «школы»  М.В. Нечкиной было предельно вульгаризировано. Стержнем революционной ситуации всегда изображались  именно массовое народное движение и деятельность революционного подполья.

Дякин критически оценивает модную  теорию исторических альтернатив.  По его мнению, есть процессы долговременного развития, порожденные ими альтернативы могут оказать решающее влияние на ход исторического развития.  Влияние среднесрочных процессов гораздо менее значительно, шансы на реализацию альтернативы именно как коренного переворота ничтожны.  Краткосрочные процессы влияют на текущую конъюнктуру, но принципиально ничего изменить не могут. К первым процессам В.С. относил движение Московского царства на восток и реформу 1861 года, второй вариант – это возможное образование кадетского министерства в 1906 г.  и, по-видимому, программа столыпинского реформирования. Третий вариант — возможный успех Л.Г.  Корнилова, который вряд ли остановил  бы восходящее движение революции [Анатомия  революции, 51-53].

Если  в своих фундаментальных работах провал реформ  автор  прежде  объяснял воздействием поместного дворянства, небольшим историческим сроком «покоя», наконец крайним консерватизмом последнего самодержца, то теперь анализ включает массу новых факторов, прежде всего,  это узость социальной базы реформаторов, и полиэтничность Российской империи. Исчерпанность имперской формы существования государства была, по мнению исследователя, одной из главных предпосылок краха монархии в России [Дякин, 1998, 6].  В.С. Дякин привлек внимание к еще одной важной, но к тому времени почти неисследованной проблеме:  кризису религиозного сознания у русской интеллигенции и утрате религиозной этики  у народных масс.  Исследователь  заявил о необходимости  изучить «достаточно сложные  взаимосвязи религиозного и  революционного сознания, которые оказали влияние на ход истории» [Анатомия революции,  1994, 52].

Общий вывод автора достаточно пессимистичен:  революция 1917 года была неотвратима, а крах потерпела не только правительственная политика, но и ее либеральная альтернатива.

Историк увидел те проблемы, которые чуть позже стали предметом исследования как отечественных, так и зарубежных ученых.  К большому сожалению, безвременная кончина В.С. Дякина  помешала воплотить эти идеи в ряд фундаментальных исследований.

 

 

  1. Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994.
  2. Дякин B.C. Первая мировая война и мероприятия по ликвидации так называемого немецкого засилья // Первая мировая война. 1914 1918. - М., 1968. С. 225-228.
  3. Дякин В.С. Борьба  Коммунистической партии Германии за создание  единого рабочего  фронта (сент. 1925- дек. 1926): автореферат  дисс… к.и.н.  М., 1956.
  4. Дякин В.С. Выступление на вечере «Государственная дума вчера и сегодня…1906-1917-1993» 10 ноября 1993 г.//Проблемы социально-экономической  и политической истории России XIX-  XX  веков: сборник статей  памяти Валентина Семеновича Дякина и Юрия Борисовича Соловьева.  СПб., 1999. С. 16-25.
  5. Дякин В.С. И парламентская республика, и сильный президент//На пути к революционным потрясениям. СПб.; Кишинев, 1999. С. 19-22
  6. Дякин В.С. Когда мы проскочили поворот? // Дякин В.С. был ли шанс у Столыпина: сборник статей. СПб., 2002. С. 263
  7. Дякин В.С. Коммунистическая партия Германии и проблема единого фронта в годы относительной стабилизации капитализма, 1924-1928 гг—М.; Л., 1961.
  8. Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма XIX – нач. XX вв. (К постановке проблемы)// Дякин В.С. был ли шанс у Столыпина: сборник статей. СПб., 2002. С. 54..
  9. Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма XIX – нач. XX вв.  СПб., 1998.
  10. Дякин В.С. [Рецензия]//Новая и новейшая история. № 2—Рец. на кн.: Liebe W. Die Deutsche Nationale Volkspartei, 1918-1924. Dṻsseldorf, 1956
  11. Дякин В.С. Столыпин и дворянство (провал местной реформы)//Дякин В.С. был ли шанс у Столыпина: сборник статей. СПб., 2002.
  12. Дякин В.С. Структура имущих верхов России  в конце XIX-  начале XX вв.:  К постановке вопроса// Английская  набережная, 4. СПб., 1997. С. 127-148.
  13. Ельцин Б.Н. Как президент я больше других заинтересован в социальной стабильности// Известия. 1993.  16 ноября.
  14. Кризис самодержавия в России, 1895-1917. Л., 1984.
  15. Лукоянов И.В. [Предисловие]//Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX – нач. XX вв)  СПб,, 1998. С. 11.
  16. Лукоянов И.В. В.С. Дякин как историк// На пути к революционным потрясениям. Из истории России второй половины XIX – начала XX века. Материалы конференции памяти В.С. Дякина.—СПб.; Кишинев, 2001.
  17. Лукоянов И.В., Цамутали А. Н. Валентин Семенович Дякин. Биографический  очерк// Дякин В.С. Был ли шанс у Столыпина?– СПб., 2002. С. 6-10.
  18. Лукоянов И.В., Цамутали А.Н. Памяти Валентина Семеновича Дякина//Английская набережная, 4. СПб., 1997.
  19. Мигранян А., Клямкин И. Нужна «железная рука»? //Литературная  газета. 1989. 16 авг.
  20. На пути к революционным потрясениям. Из истории России второй половины XIX – начала XX века. Материалы конференции памяти В.С. Дякина.—СПб.; Кишинев, 2001
  21. Найшуль В. О нормах современной российской государственности//Сегодня. 1996, 23 мая.
  22. Реформы или революция? Россия в 1861-1917 гг. : материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992
  23. Цамутали А.Н. Валентин Семенович Дякин и его труды//  Проблемы  социально-экономической и политической истории России XIX- XX  веков. – СПб, 1999.

 

 

         

173

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь