Цамутали А.Н. «В памяти моей он остался как надежный товарищ, глубокий исследователь и человек многогранных интересов»

 

В.В.  Алексей Николаевич,  когда Вы познакомились с В.С. Дякиным?

А.Н. Это было в сентябре 1948   года,  когда я поступил на первый курс, а он учился на втором. Запомнился мне как живой общительный студент.  В это время он был,  несмотря на молодость, заметной фигурой в жизни факультета, поскольку являлся  деятельным участником студенческого научного общества, старостой кружка  истории Нового времени.  Куратором  кружка была Ида Григорьевна Гуткина, очень внимательная к студентам преподавательница,  считавшая себя любимой ученицей Е.В. Тарле.   Со мной на  курсе учились и школьные друзья  В.С. Дякина – В.Л. Шейнис  и Радий Исаакович  Цимеринов . Они были очень разными людьми.  Шейниса я запомнил  активным  комсомольским деятелем, у него уже была от райкома комсомола рекомендация для вступления в партию. Он  писал в  стенгазете статьи об Антонио Грамши, об итальянской  социалистической партии  и рабочем движении в Италии. На кружке он  сделал очень интересный доклад о социалистической партии Италии, которая в его глазах была  приводным ремнем  от  коммунистов к трудящимся массам.   Мои научные интересы  к  тому времени  не определились окончательно, и на  кружке я сделал доклад об Армии Крайовой  по материалам, опубликованным в советских газетах по делу Окулицкого и других.  Выступать мне было трудно, поскольку я был среди участников  заседания  самым молодым, а среди студентов  встречались   люди с большим  жизненным опытом, участники войны. 
 Во время прений  в деликатной  форме замечания по докладу высказал  Ура  Абрамович Шустер.   Валентин Семенович тогда меня опекал, а сам он занимался новейшей историей Германии.   Приближался юбилей И.В, Сталина, и на одной из конференций Валентин Семенович сделал доклад «Сталин о фашизме».  Сталин, в отличие от других политических деятелей не был многословен, составить доклад, опираясь только   на тексты вождя было бы очень трудно, но Валентин Семенович привлек очень широкий исторический  материал по истории Коминтерна, его исполкома.  А кроме того, его доклад был очень артистичен, помню, как он рассказывал о немецком обывателе, который пил пиво ,потом выбегал на улицу и кричал «Hoch!», не понимая, по какому поводу он кричит.  И вот у нас  с ним установились  дружеские отношения.

Тогда на истфаке было множество стенгазет.  Была газета факультета, а кроме того, выпускались газеты курсовые, а некоторые фанатики предлагали вывешивать еще  и групповые стенгазеты.  А помимо их, были еще такие листки – молнии.  И вот я и мой однокурсник Юрий Сергеевич Колышев  как-то выпустили такую молнию. Он был меня старше, очень хорошо рисовал.  Жизнь у него была нелегкая. Его отец , военный инженер, погиб, а мать, военный врач, была тяжело ранена и  доживала свой век в госпитале для инвалидов.  Он же  снимал какие-то углы или кочевал по общежитиям.  Несмотря ни на что, он сохранял оптимизм и жизнерадостность,  хотя  вечно был голоден, и чтобы заглушить чувство голода, он выжимал штангу.  Его и меня Валентин Семёнович  привлекал  к  изданию стенгазеты.  И вот был такой эпизод. Историю древнего Востока читал нам известный специалист академик  В.В. Струве, но иногда его заменял коллега, Исидор  Саввич  Кацнельсон,  работавший в  Москве. Он приезжал в Ленинград, читал лекции, тоже очень хорошо.  Он же принимал экзамены. Держался  Кацнельсон  очень доброжелательно.  И однажды   получилось так, что группа  заочников,  во главе с очень энергичной  студенткой,  договорилась, чтобы Исидор Саввич принял экзамены в Астории, где он обычно останавливался, приезжая в Ленинград.  Этот эпизод стал каким-то образом  известен,  В.С. настропалил нас, и мы в «Молнии» изобразили банкетный зал  гостиницы, где студенты сдают  экзамен.  Вы не можете представить, какой скандал устроила  нам и Валентину Семеновичу  эта энергичная студентка! Говорю я об этом исключительно как о факте, характеризующем общественную активность В.С.

У меня, студента-первокурсника,  сложилось впечатление о Дякине как о человеке очень одаренном.   Он, по-моему, уже тогда хорошо знал немецкий. И, как я считаю, влияние его формального руководителя В.Г.   Брюнина и опекавшей  Валентина Семёновича   Иды Григорьевны было минимальным, поскольку сам он очень многое знал.  Не помню, чему была посвящена его дипломная работа. Но интерес к Германии занимал важное место в  его научном творчестве.  В самой  Германии выше всего ценят не думские исследования Дякина, а  его работу «Германские   капиталы в России».

Но его способности были оценены и с несколько неожиданной стороны.  И я  помню такую деталь. Мы учились на втором или третьем курсе, а он был курсом старше.  И вдруг на факультет  приехал вербовщик из самого строгого ведомства.

В.В.  Госбезопасности?

А.Н. Да.  И стал он вербовать студентов для службы.  В.С. вызвали, но он отказался.  Он  был на курсе одним из самых ярких студентов. Но он даже  и мечтать не мог об  аспирантуре.  Тем не менее  ему повезло.  После окончания вуза он остался в Ленинграде, преподавал в  педагогическом училище  на Выборгской стороне и был  этому предельно рад.  Распределение было очень жестким.  Вот, к примеру, моя однокурсница Лида Шуренкова   уехала  в глушь -- на станцию Матай  Турксиба.  Дело в том, что Министерство высшего образования не имело своих ставок, а Министерство  образование заботилось прежде всего о своих выпускниках и отдавало  университету то, что оставалось после распределения выпускников педвузов. Поэтому в Ленинграде в школы устроиться было довольно трудно.

Примерно год В.С. проработал в  педагогическом училище   а затем поступил в аспирантуру Института истории в Москве.  Туда же поступил и мой однокурсник Аполлон   Борисович Давидсон .  Я могу путаться в деталях, но какое-то время они вместе учились в Москве в аспирантуре  и снимали комнату на Большой Никитской. Мои  же родственники жили в районе  Арбата, в Большом  Афанасьевском переулке. И, бывая в Москве, я останавливался у своих родных и часто заходил в гости к своим университетским друзьям.  Давидсона я заставал редко, а вот с Валентином Семёновичем  мы встречались чаще.  Тогда же я познакомился и с будущей женой  Дякина,   Валентиной Георгиевной.  При этом они всегда старались меня угостить. Чаще всего на обед у них была банка  красного перца.

В.В. Красного перца?

А.Н. Да, были такие болгарские консервы.  Я чаще всего отказывался, понимая, что это, вероятно, все, что у них было.   Меблировка   -- почти спартанская. В комнате  из мебели стояли  только диван и стол.  Давидсон и Дякин поочередно спали кто на диване, кто на столе.

Валентин  Семёнович и Аполлон Борисович   долго  и безуспешно хлопотали о получении московской прописки.  Так что как аспиранты они учились, имея временную прописку. И, вероятно, именно отсутствие постоянной прописки не позволило им закрепиться в Москве.

 

 Научным  руководителем у Дякина   был доцент   Н.И. Саморуков . Но никакого влияния на Валентина  Семёновича  он  не оказал.  Учился он своим умом.  Среди его окружения были очень интересные люди, в частности,  в  аспирантуре  вместе с ним был  сын прежнего председателя Совета министров Казахстана, который возмущался  национальной политикой Хрущева.  Можно сказать, что  Валентин  Семёнович  был включен в атмосферу более современной жизни, которая отсутствовала в Ленинграде.

В.В. Не тогда ли зародился у Валентина Семёновича  интерес к национальной проблеме, которая заняла заметную часть его исследовательской деятельности?

А.Н. Трудно сказать. Не знаю. Но почва для этого была.  К национальному вопросу интерес у  Дякина   появился уже в ЛОИИ.   Как-то в частном разговоре  он  сказал, что проблема  существует и непременно даст о себе знать. 

Затем наступает время, когда у В.С. сдают нервы, и он принимает решение ехать доцентом в Кустанай.

В.В. Так он уже защитился тогда?

А.Н. Не знаю, защитился ли он, но   подал документы и был избран по конкурсу.  

И вот в Москве в коридорах Института истории   он случайно встречается с А.А. Фурсенко и рассказывает ему о своих проблемах. И Фурсенко говорит: «Валя, очень тебя прошу, откажись от этого предложения.  В Ленинграде сейчас восстанавливается ЛОИИ, я могу тебе помочь».

В.В. А они были знакомы?

А.Н. Да, они были хорошо знакомы. Вы знаете, когда мы учились, то была такая поляризация.  Всеволод Михайлович  Иванов, комсорг нашего курса,  а Виктор Леонидович Шейнис был его заместителем по политчасти.  Потом  Иванов стал парторгом курса, а на посту комсомольского лидера его сменил  Р. Цомук. Они были такие залихватские комсомольско-партийные активисты.  Наука им была неинтересна.

Вторая категория – спортсмены.   В те годы очень  популярно было  самбо. Заниматься спортом должны были все, вне зависимости от своего физического состояния.  Хорошо была поставлена легкая атлетика, лыжи, гребля.

Еще одна группа  - участники самодеятельности. Тогда  уже  в университете сформировался  знаменитый  хор Сандлера.  Был великолепный драматический коллектив, откуда вышел Игорь Горбачев.  Но была еще и  такая норка, как студенческое научное общество. И вот в этой норке спрятались и А.А. Фурсенко, и Б.В. Ананьич,  и ваш покорный слуга, и В.С. Дякин.  Были и те, кто принимал участие в разных видах деятельности.  Например, Шейнис, он по разным норам бегал. Одно время он был первым человеком в комсомольско-партийной когорте. Но не чуждался и работы в СНО  и  с присущим ему мастерством делал яркие доклады.

Великолепные кураторы были в кружке истории СССР. Вот в кружке истории СССР  (я-то сначала был в кружке новой истории, но и туда ходил.) Это - Б.А. Романов и Олег Александрович Ваганов.  Оба были сотрудниками ЛОИИ.    Я вот недавно был на конференции памяти В.В. Мавродина и говорил, что Мавродин заслуживает  уважения, поскольку, будучи деканом истфака, широко привлекал к преподаванию  сотрудников Института истории.  Я вовсе не хочу принизить коренных профессоров, таких, как  С.Б. Окунь,  С.И. Ковалев,  и другие.  Но Древний мир преподавал нам В.В. Струве, основным местом работы которого  было ЛОИИ. Для студентов первого курса семинары  вели С.Н. Валк и Б.А. Романов. Это было  своеобразным введением в курс, которое  по-старому называли просеминариями.  Я был в группе, где занятия вел В.И. Петрикеев. Совсем молодые  Д.П.  Каллистов и В.И.  Рутенбург – тоже сотрудники ЛОИИ  - читали лекции.  Общий курс по истории Греции читала  К.М. Колобова.

В.В.  Но вернемся к этой памятной встрече Дякина и Фурсенко.

А.Н. Да.  Вот Фурсенко и говорит: «Возвращайся в Ленинград.  Здесь и  твоя мама живет».

Вот В.С. и решил вернуться на родину.

В.В. А он уже защитился?

А.Н. Не знаю, но, кажется, защита проходила в Москве.  Он рассказывал, как на защиту пришел Нарочницкий, член диссертационного совета, взял его диссертацию, долго ее листал.  А Нарочницкий был тогда  реактором журнала «Новая и новейшая история», членом-корреспондентом Академии наук, словом, очень влиятельная персона.

После возвращения в Ленинград, он сразу попал в ЛОИИ. Но  ему нужно было поменять специализацию, начать заниматься историей России.  Он согласился, но интерес к германской истории  сохранил.  А здесь он обращается к периоду рубежа веков.  Вы учтите ситуацию. Приоритетным признавались исследования советского периода, одно время даже только великое десятилетие.  И тут надо отметить заслугу А.Л. Сидорова, человека очень сложного, человека, который принимал активное участие в  различных проработочных кампаниях.  В частности, будучи проректором  Московского университета, он активно боролся с космополитизмом и «буржуазным объективизмом»,  в жернова проработки попали  не только  И.И. Минц  и Е.Н. Городецкий, но и такой  абсолютно аполитичный и добропорядочный  человек, как Н.Л. Рубинштейн. 

Но в это время Сидоров указывает, что великое десятилетие, конечно, важно, но и Октябрьской революцией тоже надо заниматься. А если так, то нужно изучать и экономические и социально-политические предпосылки революции.  И тем самым он спасал  как исследовательскую проблему  конец XIX – начало XX века и создал большую группу из сотрудников и своих учеников и сотрудников и аспирантов ЛОИИ. Туда входили молодые К.Н. Тарновский, В.И.  Бовыкин, К.Ф. Шацилло,  Станислав Залесский, А.М. Соловьева, и, конечно, П.В.  Волобуев.   В этой же группе были  были  Р.Ш. Ганелин, Б.В. Ананьич,  сюда же попадает и В.С. Дякин.  Все они с утра до вечера занимаются в ЦГИА, куда  с 1958 года вместе с Валентиной Григорьевной  Чернухой хожу и я.  К этому времени мы из Музея революции перешли в ленинградскую группу Института славяноведения и состоим в одном профсоюзном коллективе с ЛОИИ. Валентин Семенович в это время как раз начал работать по проблеме думских партий, думской монархии.  В архиве он работает с утра до закрытия, а дома у него на столе лежат стенограммы Думы.  И работает он с утра до вечера, не знаю, когда он отдыхал, и отдыхал ли вообще. И это  при явно плохом здоровье. В это же время меняется руководство ЛОИИ.  На место  М.П. Вяткина приходит Н.Е. Носов, а ученым секретарем становится Б.В. Ананьич.   Это назначение состоялось 22 апреля 1962 года, а 23 апреля того же года меня взяли на работу в ЛОИИ.  Секретарем парторганизации был А.А. Фурсенко. Вот они и  играют такую заметную роль в общественной жизни.

При Фурсенко  вступили в партию Ганелин, Ананьич, Дякин, взятая на работу научно-техническим сотрудником Валерия Антониновна Нардова.  И Дякину сразу же планируют монографию.  Вот эту, думскую-то.

В.В.  Наверное, Вы имеете в виду  книгу «Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны»?

А.Н. Да.  Монографию запланировали и Ю.Б. Соловьеву, когда он поступил в Институт. Он, как и Дякин, международник по своей первой специальности.    И, поступая в университет, Соловьев  совершенно свободно знал немецкий.  А на последнем курсе, я спросил, каким языком он владеет лучше всего. Он сказал: английский. При этом еще он очень хорошо знал французский.  Он был потрясающих лингвистических способностей.

Валентин Семенович, думаю, хорошо знал немецкий язык  но не так хорошо, как Юрий Борисович. И мне кажется. Что у Валентина Семеновича было немножко ревнивое чувство к Юрию Борисовичу.

В.В. Да, на заседаниях сектора они часто пикировались.

А.Н. Да,  они почти  параллельно пишут монографии, взывающие интерес, почти  одновременно становятся докторами исторических наук, старшими научными сотрудниками, и в какой-то мере их жизнь уже связана  с исследованиями истории России. Но их первая специальность – история  международных отношений – придает их исследованиям глубину и блеск, потому что они  историки с широким кругозором.  Международниками были и Ганелин, и Ананьич.  Именно это позволяет им посмотреть на проблемы истории России очень широко.  К этой же группе относится и В.А. Нардова,   американистка по своей первой специальности.

В.В.  Может быть, Вы помните, как проходила защита докторской диссертации Валентина Семёновича?  Я попытался найти ее автореферат, но ни в РГБ, ни в РНБ  не нашел никаких следов.  

А.Н.  А Вы  и не могли ее найти.  В то время еще можно было защищать докторскую  по изданной монографии, что и сделал Дякин.   Вскоре, однако,  вновь стали требовать  диссертационный текст.  

В.В. Как же прошла защита докторской диссертации Валентина Семёновича?

А.Н. Я не помню подробностей, но, по-моему, блестяще.  В моих глазах  книга была работой высокого уровня.

В.В. Да, она носила новаторский характер. В то время сама проблема  внутриполитического соперничества  Думы и правительства  была очень плохо исследована. Валентин Семенович  одним из первых выделил  в качестве участника борьбы за власть либеральную оппозицию.  Он  разбил гипотезу о «заговоре самодержавия»,  которое, якобы, хотело заключить сепаратный мир, предотвратив, таким образом, назревавшую революцию. Так как В.С. использовал  широкий круг источников, многие из них были не опубликованы, то его выводы  базировались на прочном фундаменте.

А.Н.  Да, систематическая работа в архиве – характерная черта историков этого поколения.  Вспоминается такая история. Вместе с нами в архиве работал и У.А. Шустер. И вот однажды  я опоздал к открытию хранилища. Пришел не в 9, а в 9-15. И тут же ко мне припал  Шустер.  «Голубчик, что с вами, не больны ли Вы, ведь  архив открывается в  9, а Вы  опоздали.  Быть может,  Вам нужна  помощь?».  Я  с тех пор приходил в 8-45 , а уходил в  четверть седьмого.  При этом Шустер   всегда говорил: «Голубчик, а я еще посижу». Своим примером он  показывал, что нельзя терять ни минуты.

Затем возникает проблема коллективных работ.  Валентин Семенович много делает как редактор  двухтомника  «История рабочих Ленинграда» и  затем книги «Кризис самодержавия в России».

В.В.  А как родилась идея создать коллективный труд по истории рабочих Ленинграда?  Книга эта, если не ошибаюсь, получила государственную премию?

А.Н.  У этого издания сложная история и большое число авторов, так как книга охватывает как досоветский, так и советский периоды.  Первое время руководителем авторского коллектива считался  С.Н.  Валк.  Затем  его сменил Валентин Семенович.  Затем в какой-то момент в работу включилась Зинаида Сергеевна Миронченкова, заведующая отделом науки Ленинградского обкома, кандидат исторических наук. Думаю, вы знаете, что Институт сначала был отделением, потом филиалом московского Института, и многое зависело от позиций директора.  И если А.Л. Сидоров и П.В. Волобуев старались помогать нашему коллективу, то  их преемники  В.М. Хвостов и А.Л. Нарочницкий вели удушающую политику.  При этом Хвостов очень долго не утверждал Носова в качестве заведующего ЛОИИ, считая, что он,  кандидат, не годится, хотя по анкетным данным Носов был безупречен: фронтовик,  получивший партбилет  в окопах.  Как-то  Хвостов приехал в Ленинград, не зная, что произошла смена кадров:  вместо Александрова заведовать отделом науки стала Миронченкова. А Хвостов собирал все сплетни, которые только мог, у него полно было информаторов.  И вот  он получил информацию, что Носов держится поддержкой райкома, в частности, какой-то безграмотной инструкторши, которая  раньше была уборщицей в университете, а теперь она – главный консультант по кадрам в ЛОИИ.  Она, дескать, и поддерживает Носова.

Хвостов встретился с Миронченковой, которую и посчитал той самой безграмотной инструкторшей  и устроил ей проработку, заявив, что низовые партийные работники  не имеют того кругозора, которым обладают люди,  находящиеся в контакте с такими товарищами, как секретарь ЦК КПСС академик  Б.Н. Пономарев.  Тут Зинаида Сергеевна закипает как самовар.   В конце беседы академик,  вероятно, поняв, какой пост занимает Миронченкова и каким влиянием она пользуется,  желая закончить спор миром,  говорит: «Сейчас за мною  приедет машина, не подвезти ли Вас?»  На что получает ответ:  «Спасибо, но, думаю,  моя машина приедет раньше».  И вот Зинаида Сергеевна вводится в число членов коллектива  книги.  Кроме того, в число авторов, особенно по советскому периоду, были включены и те, кто не был сотрудником института.  В их числе В.А. Ежов,  И.П. Лейберов,  А.З. Ваксер. А из сотрудников ЛОИИ том пишут В.И. Старцев,  А.Р. Дзенискевич, Л.И. Деревнина,  В.М. Панеях (у него первая половина XVIII  в.), а вторую половину XVIII  в. пишет Л.Н. Семенова.  А из нашего сектора участвуют  И.А. Бакланова и Э.Э. Крузе.

В Москве же в это время в Институте истории происходит борьба группы  Волобуева против Хвостова.  Секретарем партбюро «прогрессисты» выдвигают Тарновского, и креатура Хвостова - Е.С. Голубцова  - большинства не получает.  Голубцову и Хвостова поддерживает новый глава отдела науки ЦК  С.П. Трапезников. Трапезников, явный консерватор, испортивший отношения  со всеми, кто считается реформатором. В Москве начались гонения на группу Волобуева. Но вот с  Миронченковой  у Трапезникова очень неплохие личные отношения, а та, в свою очередь, опекает ЛОИИ и Носова.  Все это создает благоприятные условия для коллектива, который под руководством В.С. Дякина работает над «Историей рабочих Ленинграда».  И эта работа, действительно, была удостоена государственной премии,  премию получила и значительная часть авторов, в том числе и Валентин Семенович. Но, к сожалению, премию почему-то дали не всем, что вызвало известное напряжение в коллективе.

Вскоре  формируется  группа единомышленников по созданию «Кризиса самодержавия в России». И тут начинаются дебаты: когда же возник кризис – с Февральской революции, с 1905 года  или, может быть,  с декабристов.  Я и предложил: давайте начнем со Смутного времени.  Дякин воспринял это как шутку, был очень недоволен, но ведь потом, новое издание – «Власть и реформы» -  начали  с XVI  века.

 С 1970 по 1973 года Дякин возглавляет наш отдел  периода капитализма.  Могу сказать, что Валентин  Семёнович   был  очень эрудированным человеком.  Он следил за новинками литературы и очень удивился, что я не знал поэта  Николая Тряпкина.  А Валентин Семенович объяснил мне, что он не просто поэт, а достойный поэт. Удивительно, но  и сам он писал стихи.

В отделе и после ухода с поста руководителя он сохранил авторитет и уважение. Вокруг него сложился круг учеников. Как мне кажется, он ориентировал их на труды предшественников, которые надо откорректировать, посмотрев на проблему по-иному.  Вот его ученик И.В. Лукоянов должен был идти по пути корректировки Б.А. Романова,  А.В. Островский – Ю.Б. Соловьева, а Л.А. Булгакова  должна была ревизовать наследие В.Р.  Лейкиной- Свирской.

В.В.  А его ученик Матвей?

А.Н.  Островский.

В.В.  Да, кажется,  Островский.

А.Н. Да, за него Валентин Семёнович  очень сильно переживал. Матвей был, кажется, в заочной аспирантуре.   На меня он производил впечатление человека очень способно и симпатичного. Дякин  много бился за то, чтобы Матвея взяли в ЛОИИ, но безуспешно.  К сожалению, я не знаю, как в дальнейшем сложилась его судьба.

В.В.  А как относился Валентин Семёнович к  А.Я. Авреху,  они ведь  работали примерно на одной исторической площадке?

А.Н. Да,  историки не очень любили, когда кто-то вторгался в сферу исследования, которую они считали своей монополией.  Когда В.А. Нардова, определяя  тематику  своей будущей работы, сказала, что она хотела бы заниматься правыми партиями, то резко  против выступил Ю.Б.  Соловьев, считавший тему своей. Поэтому Нардова, по совету Валка, стала заниматься проблемами городского самоуправления, где впоследствии и преуспела.    Помню  напряженный разговор между Соловьевым и Дякиным относительно разграничения «Сфер влияния». Но и сам Валентин Семенович начал заниматься столыпинщиной, темой, которую Аврех считал  своей вотчиной. И вот они в дым перессорились.  А я был в хороших отношениях и с Аврехом, и с Дякиным. Я пытался их примирить, и Аврех был готов  заключить мир, но Дякин взял курс на борьбу до конца.

В.В. Все же,  насколько я помню,  когда в начале 1970-х началась травля Авреха, то  В.С. предпочел в ней  не участвовать.

А.Н. Да, Вы правы, но Дякина задела резкая манера замечания А.Я.  в его адрес.

В.В.  Я помню полемические пассажи Авреха в его монографии «Царизм и IV Дума».  Они, действительно, были грубыми и чрезмерно политизированными.

Скажите, а каким человеком был В.С. в повседневной жизни?

А.Н.  Он любил дачное хозяйство, дома  выращивал рыбок.  У него была дружная семья. Мама Валентины Георгиевны очень хорошо относилась к  Валентину  Семеновичу и опекала его в бытовом отношении.

В.В.  А за рубежом он бывал?

А.Н.  Кажется, нет. Но это было связано не с какими-то ограничениями, а  с его слабым здоровьем н вел размеренный образ жизни, поэтому  дальние поездки дались бы ему с трудом.  После защиты докторской он пережил инфаркт. Как-то я пришел в гости к Валентину Семёновичу, и мне встретилась его соседка. Узнав, что я тоже ученый-историк, она спросила, защитил ли я докторскую.  Я ответил, что нет, и тут она  произнесла: «Ну, и слава Богу.  Вот Валентин  Семенович как только написал, так сразу и угодил в больницу с инфарктом».

Прошло уже 25 лет, но я до сих пор с болью вспоминаю о его безвременном уходе. В памяти моей он остался как надежный товарищ, глубокий исследователь и человек многогранных интересов.

В.В.  Большое спасибо за беседу.

Алексей Николаевич Цамутали - доктор исторических наук, заслуженный деятель науки РФ.

 

Беседовал В.В. Ведерников

 

 

209

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь