Андреас Хильгер: «Участь советских военнопленных и подневольных работников недостаточно представлена в немецкой коллективной памяти»

https://www.dhi-moskau.org/fileadmin/user_upload/DHI_Moskau/image/Mitarbeiter/Hilger_1.jpg

Приват-доцент доктор Андреас Хильгер, заместитель директора Германского исторического института в Москве.

Автор монографий:

Der Feind im eigenen Land. Abwehrideologien und Einflussnahmen im geteilten Deutschland, Berlin (in Vorbereitung)

Internationale Geschichte von 1945 bis heute, Stuttgart (in Vorbereitung)

Sowjetisch-indische Beziehungen 1941 – 1966. Imperiale Agenda und nationale Identität in der Ära von Dekolonisierung und Kaltem Krieg, Köln 2018

„Das ist kein Gerücht, sondern echt.“ Der BND und der „Prager Frühling“ 1968, Marburg 2014 (gemeinsam mit Armin Müller)

 Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion, 1941-1956. Kriegsgefangenenpolitik, Lageralltag und Erinnerung, Essen 2000

Беседовал С.Е. Эрлих

Вы специализируетесь на исследованиях о судьбе немецких военнопленных в советских лагерях. Существует ли у немцев память об этом и какие формы она принимает? Много ли опубликовано мемуаров бывших пленных? Насколько широко методы устной истории прилагаются к этой теме? Какой образ России создается бывшими пленными?

Да, история немецких военнопленных в Советском Союзе является одной из тем моих исследований наряду с изучением истории советских военнопленных в Германии, других вопросов германо-советских отношений и проблем международной истории.

Сегодня непосредственная актуальность темы немецких военнопленных в СССР  и конкретные воспоминания об этом увядают вместе с так называемым военным поколением. Тем не менее, образы и «культурные коды» плена сохраняют важное общественное значение. Они сосредоточены на личном опыте немцев, на немецких страданиях и способах выживания. Документальные и художественные фильмы, а также фотографии возвращения так называемых «последних пленников» в 1955, которое было приурочено к визиту Конрада Аденауэра в  Москву, передают в насыщенной эмоциями форме общие идеи лишений и страданий за колючей проволокой, чрезвычайно долгого плена, ожидания и тревог родственников и друзей по поводу судьбы пленников, гибели многих из них в советских лагерях. Внутри этого общего нарратива важную роль играют попытки советской администрации превратить немецких военнопленных в активных «антифашистов».

В рамках этих «мест памяти» не задаются вопросами предпосылок и причин плена, более дифференцированные описания встречаются редко.

Вместе с тем, наряду с поверхностной интерпретацией условий жизни и труда немецких военнопленных и рассуждениями о советской ответственности, заметно также стремление различать представителей советской власти и гражданское население. Время от времени речь даже заходит об истории сталинских репрессий, которым немецкие военнопленные подвергались наряду с советскими гражданами.

В западной части Германии коллективная память была в значительной мере сформирована благодаря мемуарам военнопленных, публиковавшихся со второй половины 1940-х, в 1950-е и 1960-е годы, а также под влиянием более или менее официальных мемориальных мероприятий, активно проводившихся до конца 1950-х.  Кроме того, Научная комиссия по изучению истории немецких военнопленных времен Второй мировой войны подготовила многотомное издание, посвященное этой проблеме. Поскольку советские власти отказывались предоставлять архивные материалы, комиссия опиралась на письменные или устные сообщения бывших военнопленных о советских лагерях.  

В 1960-е и, особенно, в 1970-е тема утратила актуальность в западногерманском публичном пространстве.

Ее оживление произошло в конце 1980-х в ситуации международного сближения и в связи со стремлением военного поколения подвести жизненные итоги. Кроме того рост интереса к истории повседневности (Alltagsgeschichte) привел к новым исследовательским вопросам и проектам по поводу опыта и памяти военнопленных, включая подходы устной истории. Работы Альбрехта Леманна, опубликованные в 1980-х, представляют наиболее выдающиеся примеры исследований такого рода  

Насколько я могу судить, число мемуаров о советском плену значительно возросло в конце 1980-х и в 1990-е. Удивительным образом их аргументация и нарративы мало отличаются от подобных публикаций 1950-х. Также нет значительной разницы между мемуарными описаниями, опубликованными в Восточной Германии после 1990, и оценками, присутствующими в западногерманских мемуарах.

Сегодня, когда последние представители военного поколения уходят из жизни, конкретные воспоминания все больше становятся семейным делом их детей и внуков. Вероятно, можно говорить о живом интересе представителей третьего поколения к этой части семейной памяти, но нельзя утверждать, что это внимание к прошлому  порождается более общим критическим подходом к немецкой и/или международной истории. 

В целом, вышеупомянутые образы и творческие фантазии на эту тему широко, хотя и в неявной форме (subcutaneous), распространены в немецком обществе, что подтверждается недавними кинофильмами.

Всемирно знаменитые немецкие исследователи Конрад Лоренц и Райнхарт Козеллек находились в советском плену. Я думаю, что этот список можно расширить. Существует ли специфика воспоминаний ученых – бывших военнопленных по поводу их военного опыта?

Действительно, много немецких и австрийских ученых того поколения имели прямой  или непрямой опыт плена. Тем не менее, насколько я могу судить, невозможно говорить о специфическом «академическом дискурсе» опыта плена. Например, несколько членов вышеупомянутой Научной комиссии по изучению истории немецких военнопленных времен Второй мировой войны, были в советском плену, включая долговременного главу этой комиссии Эриха Машке. Тем не менее, они старались отделить свои личные воспоминания от порученной им работы в рамках комиссии, а также в целом от своих научных исследований. 

Какие следы в немецкой памяти оставили миллионы советских военнопленных и так называемых остарбайтеров?

Даже сегодня участь советских военнопленных и подневольных работников недостаточно представлена в немецкой коллективной памяти и коммеморации. Существует значительное число удачных и впечатляющих местных, индивидуальных и региональных инициатив, которые стремятся создать и поддерживать мемориалы и институты, достойные памяти советских военнопленных и подневольных работников, и тем самым включить их историю в публичную германскую культуру и политику памяти на национальном уровне, но пока они добились лишь ограниченных успехов. Несколько лет назад бывший федеральный президент Йоахим Гаук сформулировал в этой связи выражение “Erinnerungsschatten”, что означает «невидимая» или «скрытая память». Эта характеристика, к сожалению, до сих пор действительна. В 2013 бывший директор Германо-Российского Музея «Берлин-Карлсхорст» Петер Ян и другие предложили учредить в Берлине центральный мемориал, посвященный в том числе и советским военнопленным и подневольным работникам, но эта инициатива не вызвала большого энтузиазма и пока канула в Лету.

В советское время во многих семьях память о родственниках, ставших жертвами сталинских репрессий, вычеркивалась из страха, что наличие репрессированных родственников затруднит карьеру детям. Многие сегодняшние молодые сталинисты не догадываются, что их предки были репрессированы Сталиным. Какова ситуация с немецкой семейной памятью о родственниках павших на Восточном фронте во время, используя термин немецкой историографии, «войны на уничтожение»? Помнят ли немцы о павших солдатах, принято ли разыскивать и посещать места их гибели?  

Насколько я могу судить, в Германии подобных опасений не было. Начиная с 1945/1949, федеральные земли обязаны заботиться о кладбищах на территории Германии,  а учрежденный еще в 1919 Народный союз Германии по уходу за военными могилами (Volksbund Deutsche Kriegsgräberfürsorge) поддерживает в порядке зарубежные захоронения. Народный союз также организует посещения кладбищ и мемориалов. В целом эти поездки рассматриваются как частное дело, им не придается политического значения и они не оказывают отчетливого влияния на коллективную память. 

Память о войне на уничтожение поднимает другие серьезные вопросы. Дискуссии по поводу хорошо известной «Выставки Вермахта» (Wehrmacht-Ausstellung) в 1990-е продемонстрировали проблемы, возникшие в ходе «проработки прошлого». Тогда стали очевидны мировоззренческие разрывы различных поколений, широкий диапазон исторических подходов и различные уровни интеллектуальной и эмоциональной готовности или способности иметь дело с германскими преступлениями и признавать ответственность за них.      

Сегодня атмосфера воспоминаний и дискуссий в Германии сильно изменяется. Общественный консенсус по этому вопросу, а также научные находки относительно германского прошлого встречаются с откровенными вызовами.

Согласно ялтинским соглашениям 1944 миллионы немцев были депортированы с нынешних территорий России, Польши, Чехии, Словакии, Венгрии, Румынии и бывшей Югославии. В ходе депортаций местные власти и население совершили множество жестоких преступлений против немецких соседей: грабежи, изнасилования и даже убийства. Каким образом память об этой трагедии циркулирует сегодня? Насколько влиятельна в немецком обществе ностальгия по поводу Восточной Пруссии, Силезии, Померании, Судетов и других территорий, где немцы до конца Второй мировой войны составляли этническое большинство? Насколько активны «сообщества памяти» депортированных и их потомков?

На мой взгляд, память о бегстве и изгнании демонстрирует те же тенденции, что и память о военнопленных. Она приобретает все более частный характер, существующие организации и группы интересов (pressure groups) теряют своих членов, общественную значимость и влияние. После открытия границ в Европе ностальгия теряет свою политическую взрывоопасность. Разумеется, здесь, как и всегда, существуют исключения. Упомянутые изменения в сегодняшней политической и культурной атмосфере Германии могут повлиять и на этот комплекс.

Послевоенная политика денацификации протекала в обеих частях – ГДР и ФРГ – разделенной Германии. Чем эти процессы различались между собой? Влияют ли они на сегодняшнюю политическую ситуацию, когда крайне правые более популярны в восточных регионах объединенной Германии?

В обеих частях Германии усилия по денацификации были сложным и долгим процессом с переменой акцентов и с противоречивыми целями. Поэтому детальное обсуждение сходств и, особенно, различий в политике денацификации, как со стороны союзных держав, так и властей Западной и Восточной Германий потребовало бы отдельной монографии. Говоря самым общим образом: Советская и Восточногерманская схемы использовали денацификацию как инструмент советизации Восточной Германии. Западные союзники и западные немцы рассматривали денацификацию как неотъемлемую часть утверждения структур демократии и капитализма, дополненных тенденцией в сторону консервативного элитизма. Но, повторяю, это сжатое и чрезвычайно упрощенное описание.

С точки зрения многочисленных перемен послевоенного развития Германии на Западе и Востоке – от серьезных изменений политики боннских правительств с 1960 вплоть до объединения, или поворотов внутренней и международной политики СДПГ – невозможно изолированно рассматривать, как именно долговременные отголоски и последствия более ранних решений и подходов относительно денацификации влияют на современное общество.

Было бы интересно проанализировать взаимозависимости между изменениями политических рамок, текущей внутренней и внешней политики, социальной и экономической динамики и смены поколений. Но обозреватели склоняются к тому, что современное политическое развитие Германии и усиление правых и крайне правых в большей мере связаны с опытом современной жизни, чем с традициями и обстоятельствами, порожденными эпохой разделения на две страны. При этом давние традиции и ментальные особенности, которые не были затронуты конкретными политиками денацификации, могут сейчас и впоследствии играть роль социального фона.

В целом, участники политических дискуссий стремятся использовать, а то и злоупотреблять различными версиями истории Второй мировой войны и Третьего рейха ради доказательства справедливости своих позиций, в то время как добываемое нами историческое знание далеко не всегда становится источником информации для авторов этих политических интерпретаций.

Могли бы вы вкратце охарактеризовать как современная немецкая историография трактует такие важные вопросы как Война на уничтожение, План Ост и так называемый План голода?

Этот интересный вопрос чрезвычайно широк. Современная немецкая историография все еще выясняет и старается заполнить важные пробелы в изучении этих взаимосвязанных сюжетов. Среди многих других важнейшими являются: проблемы взаимосвязи между Планом голода и судьбой советских военнопленных, взаимоотношение идеологии и принятых в германской армии способов ведения войны, действия Вермахта в ходе оккупации и во время отступления после 1942, условия жизни разных социальных групп на оккупированной территории, вопросы коллаборационизма, взаимодействия и сопротивления и другие. В целом, серьезные исследователи не сомневаются в том, идеология имела огромное значение для стратегии и практики военных действий Вермахта, в том что между Вермахтом и германским нацизмом существовали тесные связи и в том, что Вермахт принимал активное участие в военных преступлениях беспрецедентного размаха.   

Германский исторический институт в Москве, в котором вы трудитесь, оцифровал огромный массив немецких документов времен Второй мировой войны, находящихся в советских архивах. Могли бы вы привести примеры того, каким образом эти документы могут изменить наши представления о войне?

Продолжающаяся оцифровка этих документов породила новые исследования в нескольких направлениях. Германский исторический институт приступил к осуществлению двух проектов, базирующихся на упомянутых коллекциях. Один из них увеличит наше знание об истории отступления Вермахта в 1944 и 1945. Другой – позволит реконструировать историю коллекций германских документов в советских архивных учреждениях. Оба проекта вносят серьезный вклад в наше понимание важных аспектов Второй мировой войны: динамики идеологии и военного дела, а также послевоенного конструирования и сохранения памяти, коллекций документов и исторического знания в специфических условиях холодной войны и внутриполитических процессов.

Вы участвовали в ряде проектов, посвященных Холокосту и советским военнопленным, в том числе и в совместном проекте с российским исследователем Павлом Поляном. Вы могли бы рассказать об этом проекте?

Наш совместный проект был посвящен истории плена, репатриации и реабилитации советских военнопленных. История евреев-военнопленных образует важное направление общей темы. Мы старались представить и рассмотреть основные вопросы истории советских военнопленных: условия жизни, так называемые «Приказ о комиссарах» (Kommissarbefehl) и «Приказ об отделении политически вредных элементов» (Aussonderungen), подневольный труд, женщины-военнопленные, различные этнические группы военнопленных, коллаборационизм и сопротивление, репатриация и механизмы фильтрации и т.д. Для этого были использованы документы из, прежде всего, российских и германских, а также американских, британских и швейцарских  архивов. Несколько сотен документов были опубликованы в 2012 году в Германии. В этом году мы надеемся получить финансирование для перевода этих документов на русский язык. 

Большое спасибо за насыщенное информацией интервью!

 

 

541

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь