Лукоянов И.В. Валентин Семёнович Дякин: глазами ученика

ЛОИИ

Валентин Семёнович Дякин… Я часто общался с ним, когда был его аспирантом, всего четыре с небольшим года. Выбор научного руководителя – всегда до известной степени дело случая. Меня с В.С. познакомила Валерия Антониновна Нардова, которая тогда возглавляла аспирантуру в ЛОИИ. Почему с ним? Я что-то говорил о своих интересах, не думаю, что это произвело впечатление, но я упомянул время – начало ХХ века. В.А. как-то многозначительно назвала его фамилию, я понял, что он – «главный» по периоду. Знакомство состоялось тут же, мы сели на диван, дело происходило на втором этаже «дома Лихачёва». Худощавый, одетый в темноватый костюм, с видом типичного интеллигента того, конца 1980-х гг. времени, с глазами, немного укрытыми массивными очками, но взгляд – умный, внимательный, немного улыбчивый. Сразу привлекло то, что он вёл себя почти на равных, внимательно слушал, ничего не диктовал, ни на чём не настаивал, показывал очевидную заинтересованность в разговоре с собеседником, говорил очень доброжелательно (кто я был тогда для него – потенциальный аспирант ЛОИИ, не более того). Конечно, это располагало к нему. По работам я, разумеется, представлял, с кем познакомился. Вывод сделал сразу – в аспирантуру к В.С.
Потом был вступительные экзамены (осень 1989 г.) и закрепление за В.С. научного руководства. Не возьмусь объяснить почему, но тогда очных аспирантов было очень мало, помню, что я несколько лет был чуть ли не единственным на целый «сектор капитализма» – а это 10 докторов наук, каждый – с именем в науке, думаю, что самое сильное по учёной части подразделение в ЛОИИ. Отнеслись ко мне очень хорошо, сейчас я понимаю, что эта готовность помочь, которая исходила буквально от всех сотрудников, была счастливым случаем, ЛОИИ нельзя назвать типичным в этом отношении местом. Также бросилась в глаза в целом доброжелательная атмосфера внутри, между коллегами. Конечно, сразу было видно, а потом стало понятно, что отношения нельзя назвать полной идиллией, но они были корректными, и проблемы абсолютно не простирались на учеников.
В.С. вёл себя как старший коллега и наставник, готовый в любой момент помочь, подсказать, но никогда не навязывал своё мнение. Определение темы будущей диссертации было для меня несколько неожиданным процессом. Меня удивила его осторожность, казавшаяся для конца 1980-х гг. запредельной, когда рамки для исследований применительно к началу ХХ века резко расширились. Тем не менее, помню короткий монолог В.С., который сводился примерно к следующему: хорошо бы заняться уроками российской буржуазии из Первой русской революции, но нельзя. Почему нельзя? Он не углублялся в объяснения, но дал понять, что далеко не все сюжеты по истории императорской России были даже во время перестройки «диссертабельны». В итоге В.С. сам предложил тему: газета «Новое время» и круг её авторов в первую половину царствования Николая II (т.е., до 1905 г.). Почему «до»? В.С. объяснил, что строго «разводит» эпоху, которой занимается сам и по которой работают его ученики, чтобы в случае атаки на него не подвергать их опасности. Он не конкретизировал, что за опасности, но я понял, что это отголоски «историографии» А.Я. Авреха. Забегая вперёд, скажу, что я со временем «сдвинул» тему в область политики, сформулировав её для себя как «самодержавие и реформы» до 1905 г. От «Нового времени» и его авторов в диссертации осталась лишь небольшая глава. В.С. не препятствовал, скорее, как мне казалось, наблюдал за моими исследовательскими усилиями с интересом.
Тема для меня была новой, я очень мало знал про ту эпоху, не говоря уже про газету «Новое время», да и литературы почти не имелось. В.С. сразу ориентировал меня на работу в архиве (газетный зал Публички тогда не работал, БАН закрыта после пожара, комплект газеты имелся только в библиотеке ЦГИА, на набережной Красного флота). Помню первый поход в ЦГИА: он показал, где и что есть в архиве, представил меня зав. читальным залом Серафиме Игоревне Вареховой, по её реакции я понял, что моя рекомендация как ученика В.С. – это в её глазах много. Не могу не сказать доброго слова в её адрес: и без того весьма доброжелательно относившаяся к читателям, она оказывала им неоценимые услуги по части поиска необходимых документов. В.С., как я понял, имел большой кредит уважения, отношения были какими-то очень человечными и близкими, совершенно не напоминали формальное исполнение обязанностей перед читателем по принципу «я тут одна, а вас таких много».
Я провёл в архиве почти безвылазно более полугода, осиливая подшивку «Нового времени» за 10 лет. Времени было достаточно, чтобы познакомиться с тем, как работает В.С. Бросалась в глаза его пунктуальность: он приходил рано, буквально к открытию архива, и так же строго работал до последних минут. Во время перерыва на обед (тогда в ЦГИА не имелось ни буфета, ни столовой) читатели разбредались кто куда) В.С. предпочитал брать еду с собой, Помню: ровно в 13 часов он поднимался из-за стола, спускался в гардероб, где доставал термос и бутерброды. Этот ритуал повторялся день за днём, когда он работал в ЦГИА. Заметно было, как он ценит рабочее время: на досужие разговоры В.С. старался не отвлекаться, но к нему всегда можно было обратиться с вопросом и тут же получить ответ.
Он познакомил меня с тем, как работает с документами – просто показал, ничего специально не рекомендуя и тем более не навязывая. Он «брал» архивное делом целиком, фиксируя о нём разностороннюю информацию: хронологические рамки, жанр и номенклатуру документов, их характер (черновики, отпуски, копии и т.п.). Насколько помню, В.С. никогда не переписывал тексты полностью, цитаты, разумеется, подбирал, но, как правило, не слишком значительного объёма. Можно сказать, что это были аналитические конспекты. Практически каждый документ описывался очень тщательно, включая подписи, пометы, характер подачи текста, тут же его содержанию часто давались оценки. Я не слишком обращал внимание на то, над какими сюжетами он тогда работал, но помню, как В.С. предупреждал, что брать нужно всё интересное из того, что попалось в руки, и сетовал, что в молодости он не придавал этому значения, поэтому много чего пропустил. Писал он всегда в толстых (по 96 листов) ученических тетрадях в клеточку очень убористым, занимавшем каждую линию, но понятным почерком. Использовал чаще всего чернильные ручки, это было несколько необычно для времени господства шариковых. В.С. объяснил технологию дальнейшей работы с тетрадями: всё их содержимое в виде кратких названий сюжетов он переносил на карточки, затем расставлял их в определённом порядке согласно продуманной схеме для нового исследования, и дальше писал уже сам текст, сначала от руки, затем «перестукивал» на машинке (иногда, вероятно, сам, но для такой работы в ЛОИИ существовало машбюро). Выглядело трудоёмко, но такая организация позволяла «выжимать» из источников очень много. В.С. очень ценил коллег, которые внимательно и много работали с архивным и газетным материалом и, наоборот, с некоторым презрением относился к «сочинителям», представлявшим идеи, но не тративших усилий на то, чтобы обстоятельно подкрепить их фактическими данными.
На службе, в ЛОИИ, он бывал в присутствия, по вторникам и четвергам с 14 часов. Дорога от дома занимала около часа, В.С. предпочитал ездить на трамвае, тогда это было возможно. В ЛОИИ сотрудников было больше, чем сейчас, соответственно, и жизнь института выглядела оживлённее. Я, как правило, также был в институте в присутственные дни. Помню заседания сектора и выступления В.С: говорил он обычно ближе к концу любого обсуждения. Речь не была длинной, но продуманной, слушать его было легко. Осталось ощущение, что к его словам и оценкам прислушивались, часто их принимали как общую позицию. Внешне всё казалось бесконфликтным, но по рассказам сотрудников я слышал, что В.С. был не только принципиальным, но иногда и резким.
Его научное руководство сводилось к помощи, к ответам на вопросы и т.п., но никогда это не было диктатом либо менторством. За работой он следил, напоминал о необходимости готовить публикации, хотя и не давил. Лишь близко к концу завершения трёхлетнего срока аспирантуры он стал настойчиво требовать сначала схему диссертации, а затем и весь её текст. Читал мои рукописи (точнее, распечатки – с начала 1990-х я имел возможность набирать тексты на ПК, тогда уже появившихся) внимательно, делал немалое число помет разного характера, это были не только возражения. По их характеру мне было понятно, что более всего он ценит самостоятельные идеи и наблюдения, особенно если они подкреплены аргументами. Тогда, к счастью, «методологические основы» в виде «марксизма-ленинизма» перестали быть обязательными, но помню, что к цитатам из «Полного собрания сочинений» В.И. Ленина он относился с известным презрением, справедливо полагая, что там можно найти много взаимоисключающего и на любой случай. Сам В.С., как говорил, делал из цитат «забор», призванный оградить его собственные построения от излишнего внимания цензуры. Придирки Авреха воспринимал остро, прямо говорил, что это политический донос, к самому же Авреху относился с нескрываемой брезгливостью, стараясь вообще не упоминать его в своих работах. В.С. не ценил Авреха ещё и потому, что тот плохо знал архивы, поэтому его многочисленные сочинения никогда не опирались на массивы документов. В.С. это не только хорошо понимал, но и подчёркивал.
Самому В.С. не повезло в жизни с учителями. Руководителя своей дипломной работы в университете В.Г. Брюнина он упоминал лишь мельком, фамилию научного руководителя его кандидатской диссертации в Москве Н.И. Саморукова я услышал лишь после кончины В.С. Из других предшественников и старших коллег в своём кабинете он держал фото С.Н. Валка. Помню, что с большим уважением В.С. отзывался о Б.А. Романове, однако не смотрел на его труды как на «священное писание». В конце работы над диссертацией, когда я подготовил значительный текст, посвящённый истории безобразовского предприятия на Дальнем Востоке перед русско-японской войной (меня интересовал больше всего механизм ведения дальневосточной политики, который, как это было очевидно, выходил за рамки нормального), он с интересом выслушал мои соображения о том, как можно пересмотреть некоторые оценки Романова, но посоветовал не делать этого в кандидатской диссертации и резко сократить этот раздел.
О своих коллегах мне В.С. рассказывал немного. У меня сложилось впечатление, что В.С. работал замкнуто, не поддерживая ни с кем из коллег по ЛОИИ близких отношений (исключая его ученицу Л.А. Булгакову). Едва ли не лучшим его другом был П.Н. Зырянов, работавший в Москве. Это обстоятельство отчасти проступило в конце 1991 г., когда проводился «набор» в новую, уже российскую Академию наук. В.С. казался очевидным кандидатом, но в итоге не прошёл… Несколько месяцев спустя я прямо (и, наверное, бестактно) спросил: почему? В.С. рассказал, как это было, из его слов было понятно, что новые члены РАН рекрутировались и тогда тоже не всегда в соответствии с их научными заслугами. Однако некоторая дистанция в отношениях с коллегами никак не распространялась на учеников. Когда я впервые появился у В.С. дома (а это было вскоре после появления в ЛОИИ), ко мне отнеслись сразу приветливо, как к хорошему знакомому, никакой формальности или холодности не ощущалось и в помине. Я и сейчас с большой теплотой вспоминаю тёщу В.С. Марию Кузьминичну – чувствовалась её хозяйская роль, со мной же она вела себя как бабушка.
Я защитил кандидатскую диссертацию 9 ноября 1993 г., оказавшись последним из «остепенённых» учеников В.С. при его жизни. В то время жизнь летела с калейдоскопической быстротой. Взгляды менялись, идеалы ломались беспощадно. Сам В.С., не скрывавший своих умеренных симпатий кадетской партии и её лидеру П.Н. Милюкову, в начале 1990-х постепенно разочаровывался в них. По моему впечатлению, причиной стали не новые материалы о них, а тогдашняя российская действительность: крах «перестройки», крушение СССР, расстрел «Белого дома». Думаю, что российская демократия и в начале ХХ века, и в его конце, плохо коррелировалась с состоянием общества: и в том, и в следующем случае были розовые надежды на свержение старого строя, но они не приводили к установлению демократического строя, оборачиваясь общим упадком. Это явилось большим разочарованием для В.С. Вообще, он заметно переживал происходившее тогда, было видно, что судьба России ему не безразлична.
157

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь