Столов В.Б. Россия двадцатого века в школьных учебниках истории за 10 класс

 


  1. История России. 10 кл. В 3 частях. Учеб. для общеобразоват. организаций. В 3 ч. /  Под ред. А.В.Торкунова. Горинов и др. -  М.: Просвещение, 2016 (далее – Просвещение)
  2. История России: начало ХХ – начало XXI в. 10кл.: учебник / О.В.Волобуев, С.П.Карпачёв, П.Н.Романов. –М.: Дрофа, 2016 (далее – Дрофа)
  3. История. История России. 1914г. – начало XXI в.: учебник для 10 класса общеобразовательных организаций. Базовый и углублённый уровни: в 2 ч./В.А.Никонов, С.В.Девятов; под науч.ред. С.П.Карпова.-М.: ООО «Русское слово – учебник», 2019 (далее – Русское слово)
  4. История России: 10 класс: базовый и углублённый уровни: в 2 ч.: Учебное пособие/В.С.Измозик, О.Н.Журавлёва, С.Н.Рудник; под ред. В.А.Тишкова. – М.: Вентана-Граф, 2019 (далее – Вентана-Граф)

 

Аннотация: В статье делается краткий обзор современных учебников по Истории России для 10 класса средней школы, охватывающих период с 1914 по 1991 гг. Автор обращает внимание на то, как в них освещаются исторические темы и сюжеты, вызывающие наибольший интерес в обществе и высказывает свою точку зрения на причины, которыми обусловлены некоторые их особенности.

Ключевые слова: история в школе; ХХ век; Первая и Вторая мировые войны; причины распада СССР

Автор: Столов Валерий Борисович (СПб) – зам. Директора Частной школы «Менахем».  Сфера исторических интересов: военная и политическая история, иудаика. E-mail: valval_2004@mail.ru

Abstract:  The article provides a brief overview of modern textbooks on the History of Russia for the 10th grade of secondary school, covering the period from 1914 to 1991. The author draws attention to how they highlight the historical themes and plots that arouse the greatest interest in society and expresses his point of view on the reasons for some of their features.

Key words: history at school; 20th century; World War I and World War II; The reasons for the collapse of the USSR.  

Short bio: Deputy Director of the Menachem Private School. Sphere of historical interests: military and political history, Judaica.

Несмотря на постоянно расширяющееся информационное пространство, школьные учебники в России по-прежнему рассматриваются как решающий инструмент формирования исторических представлений подростков, выявления соответствия этих представлений тем нормам, которые бытуют в обществе. В свою очередь,  при многообразии исторических эпох особое место уделяется истории XX столетия, оказавшего решающее воздействие на формирование того мира, который окружает современное поколение граждан. Характерно, что один из главных аргументов, который использовали критики ведённой на заре российской школы т.н. концентрической системы преподавания истории, при которой изучение этого периода было перенесено из старших классов в 9-й,   заключался  в том, что этот возраст является чересчур юным для того, чтобы понять все перипетии излагаемых событий. Поэтому с переходом (или возвращением) к т.н. линейной системе история XX века «переместилась» в программу 10 класса. (Правда, теперь она «умещается» в нём целиком, тогда как в советской школе ей были отведены два выпускных класса. Впрочем, этот раздел находится в состоянии перманентного реформирования. Опубликованная уже осенью 2020 года очередная концепция школьного исторического образования ещё более приближается к советской модели, в которой истории XX века отводилось два последних года обучения).

В этом обзоре я хочу на примере современных учебников показать: как, в каких конкретно формулировках их авторы презентуют школьникам (десятиклассники – это подростки 16-17 лет) основные события отечественной истории минувшего столетия;  в чём они усматривают их значения и смысл; какие оценки им предлагают.

Особо оговорюсь, что предметом моего рассмотрения является лишь содержательная (нарративная) часть текстов учебников. Т.н. методический аппарат, т.е. задания, предлагаемые ученикам, выполнение которых должно способствовать реализации образовательных целей программы, хотя и является чрезвычайно важным критерием оценки любого учебника, в данной статье не является предметом рассмотрения. Хронологической границей  обзора является рубеж XX-XXI веков, когда правителем России стал В.В. Путин, остающийся им и поныне. В силу понятных причин время исторического подхода в оценке этого периода ещё не пришло, поэтому тональность его освещения в учебниках очевидна и едва ли заслуживает специального анализа.

В отличие от периодизации, принятой в советское время, в соответствии с которой т.н. Новейшее время «открывалось» Революцией 1917 г., сегодня в России, как и в большинстве других стран, этой границей считается начало Первой мировой войны в 1914 г. С этого начинаются и все рассматриваемые учебные издания.  С учетом того, что советская школьно-историческая традиция, как правило, данному сюжету внимания уделяла мало, посмотрим: какой же предстаёт эта война со страниц современных учебников?

Все они начинают с описания её причин. И здесь акценты в  разных изданиях различаются значительно. По мнению учебника издательства «Просвещение», «главной причиной Первой мировой войны стало стремление Германии силой оружия установить свою гегемонию в Европе и во всём мире. Англия, Франция и Россия объединили свои усилия, чтобы не допустить этого» (Просвещение, 14). «Дрофа» предлагает иную точку зрения. Приведя примеры столкновения интересов ведущих государств того периода, авторы учебника делают вывод о том, что «все эти противоречия и политические конфликты крупнейших европейских держав явились причинами развязывания войны за территории, сферы влияния и гегемонию в мире» (Дрофа, 8). Таким образом, читатели первого учебника подталкиваются к выводу о том, что для России этой войне предстояло стать «справедливой» (хотя сам такой эпитет при этом не используется); а второго – о том, что ответственность за войну лежит на всех её участниках, включая и Россию.

Для полноты картины приведём также трактовки двух оставшихся учебников. «Из всех европейских держав России воевать хотелось меньше всего. Мировой кризис начала прошлого века ударил по ней наиболее сильно. Историки и сейчас спорят о том,  могла ли Россия избежать участия в схватке мировых держав, не имея в ней чётко выраженных национальных интересов» (Вентана-Граф, 7). «Николай II не хотел войны. Но российский император не мог вырваться из клубка противоречий между великими державами и уз союзнических обязательств» (Русское слово, 14).   

Следующий важный момент, связанный с происхождением ПМВ и участием в ней нашей страны – степень самостоятельности в проведении своей политики, которой обладал Петербург к началу войны. Авторы всех учебников схожи в том, что суверенитет империи Романовых был к этому моменту уже существенно ослаблен, выражая эту мысль с той или иной степенью «деликатности». «Россия, ослабленная Русско-японской войной и революцией 1905-1907 гг., согласилась пойти на союз со своим давним соперником – Великобританией» (Просвещение, 11). «После заключения Портсмутского мира Россия, ослабленная русско-японской войной и революцией 1905-1907 гг., начала поиски своего места в военно-политических блоках крупнейших держав» (Дрофа,  7). Из этого же учебника следует, что России перед войной приходилось поступаться своими интересами перед другими державами: «В 1908 г в состав Австро-Венгерской империи были включены Босния и Герцеговина. Попытки России помешать этому закончились неудачей. Под давлением Германии она вынуждена была признать результаты австро-венгерской агрессии» (Там же)

Таким образом, факт ослабления России, обусловленного итогами войны с Японией, признается всеми учебниками. Но это признание делается очень исподволь, полунамёками. Что, в свою очередь, осложняет понимание развития событий уже в ходе войны и складывания предпосылок наступившей в 1917 г. революции.

Большинству авторов свойственно некритическое освещение темы патриотизма, охватившего все слои русского общества в условиях войны, подчеркивание  жертвенности, присущей России, неизменно выручающей своих союзников (которые, в свою очередь, вовсе не горели желанием оказывать ей ответные услуги). Исключением в этом ряду является  коллектив во главе с В.С. Измозиком, который описывает эти явления более взвешенно, показывая не только возвышенные стороны патриотического подъёма, но также и низменные: «Символом патриотического движения стало переименование столицы в Петроград. Оборотную сторону показала растущая германофобия. Германское посольство в Петербурге подверглось разгрому, в столице были разбиты витрины магазинов, принадлежащих лицам с немецкой фамилией…. Однако совсем скоро на смену патриотическому порыву пришли разочарование, недовольство правительством и монархией» (Вентана-Граф, 10, 12). 

В целом, как представляется, над авторами учебников довлеет официальная точка зрения на участие России в той войне, сформулированная В.В. Путиным. Наиболее развернуто он это сделал в своей речи на открытии памятника на Поклонной горе 1 августа 2014 г.: «Россия выполнила свой союзнический долг. Ее наступления в Пруссии и в Галиции сорвали планы противника, позволили союзникам удержать фронт и защитить Париж, заставили врага бросить на восток, где отчаянно бились русские полки, значительную часть своих сил. Россия смогла сдержать этот натиск, а затем перейти в наступление… Однако эта победа была украдена у страны. Украдена теми, кто призывал к поражению своего Отечества, своей армии, сеял распри внутри России, рвался к власти, предавая национальные интересы» (https://www.kommersant.ru/doc/2537963).  

Нетрудно заметить, что тезис об «украденной победе» в том или ином виде присутствует во всех современных учебниках, придя на смену советскому положению о «гнилости царского режима» как главном факторе, предопределившем выход страны из войны. В то же время  некритическое восприятие данного тезиса не позволяет объективно подойти к рассмотрению вопроса о причинах наступления революции – центрального события отечественной истории данного периода.  Если страна достойно справлялась с вызовами, принесёнными мировой войной, то последующий её крах можно объяснить лишь «предательством», заговором, разрушившим успешно функционировавший государственный механизм. Как мы увидим дальше, картина, изображаемая во многих учебниках, тяготеет именно к такому объяснению.

Более того, в некоторых учебниках утверждается, что в ходе преодоления кризиса военного снабжения удалось достигнуть национального консенсуса между всеми слоями общества: «Решающую роль в этом переломе сыграло объединение усилий государства, промышленной  буржуазии, земской и городской общественности, кооперации» (Просвещение, 23).  Этот же учебник сурово критикует оппозиционную политическую деятельность общественных кругов: «Дискредитируя верховную власть, думцы утверждали общественное сознание в мысли о ее негодности, т.е. выполняли работу, созвучную той, которую вели революционные агитаторы» (Там же, 24). Этому мнению противостоит  критическое описание  ситуации в военной экономике из другого учебника: «Неудачи были обусловлены низким военно-экономическим потенциалом России, слабым обеспечением войск, ошибками высшего командования. Армия ощущала “снарядный голод” – острейший недостаток снарядов для артиллерийских орудий. Весь мобилизационный запас боеприпасов оказался израсходованным уже в первые месяцы войны. В тот период российская промышленность была способна производить 15-30% от необходимого для армии. Генералы горько шутили: “Противник знает, что у нас нет патронов и снарядов. А мы знаем, что не скоро их получим”. Многие солдаты прибывали на фронт без оружия и даже без сапог. Россия испытывала острый кризис военных поставок» (Вентана-Граф, 17). И там же делается общий неутешительный вывод: «С переводом тяжелой промышленности на военные рельсы начала разваливаться вся экономика» (Вентана-Граф, 27).

Переходя к рассказу о революционном кризисе, учебники  основной упор делают на росте недовольства среди населения и усталости от войны; ситуация в высших слоях общества, правительстве, правящей семье и великокняжеских кругах практически не рассматривается. Поэтому происхождение политического кризиса, приведшего к революции, для читателя остается «за кадром». И здесь авторский коллектив под руководством А.В. Торкунова вновь оказывается верным своей охранительной позиции. Сначала  – упомянув в тексте, что кризисные тенденции к началу 1917 г. были характерны и для других воюющих стран (в качестве доказательства приведён призыв Германии к странам Антанты сесть за стол переговоров). Затем – в виде намёка на известную концепцию «заговора генералов» при описании эпизода с телеграммой, отправленной начальником штаба Ставки генералом М.В. Алексеевым командующим фронтами с предложением сообщить своё мнение по поводу отречения Николая II (Просвещение; 24, 29).

Отдаёт должное этой же теории (которая, по сути, опровергнута современными историками) и  учебник В.А. Никонова и С.В. Девятова: «В центре одного из заговоров, готовившего отречение Николая в пользу наследника Алексея при регентстве брата царя Михаила, был лидер октябристов А.И. Гучков, опиравшийся на близкие ему военные круги. Он вёл активную переписку с начальником штаба Ставки генералом М.В. Алексеевым. Предложенный именно этой группой план свержения Николая II  – задержание императорского поезда на дальней станции и принуждение к отречению под воздействием авторитета армии или угрозы силы – в итоге и был претворён в жизнь» (Русское слово, 44). 

Процессу развития революции до большевистского переворота в современных учебниках уделяется гораздо меньше внимания, чем в предыдущие годы. Причём о самой ленинской партии и её лидере в этот период вновь сообщает лишь одно издание, подробно останавливаясь на формировании пораженческой позиции социал-демократов и роли Ленина при этом (Вентана-Граф, 28, 41-42). Там же единственный раз используется термин «большевизация советов» (46).

Конечно, учебники не могли обойти вопрос о росте популярности большевиков, уделяя ему внимание в той или иной мере: «В такой обстановке большевики с их понятными, доходчивыми лозунгами – власть Советам, мир народам, земля крестьянам, заводы и фабрики рабочим – приобретали всё большую популярность» (Просвещение, 39). Кстати, этот же учебник повторяет старый советский миф о том,  что выстрел «Авроры» стал сигналом к началу штурма Зимнего дворца (41).

При описании Гражданской войны учебники следуют различной периодизации. Например, в одном из них она подразделяется на четыре этапа: май-октябрь 1918 г.; ноябрь 1918 – апрель 1919; апрель 1919 – начало 1920; 1920 (Вентана-Граф, 63-71). В  другом – на три (оговаривается при этом, что проблема такой периодизации носит дискуссионный характер): весна–лето 1918 г.; осень 1918 – весна 1919 гг.; вторая половина 1919 – осень 1920 гг. (Просвещение, 58-59). Третий не прибегает вовсе к делению внутрироссийского вооруженного конфликта  на этапы, но, пожалуй, больше, чем другие, пытается разъяснить читателю логику его событий.

Важное место во всех учебниках уделяется такой теме, как образование СССР. При этом они единодушно утверждают, что в основе модели устройства первого социалистического государства лежала позиция Ленина, безуспешно оспариваемая до этого Сталиным. По нашему мнению, это, как минимум, спорно. А вот пример ещё одного небесспорного утверждения: «В период революции и Гражданской войны большинство народов бывшей Российской империи получили опыт национальной независимости, которой они были лишены на протяжении веков, а то и не знали вовсе. Это оказало огромное воздействие на рост национального самосознания народов» (Просвещение, 76). Небесспорность  заключается в том, что прямо перед этим в тексте учебника рассказывается, как под руководством Советского правительства в Москве «получившие опыт национальной независимости народы» были её лишены. При этом какой-либо критической оценки авторы этому факту не дают. Зачем же в таком случае подчёркивать позитивность данного опыта?   

Ещё одно авторское высказывание на эту же тему: «Обретение народами бывшей Российской империи государственности имело неоднозначные последствия. С одной стороны, это способствовало пробуждению национального самосознания, становлению и развитию национальных культур. С другой стороны, положенный в основу образования СССР принцип “одна нация – одно государство”, нередко приводил к ущемлению прав народов, веками живших вместе на общей территории» (Просвещение, 107)

Довольно подробно в учебниках отображаются основные этапы формирования режима личной власти И.В. Сталина (по старой отечественной традиции, заложенного стразу вслед за его смертью и именуемого «культом личности»). Этот сюжет открывается рассказом о судьбе ленинского властного наследства. При этом лишь «Дрофа» упоминает о некогда прозвучавшем предложении самого Ленина сместить Сталина с поста генерального секретаря партии, а также о формировании «тройки», к которой перешло управление страной после смерти вождя, отстранении от власти Троцкого и возникновении разлада между бывшими соратниками. Зиновьев и Каменев «обвиняли Сталина в диктаторских замашках, призывая восстановить внутрипартийную демократию. Но эти призывы были тщетными: генеральный секретарь уже прочно держал в руках государственный штурвал». (Дрофа, 96). Эти же авторы подчёркивают, что укреплению сталинской диктатуры предшествовало отбрасывание принципов НЭПа (98).

К теме «ленинского политического завещания» (используя «перестроечный» термин, ныне уже прочно выведенный из оборота) обращается и учебник «Вентана Граф», оговаривая дискуссионный характер этого сюжета и подчеркнув, что, после того, как Ленин в декабре 1922 г. тяжело заболел, «вождь продиктовал ряд писем и статей, о смысле и значении которых до сих пор не прекращаются споры» (107). В целом этот учебник наиболее полно освещает  временной промежуток от отхода Ленина от дел и до сворачивания НЭПа, включая «ленинский призыв» и кризис хлебозаготовок.  В этом смысле он следует традициям учебной литературы предшествующего периода.

В оценках численности жертв массового голода, сопровождавшего  коллективизацию, в учебниках наблюдается  разброс  от 2,7 (Просвещение, 138) до 4,5 млн. человек (Дрофа, 106). В первом из этих двух учебников особо подчёркивается, что среди ценностей, насильно изъятых на проведение индустриализации, были церковные  (124).

Логическим продолжением темы трансформации высшей власти и укрепления сталинской системы является вопрос о «Большом терроре» второй половины 30-х гг., которому все учебники уделяют серьёзное внимание.  Издание «Дрофы» указывает,  что новый виток репрессий начал раскручиваться после убийства С.М. Кирова (названного в тексте «загадочным»). «Высшая точка репрессий пришлась на 1937-1938 гг. По данным историков, за два года были арестованы примерно 1,6 млн. человек, 680 тыс. из них приговорены к расстрелу. Пострадали представители элиты (“старые большевики”, руководители партийных организаций, Коминтерна, хозяйственных органов, верхушка армии). … Но по социальному составу основную массу репрессированных составляли крестьяне, рабочие, мелкие служащие» (114). 

Несколько шире  освещается этот сюжет в учебнике «Просвещения» . В нём также отмечается,  что начало волне репрессий было положено убийством Кирова, в котором Сталин обвинил Зиновьева и Каменева. Но дальше «Большая чистка», которая призвана была, по мысли диктатора, ликвидировать «пятую колонну» в СССР (учебник объясняет и происхождение этого термина), увязывается со сложной международной обстановкой 1937 г. Также рассказывается о «тройках», визировании Сталиным и его приближёнными «расстрельных» списков. Отмечается факт засекречивания этих списков на почти 60 лет (144-145). «Вентана Граф» вводит понятие «Большой террор» и относит его к 1937-38 гг., а также упоминает  о сопротивлении сталинской политике (135-137).

Важнейшей  темой, которой в отечественных учебниках традиционно уделяется значительное внимание, являются Вторая мировой война и участие в ней СССР. Во всех обозреваемых учебниках рассказу о самих военных событиях предшествует краткое описание международной обстановки накануне её. Причём, если (как это показано в данном обзоре выше),  применительно к  Первой мировой войне обязательно изложены её причины,  то применительно ко Второй ни в одном из них  для  этих причин места не нашлось.  По-видимому, традиционное советское видение их уже признано окончательно устаревшим, но новое то ли не выработано, то ли по каким-то причинам признано не годящимся для того, чтобы предложить его школьникам. В результате перед читателем предстает картина, в которой советская политика тех лет не имела никаких иных мотивов, кроме обеспечения собственной безопасности (или «освобождения братских народов»). И с этих позиций довольно сложно объяснить как территориальные приращения, сделанные СССР по итогам Второй мировой войны, так и повышение его международного статуса, превращение в одну из двух мировых сверхдержав.

Значение территориальных приобретений 1939-40 гг. авторы большинства учебников сводят лишь к тому, что  Вермахт испытал задержку, продвигаясь по этим приобретенным территориям в ходе летнего наступления 1941 г. Только лишь в учебнике «Русского слова» оговаривается,  что все эти территории якобы соответствовали российским «геополитическим приобретениям XVIII-XIX вв».

Освещение событий, предшествующих Великой Отечественной войне, начинается во всех учебниках  с рассказа о заключении Пакта Риббентропа-Молотова, значение которого в общем оценивается положительно. Хотя нюансы этих оценок и различаются, иногда добавляются критические ноты: «В самом договоре о ненападении не было ничего предосудительного. Однако все понимали, что он открывал “зелёный свет” для гитлеровской агрессии против Польши, и этим, по мнению ряда политиков и историков, способствовал реваншистским замыслам Гитлера, приведшим ко второй мировой войне» (Дрофа, 140). Все учебники также содержат упоминание о «Катынском расстреле», а то же издание «Дрофы» добавляет, что в 2010 г. Госдума объявила его преступлением сталинского режима. В отличие от «Русского слова», по сути, повторяющего традиционное советское утверждение,  что ввод войск Красной Армии в восточную часть Польши преследовал цель «прийти на помощь» украинскому и белорусскому народам, «Вентана Граф» прибегает к более нейтральной формулировке: «Жители Западной Украины и Западной Белоруссии, за редким исключением, встречали советских воинов как освободителей» (185).

Подобная же «отстранённая» интонация используется при рассказе об аннексии Прибалтики: «Руководители прибалтийских стран были вынуждены уступить этим требованиям» (Вентана-Граф, 187).

Этот же учебник довольно подробно показывает, как происходило ухудшение советско-германских отношений; остальные этот вопрос, по сути, опускают, а «Русское слово» даже не упоминает о таком важнейшем факте, как  визит Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. Касаясь «Катынского дела», это же пособие  сообщает, что ответственность Москвы за расстрел польских военнопленных была признана лишь советским (!) правительством в 1990 г., а его детали до сих пор «вызывают много споров». Таким образом, можно сделать вывод, что учебник издательства «Русское слово» наиболее последовательно отстаивает традиционную, восходящую ещё к советской эпохе, версию начала Второй мировой войны для СССР. Видимо, не случайно среди его авторов присутствует родственник тогдашнего руководителя внешней политики СССР.

Освещая тему подготовки страны к войне с Германией, все учебники подробно рассматривают вопрос о преобразованиях в Красной Армии, принятии на вооружение новых образцов оружия и боевой техники, укреплении трудовой дисциплины. 

К сожалению, как и ранее в случае с Первой мировой войной, авторы всех учебников не нашли возможности коснуться сути механизма формирования массовых армий, процессов их мобилизации и развертывания, лежащих в основе ведения боевых действий той эпохи. Это сильно  обесценивает сами учебные пособия, ибо без понимания основных принципов военного дела едва ли самые многочисленные сообщаемые факты способны «уложиться» в цельную картину. Причём в учебниках истории предшествующих эпох такие сведения, как правило, присутствуют. Важнейшие из них помогают ученику узнать: как комплектовались, как были организованы и вооружены армии Древности, Средневековья и перехода к Новому времени. Но вот применительно к войнам XX века учебники перестают содержать такую информацию. И в этом нет вины их авторов. Причину подобного положения они изменить не в силах и о ней будет сказано в дальнейшем. Этой же причиной обусловлено и то, что информация о создании накануне Великой Отечественной войны новых образцов техники  и вооружения, «вынесших» затем на себе основную нагрузку грядущих сражений, зачастую сводится лишь к их наименованиям да упоминанию фамилий конструкторов (с добавлением эпитетов «талантливый» или даже «выдающийся»), и она выглядит зачастую как чрезмерная, избыточная, мало способствующая пониманию учениками сути вещей.         

На страницах всех разбираемых учебников нашла своё отражение т.н.  «Загадка 22 июня 1941 г.», под которой обычно понимают видение советским руководством ситуации, непосредственно предшествовавшей германскому нападению. Причём лишь «Дрофа» упоминает наиболее скандальную версию ответа на эту «загадку», заключающуюся в некогда нашумевшей «теории Виктора Суворова», о которой вспоминает учебник «Дрофы»: «Возникает вопрос, который вызывает дискуссии историков: было ли неизбежным нападение нацистской Германии на СССР? Выдвигалась и такая позиция: Гитлер якобы вынужден был нанести превентивный военный удар, так как Сталин, в свою очередь, готовил нападение на Германию. Однако в литературе о Второй мировой войне она не была убедительно аргументирована» (153).  

Однако этот категорический  вывод не учитывает тех фактов, которые введены в научный оборот в последние годы и которые не упоминаются ни в этом учебнике, ни в других, являющихся предметом настоящего обзора. Речь идёт о скрытой мобилизации, начатой в последние недели перед войной; о речи Сталина перед выпускниками военных училищ 5 мая 1941 г. Не говорится ни о т.н. «Записке Жукова» от 15 мая;  ни о преобразовании военных округов во фронты за несколько дней до германского нападения. Все эти факты и в этом учебнике, и в  других не приводятся.  По сути дела, изображаемая ими картина сводится к традиционной: «Сталина предупреждали, но он не верил». Вот как выглядит эта мысль в изложении авторов «Вентаны Граф»: «Однако Сталин упорно игнорировал все сигналы о готовящейся агрессии. Он был уверен, что Гитлер не начнёт войну на два фронта. Справедливости ради следует отметить, что сведения разведки были противоречивы и далеко не всегда соответствовали действительности. К тому же германское командование особое внимание уделяло дезинформации» (193). Однако несколькими страницами ранее учебник обращает внимание на призыв Сталина готовиться к немецкому нападению: «Вскоре Сталин заявил: “Теперь Гитлер поставил перед собой цель расправиться с Англией… Но это не главное для Гитлера, а главное – нападение на Советский Союз. Мы всё время должны помнить об этом и усиленно готовиться для отражения фашистской агрессии”» (191). Как следует разрешить возникающее между двумя этими отрывками противоречие – авторы этого учебника, как и всех остальных, представленных в данном обзоре, не поясняют. Но они в обязательном порядке упоминают старый советский миф о том, что «разведка доложила точно, но Сталин игнорировал регулярно получаемые предупреждения». Пожалуй, можно сделать вывод, что удовлетворительного решения «проблемы 22 июня», которое бы опиралось на современное состояние историографии по этому вопросу,  ни один из учебников предложить не смог.

Хронологически и логически связана с предыдущей и другая проблема – о причинах поражения Красной армии в Приграничном сражении.  В её раскрытии также чувствуется влияние старых концепций, восходящих ещё к советским временам. Например, о том, что исход первого этапа войны был целиком и полностью предопределён уже 22 июня в результате  внезапного германского нападения. Тут идут в дело старые испытанные доводы:  про 1200 уничтоженных в этот день советских самолетов (большинство из которых – на аэродромах) и т.д. Впрочем, иногда авторы пускаются в слишком мудрёные, наукообразные объяснения, прибегая к подобным формулировкам: «Упредив советские войска в стратегическом развёртывании, сформировав мощные оперативные группировки полностью боеготовых сил на избранных направлениях главного удара, германское командование создало условия для захвата стратегической инициативы и наступления по всему фронту»  (Русское слово, 196).  Доступным для понимания это пассаж можно признать лишь применительно к профессиональным военным, для школьников же (и даже – для большинства учителей) он явно переусложнён. 

Прослеживается в учебниках и другая тенденция: упоминаемые события или явления никак не поясняются. Так, практически во всех учебниках говорится о том, что с первых дней войны советские лётчики в боях с врагом применяли такой приём, как таран. Но при этом ни сама суть тарана, ни те соображения, которыми руководствовались прибегавшие к нему лётчики,  никак не объяснены.

Ещё один пример. Авторы всех учебников упоминают реактивные установки, получившие у советских воинов прозвище «Катюши». При этом они именуются то гвардейскими миномётами, то реактивными минометами, с неизменной добавкой «легендарные». Но что они из себя представляли, в чем заключался секрет эффективности этого оружия – также ни слова не говорится. Как будто бы их «легендарность» и заключается в таинственности, в невозможности ясного и четкого разговора о них, как о важном материальном факторе исторической реальности. Впрочем, причина, по которой авторы учебников прибегают к подобному стилю изложения, зачастую от них не зависит. Мы также коснёмся её в конце настоящего обзора.

Нечёткость, двусмысленность в формулировках сказывается и в  описании учебниками других событий Великой Отечественной войны.  Например, реакция в Германии на катастрофический для неё исход Сталинградской битвы изданием «Просвещения» описывается так: «Гитлер приказал начать тотальную (всеобщую) мобилизацию, в ходе которой в армию были призваны ещё 2 млн. солдат и офицеров» (Просвещение, ч.2, 47). Эта фраза входит в некоторое противоречие с имеющимся в тексте ранее утверждением о том, что первоначальные успехи Вермахта в войне  с СССР были обусловлены его полной отмобилизованностью; теперь же выясняется, что  она последовала лишь более чем через полтора года. Это противоречие не находит своего разрешения в тексте.

И подобные примеры, когда текст одного параграфа противоречит тексту другого, можно привести ещё. Так, эта же страница содержит фразу, относящуюся к описанию немецкого летнего наступления 1943 г.: «Танковые армии были вооружены новыми видами техники: танками “тигр” и “пантера”, штурмовыми орудиями “фердинанд”, самолётами ФВ-190 и хенкель-129» (Просвещение, ч. 2, 47). В ней многое не соответствует действительности. Так, самолёта с названием «хенкель-129» в природе не существовало (вместо него Люфтваффе использовали самолёт «Хеншель», буквенное обозначение которого выглядело как Hs 129), а «Фокке-Вульф-190» к моменту начала операции «Цитадель» уже почти два года применялся на Западном фронте. Но главное, что в этом пассаже авторы учебника вновь противоречат своим же словам, написанным прежде, в параграфе, посвященном подготовке Германии к нападению на СССР, в котором говорится,  что авиация не входила в штат немецких танковых армий (групп)! Теперь выходит, что входила. Спрашивается: какое же из двух взаимоисключающих утверждений является верным?

Рассмотрим освещение в учебниках такого вопроса, как немецкий оккупационный режим на захваченной советской территории. Прежде всего бросается в глаза большой разброс в цифрах его жертв. Так, по мнению авторов издания «Русского слова», потери советского мирного населения составили 17,9 млн. человек (269).  На страницах пособий от «Просвещения» и «Дрофы» приводятся иные данные: 7 млн. мирных жителей и 4 млн. умерщвлённых советских военнопленных (Ч. 2, с.66)  (202).

Во всех учебниках вводится термин «Холокост», обозначающий политику тотального истребления евреев нацистами. При этом в определении численности его жертв наблюдается некоторая путаница. Так, учебник «Русского слова» в одном месте называет цифру в более 6 млн. чел. (Русское слово, 236), а в другом – 5,7 млн., правда, с оговоркой, что речь идет о тех, кто погиб в концлагерях (268) При этом говорится, что только в Освенциме и Майданеке было умерщвлено 5,5 млн. чел. Надо сказать, что «Русское слово» вообще склонно к завышению численности жертв нацизма. В этом учебнике  утверждается, что за годы Второй мировой войны погибли 8 млн. евреев. «Просвещение» освещает статистику Холокоста несколько иначе: «За первые полгода войны они (немцы) уничтожили до 1,5 млн. евреев, практически каждого второго на территории СССР. Оставшиеся были заключены в гетто, где оказались на грани выживания» (Ч.2.,  28). Причём здесь можно увидеть  противоречие с  предыдущей  фразой: «Евреи, цыгане и другие “неполноценные” народы вообще подлежали полному истреблению».

Касаясь  проблемы коллаборационизма, «Русское слово»  настаивает на том, что в оккупации доля тех, кто сотрудничал с врагом, не превышала аналогичной в других странах.  В этом же учебнике содержится  специальная врезка, оспаривающая мнение о широком размахе репрессий со стороны советской власти в отношении вернувшихся из немецкого плена (Ч.2., 273).

Завершая обзор отражения темы Великой Отечественной войны в учебниках, отметим, что  лишь «Дрофа» обратилась  к вопросу об оценке роли Верховного Главнокомандующего в Победе: «… у Сталина есть военные заслуги, но есть и вина перед страной и людьми… И чего больше – плюсов или минусов, –  каждый решает сам. А что касается большинства историков, то их вердикт известен» (203). Правда, возможности узнать этот вердикт авторы не предоставили, ограничившись общими словами о том, что все участники войны приложили все силы для достижения победы.

При освещении послевоенного периода учебники, помимо рассказов о восстановлении разрушенного войной хозяйства и начале «холодной войны» с США, отмечают такие явления, как постепенный отход Сталина от дел, усиление идеологического контроля за обществом со стороны власти, сдерживание ряда направлений научных исследований, рост числа заключенных в лагерях.

Смерть Сталина освещается в разных учебниках с разной степенью подробности. Если «Просвещение» и «Русское слово» ограничиваются лишь указанием её даты, то «Дрофа» излагает краткую последовательность предшествующих событий, начиная с постигшего вождя инсульта – в основе ее лежит версия, изложенная в мемуарах Н.С. Хрущёва, достоверность которой практически единодушно ставится под сомнение исследователями (224). Учебник «Вентана-Граф» – единственный, который показывает  неоднозначность конкретных обстоятельств, связанных с этим событием: «Сегодня существуют разные версии о его смерти: естественная кончина, убийство, намеренное промедление с вызовом врачей. В любом случае, смерть Сталина была выгодна для многих из его окружения» (Ч.2, 25).  

Говоря о заговоре против Лаврентия Берия, учебник «Просвещения» называет его главой Хрущёва, выражавшего интересы «партийного аппарата, стремящегося сохранить своё главенствующее положение» (115).  «Дрофа» полемизирует с этим утверждением, исходя из того, что в первое время после смерти Сталина преимущественными являлись позиции государственного аппарата, но падение Маленкова означало изменения в балансе разных сил, боровшихся за верховную власть. Падение же Берии (названного самой сильной фигурой среди членов «коллективного руководства»), по мысли авторов этого учебника, было предопределено отсутствием у него сильных союзников в высшем партийном руководстве (226).

ХХ съезд КПСС (и, в частности, завершающая его «секретная» речь Хрущёва) традиционно рассматривается как важнейшее событие в политической и общественной жизни страны. Разумеется, все три разбираемых учебника уделяют внимание этому событию. Однако при этом содержат различия  в нюансах его оценки. Так, в учебнике издательства «Дрофа» в противоречии с фактами подчёркивается, что Хрущёв выступил с критикой Сталина вопреки мнению своих партийных коллег (227). «Просвещение»  цитирует точку зрения самого Хрущёва, добавляя при этом, что этот шаг призван был «спихнуть» на Сталина и Берию все грехи, выведя при этом из-под удара существующую в стране систему (Ч.2, 116). «Русское слово» демонстрирует критическое отношение к данному поступку первого секретаря ЦК КПСС, замечая, что «разоблачение Сталина вело к подрыву веры в советский строй и в стране, и за рубежом» (Ч.2, 23). В этом же учебнике подчёркивается, что, развенчав культ личности Сталина, Хрущёв благосклонно отнёсся к созданию собственного, цитируются при этом высказывания Н.К. Байбакова (29).

В оценках хрущёвской эпохи учебники существенно расходятся. «Просвещение» подчёркивает её позитивные стороны: «Страна находилась в авангарде мирового научно-технического прогресса, первой проложила дорогу в космос, создала предпосылки для реализации смелых социальных программ. Эти показатели дают основания говорить, что 1950-е годы стали временем не только западногерманского и японского, но и советского “экономического чуда”» (Ч.2.,143). «Дрофа» обращает внимание на присущие этой эпохе изъяны социализма: «При освоении целинных и залежных земель в полной мере проявилась бесхозяйственность, свойственная социалистической системе экономики» (232). «Русское слово» придерживается последовательно критической позиции в отношении  периода, когда страну возглавлял Н.С. Хрущёв: «Советские станки, автомобили,  сельскохозяйственная, бытовая, вычислительная техника оказывались всё менее конкурентоспособными. Затормозилось развитие сельского хозяйства в 1959-1964 гг.» (Ч.2, 29). При этом  эпизод отстранения Никиты Сергеевича от власти во всех трёх учебниках освещается немногословно. Только «Дрофа» сообщает, что это произошло на пленуме ЦК КПСС, остальные же лишь констатируют, что утративший популярность среди народа и партноменклатуры, превратившийся в героя шуток и анекдотов лидер был отправлен на пенсию.

При описании феномена «оттепели» все учебники останавливаются на таком знаковом эпизоде, как «дело Пастернака». Издание «Просвещения» замечает при этом, что он продемонстрировал границы допустимых пределов «оттепели» ( Ч.2, 131). «Русское слово», верное своему непримиримому отношению к хрущевскому правлению, подробно излагает перипетии всей этой истории и делает при этом особый эмоциональный упор на несправедливости той участи, которой подвергся писатель ( Ч.2, 38-39). 

Рассказ о приоритете СССР в освоении космоса во всех учебниках также несет на себе черты тенденции, описанной нами ранее и заключающейся в изложении событий без объяснения причин, вызвавших их к жизни. В данном случае она проявляется в том, что описание создания мощных ракет (а также, к примеру, гражданской реактивной авиации) дается вне какой-либо связи с происходящей параллельно гонкой стратегических вооружений между СССР и США. В частности, говоря о советской космической программе, ни один из учебников не указывает на её связь с Холодной войной между СССР и США, находившейся в тот период в полном разгаре, на чрезвычайную важность, которую приобретали в этой ситуации ракетные технологии, и т.д. В результате смысл, ради которого на эти цели выделялись гигантские средства, оказывается полностью скрыт для читателей. Подобную ситуацию можно сравнить с той, когда, рассказывая о поиске морского пути в Индию, положившего начало Великим географическим открытия, учебник ни разу не обмолвится о той ценности, которую представляли для европейской знати азиатские пряности, в поисках которых отправлялись морские экспедиции вокруг Африки и через Атлантику.  К сожалению, структура изложения материала об освоении космоса в современных учебниках по истории России  очень напоминает этот гипотетический пример.

В  завершение этого небольшого разбора рассмотрим, как отражены в учебниках причины упадка и последующего распада СССР. Небольшая временная дистанция, отделяющая нас от этих событий, вкупе с острым интересом, проявляемым к ним в обществе, формируют перед учебной литературой вызов, требующий достойного ответа.  Как же он выглядит на материале  обозреваемых учебников?

Прежде всего, следует отметить, что мотивы случайности, отсутствия объективных предпосылок к тому, что, по словам В.В.Путина, явилось «крупнейшей геополитической катастрофой 20 века», (а тем более – намеренного предательства, приведшего к ней), которые имеют широкое хождение в публицистике, политической полемике и обывательском сознании, в учебниках практически отсутствуют. Все авторы едины в том, что случившееся в 1991 г. стало следствием давно развивавшихся процессов и вовсе не являлось целью проводимых в стране преобразований.

Описание этих процессов начинается, как правило, c изложения судьбы «косыгинской» реформы, которой даются противоречивые оценки: «Косыгинская реформа приносила результаты. …Советская экономика всё больше приближалась к стандартам общества потребления» (Русское слово, Ч.2, 50). «Эта экономическая реформа не достигла желаемых результатов» (Дрофа, 269). Наиболее подробно останавливается на причинах неудачи реформы учебник «Вентана- Граф», в том числе цитируя негативный отзыв о реформах Косыгина стоявшего во главе государства  Л.И. Брежнева: «Ну что он придумал? Реформа. Реформа… Кому это надо, да и кто это поймёт? Работать надо лучше, вот и вся проблема» (Ч. 2, 78-79). 

Во всех учебниках отмечается ухудшение экономических показателей, причем обращено внимание на различные причины этого: «Но уже с девятой пятилетки (1971-1975 гг.) темпы экономического роста неизменно снижались. Во многом это произошло потому, что Советский Союз получил возможности для наполнения бюджета и без реформ: пришла большая нефть Западной Сибири» (Русское слово, Ч. 2, 51).

В учебнике «Русского слова» наиболее бескомпромиссно выделяется  негативное влияние на экономику «косыгинской» реформы:  «Однако для пробуксовки экономических реформ имелись и другие причины. Переориентация предприятий на получение прибыли привела к тому, что они стали повышать цены на выпускаемую продукцию, которые только в машиностроении выросли на треть. Им не выгодно было производить дешёвые товары. В условиях роста оптовых цен государство искусственно сдерживало розничные цены, что приводило к увеличению товарного дефицита. Распоряжаясь прибылью, предприятия всё больше средств пускали на собственные социальные нужды и на повышение зарплаты, а не на инвестиции. Зарплата росла быстрее производительности труда». Вводится и ключевое для позднесоветского потребительского рынка понятие «дефицита»: «главной приметой времени был усиливающийся дефицит предметов народного потребления» (270).

При этом такой значимый фактор, как «теневая» экономика, упоминается в тексте учебников лишь с конца 80-х, в связи с описанием набиравшего силу «кооперативного» движения: «Отсутствие законных источников сырья и других ресурсов вынуждало кооператоров устанавливать связи с теневыми структурами, переориентировать свою деятельность с производственной на торгово-посредническую» (Просвещение, ч.3, 18); «…в результате недостатка товаров и деятельности кооперативов начал разрастаться “черный рынок”» (Дрофа, 289).

Единственный, который уделяет внимание этому явлению ещё применительно к «застойному» периоду – это учебник «Вентана- Граф»: «Ширилась сфера неформальной (теневой) экономики, включавшей всё многообразие некриминальных и криминальных отношений, выходящих за рамки “социалистических форм хозяйствования”. Действующими лицами неформальной экономики являлись многие тысячи граждан, вынужденных в условиях постоянного дефицита прибегать к помощи людей, которые имели возможность доставать модную одежду, обувь, импортную мебель, оказывали услуги по ремонту жилья, транспорта, и т.д. Наряду с традиционным криминалитетом появились его новые формы: фарцовка (перепродажа товаров, приобретаемых у иностранцев), сбыт наркотиков. К концу 1970-х гг. масштабы теневой экономики приобрели угрожающий характер». (Ч.2, 86)

Отдается должное и такому явлению, как милитаризация хозяйства в позднем СССР: «В 1970-е гг. экономика страны была предельно милитаризирована. Наиболее современные производства высокой технологии работали главным образом по военным заказам. Основной продукцией тракторных, автомобильных и вагоностроительных заводов были отнюдь не тракторы и автомобили, а танки и другая военная техника» (Просвещение, Ч.3, 8). Учебник «Русского слова» даже усматривает в этом свои достоинства: «Ценой серьёзного перенапряжения экономики Советский Союз не только достиг военно-стратегического паритета с США, но и получил достаточный оборонный потенциал, чтобы в одиночку противостоять любой коалиции враждебных государств» (Русское слово, Ч.2, 53).

Присутствует в учебниках и упоминание об идейной борьбе в «перестроечном» советском обществе, символом которой стало отношение к фигуре И. Сталина: «Выступления Андреевой и других защитников сталинизма имели под собой определённую социальную основу. Общество оказалось во многом не подготовлено к стремительной и радикальной переоценке ценностей. Обнародование тщательно скрывавшихся фактов вызвало растерянность, душевный надлом даже у представителей более подготовленной к переменам интеллигенции» (Просвещение, Ч.3, 24).

Касаясь вопроса о распаде союзного государства в 1991 г., все учебники придерживаются подчёркнуто нейтрального тона, упоминания о тех или иных фактах и событиях носят безоценочный, объективистский характер. Это относится и к таким историческим фигурам, как М.С. Горбачёв и Б.Н. Ельцин. В тексте содержатся оговорки о том, что оба в своей деятельности старались воплотить собственные представления о благе страны, и т.д. Их личностный и политический конфликт никак не освещается. Видимо, как принято говорить в таких случаях, для более глубоких оценок  этого исторического периода  в рамках школьной программы ещё не пришло время…

Информация об Августе 1991 г. во всех рассматриваемых изданиях подается весьма скупо. Вот типичный пример: «18 августа 1991 г. в Крым, в Форос, где отдыхал Горбачёв, прибыла группа высокопоставленных чиновников. Они предложили Президенту СССР подписать указ о введении в стране чрезвычайного положения. После отказа М.С. Горбачёв был интернирован в своей резиденции» (Вентана-Граф, Ч.2, 129). В описании этого эпизода в учебнике «Просвещения» «высокопоставленным чиновникам» всё же дается некая политическая оценка:  «Намеченное на 20 августа подписание нового Союзного договора подтолкнуло консервативные силы в руководстве страны на решительные действия» (Ч.3, 39-40).

Столь же лапидарно описываются и Беловежские соглашения: «Последний удар по СССР был нанесён 8 декабря 1991 г., когда руководители России, Украины и Белоруссии,…, не ставя в известность М.С. Горбачёва, собрались в Беловежской Пуще под Минском и подписали соглашение о прекращении действия Союзного договора 1922 г. и ликвидации Советского Союза» (Ч.3, 132).

Период независимой Российской Федерации на страницах учебников также освещается весьма кратко, по возможности – без углубления в оценки. Тем не менее, иногда можно увидеть различия в позициях авторов. Например – при описании событий в Москве осенью 1993 г. Вот так они изложены в учебнике «Просвещения»: «…Однако переговоры, начавшиеся 30 сентября,  были сорваны. Политический кризис привел к кровавому вооруженному столкновению 3-4 октября сторонников Верховного Совета и Президента. Согласно официальным данным, в ходе трагических событий погибло 148 человек» (Ч.3, 153). А у «Вентаны – Граф» участники  выступления против Президента уже названы «восставшими» (Ч.2, 51).

Вообще учебник «Просвещения» при изложении событий последнего десятилетия XX века отличает наибольшая краткость и внешняя беспристрастность. Вот что он пишет о Первой Чеченской кампании:  «Занятые политической борьбой российские власти не занимались всерьёз чеченскими проблемами. В декабре 1994 г. в Чечню для восстановления конституционного порядка были введены войска. С этого момента конфликт обострился, боевые действия сопровождались многочисленными жертвами среди российских солдат, чеченских солдат и мирных жителей» (Ч. 3, 154).

О приватизации оставшейся после СССР государственной собственности: «В результате проводившихся в 1995 г. залоговых аукционов крупные государственные предприятия были куплены по символическим ценам, перешли к частным владельцам, которые находились ближе всех к государственной власти. В результате 2/3 национальных богатств страны стали достоянием небольшой групп лиц» (Часть 3, 156).

О президентских выборах 1996 г.: «Чтобы обеспечить победу Ельцина, власть обеспечила беспрецедентную антикоммунистическую кампанию под лозунгом “Голосуй или проиграешь!”… В результате всех этих усилий во втором туре голосования Ельцин одержал победу. Его победа во многом была обеспечена благодаря активной поддержке семи владельцев крупнейших банков России (“семибанкирщина”)». Этот же абзац содержит туманную, но многозначительную фразу: «В 1996-1999 гг. существенным фактором российской политики стало состояние здоровья  Президента» (Ч.3, 158).     

Упомянутые в настоящем обзоре проблемы, которые характерны для действующих школьных учебников, посвящённых отечественной истории ХХ века, имеют общую первопричину, не зависящую от воли их авторов (хотя статус «учебного пособия», присвоенный изданию «Вентана-Граф», дает авторам больше свободы, но в то же время сужает возможности реализации такой книги через торговую сеть). А название данной причины  – «Историко-культурный стандарт». Что под ним понимается? Несколько лет назад наша общественность (как имеющая отношение к школьному образованию, так и не имеющая) горячо обсуждала пожелание Владимира Путина принять т.н. «единые учебники истории». Их противники высказывали аргументы,  сводящиеся к опасениям, что такой учебник станет воплощением единомыслия и идеологической цензуры. Сторонники же «единого учебника» упирали на необходимость сохранения единого образовательного пространства, гарантирующего каждому школьнику, независимо от места его учёбы, единство базовых исторических знаний. Итогом этой дискуссии и стало утверждение концепции Историко-культурного стандарта, под которым понимается перечень фактов, названий, персоналий и т.п. информационных единиц, подлежащих ОБЯЗАТЕЛЬНОМУ упоминанию в каждом учебнике. Поэтому все они  вынужденно включены в  текст любого учебника, вне зависимости от того, насколько тот или иной элемент данного стандарта соответствует авторской концепции. Подобное положение вещей приводит к ряду негативных последствий.

Во-первых, как было сказано выше, необходимость насытить учебник всей предусмотренной Стандартом информацией приводит к тому, что она даётся в самой общей форме, не позволяющей читателю сформировать свои исторические представления на её основе.

Во-вторых, такой перенасыщенный фактами, но при этом не содержащий достаточного их объяснения учебник превращается, по сути, в разновидность справочника. Он уже не может служить  предметом семейного ознакомительного чтения, призванного стать путеводителем по отечественной истории не только для старшеклассников, но и, к примеру, для их родителей. Вопреки стандартному призыву любить историю своей страны, понимать её, предваряющему практически любой существующий учебник, способствовать этому в настоящем виде он не в состоянии, поскольку не может вызывать глубокий, искрений интерес; желание открыть его возникает лишь по необходимости. 

Сегодня ни одна другая область школьных знаний не находится в такой ситуации перманентного реформирования, как знаний исторических. В частности, последнее преобразование предусматривает,  что история ХХ века станет предметом изучения уже не в одном классе старшей школы, а в двух. Однако главная из существующих проблем при этом не только не решается, но даже усугубляется. Она заключается в чрезвычайной перенасыщенности существующей программы. А её усугубление связано с тем, что период истории современности (или, как её традиционно называют в нашей стране, новейшей истории) не может «завершиться». Миновали уже два десятилетия нового, XXI века – и они тоже должны стать предметом если не изучения школьниками, то, по крайней мере, ознакомления. Но входящий в учебную программу материал имеет тенденцию к «разбуханию» не только в силу постоянного расширения хронологических рамок, но и по причине расширения Историко-культурного стандарта. Он постоянно расширяется за счёт деятелей культуры, священнослужителей, других персоналий.

Разумеется, объём учебников ограничен весьма строгими санитарными нормами. Таким образом, в условиях, когда этот ограниченный объем входит в противоречие со всё более и более расширенным содержанием, обязанным «уместиться» в данном объеме, это оборачивается фрагментацией материала, объективной невозможностью насытить его и продемонстрировать связи между единицами информации, заполняющей страницы учебника.

В своё время был предложен иной метод изложения исторического материала, на котором могли бы выстраиваться программы и пособия. Он заключался в перечислении тех спорных тем, (или проблемных вопросов) истории нашей страны, вокруг которых ведутся дискуссии в обществе и в научном сообществе. В этом случае фактов как таковых потребовалось бы перечислять меньше, но они были бы крепче вовлечены в логические связи, их значение стало бы более понятным читателю.  К сожалению, окончательное решение было принято именно в пользу Историко-культурного стандарта.  

 

1812

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь